Адвокат с Лычаковской

Хозяйка покачала головой.

— Мне еще надо думать, чем поужинают дети. Потому что господин Шацкий из-за усилий господина Лапидуса имеет отказ от нескольких больных, способных заплатить за визит. — И уже уходя, бросила через плечо: — Хотя для этого нашему Шацкому не всегда нужен Лапидус. Его Бог послал.

— Почему? — не понял Кошевой.

— Кто бы еще давал ему повод бить баклуши, — эти слова прозвучали уже из кухни.

Йозеф красноречиво развел руки.

— Живем душа в душу. Более двенадцати лет. Шмуль наш второй. Первый ребенок умер на третий день, мы не успели дать ему имя. Эстер с тех пор боялась беременеть, даже плакала. Должны были не раз вдвоем ходить к раввину. И хотя дальше дети пошли нам на радость, отпечаток есть. Порой дает нервам волю.

— Я не обсуждаю чужую супружескую жизнь. Тем более — в доме этих супругов, — сдержанно ответил Клим, дальше не совсем понимая, как стоит себя тут держать.

— Я в выгоднейшем положении. Потому что имею право вспоминать собственную жену в собственном доме. Вы ешьте, Кошевой. Лучше всего делать вот так.

Взяв вилку, Шацкий подцепил кусочек сельди вместе с яблочной подкладкой, положил на мацу, откусил немало, захрустев. Беря с него пример, Клим и сам угостился. Перец добавлял кислоте яблока пикантности, так же как пряности селедочного посола.

Некоторое время мужчины утоляли первый голод.

Первым заговорил Йозеф, перед тем вытерев губы салфеткой:

— Так вот про пани Богданович. Хочу вам сказать, молодой человек, что особа эта очень таинственна. Или, иначе говоря, когда видишь ее впервые, сразу возникает желание разгадать ту самую романтическую тайну. Только вы ошибаетесь.

— Я? Почему я?

— Ладно, не вы. Не только вы, пане Кошевой. Всякий, кто видит пани Магду впервые, — и не знает того, что не дает спокойно спать многим жителям Львова. Ох, как многим! Даже президента города это касается.

— Магда такая опасная?

— Не для всех. И потом, угрозу представляет не сама пани Богданович. Она молодая вдова. Те сильные города нашего, которые считаются с Магдой и не возражают ей, когда эта особа что-то скажет или чего-то пожелает, боятся наследства, оставленного ее покойным мужем. То, прошу очень, истинная бомба. Стоит лишь поджечь фитиль. Все дрожат от мысли, что молодая вдова действительно когда-то сможет его поджечь.

— Все — это кто?

— Перечень людей огромен. Двести с лишним человек, начиная с упомянутого мною уважаемого шановного пана президента города.

Веко Клима сильно дернулось.

— Слушайте, пане Шацкий…

— Мы договорились — не панькаться.

— Ладно. Слушайте, Шацкий, я приехал утром, а такое впечатление, будто прожил тут половину жизни. Слишком много впечатлений для первого дня в незнакомом месте. И эти впечатления уже перемешались. Я устал, правда.

— Охотно верю.

— Поэтому очень вас прошу — не ходите кругами. Прямо скажите, почему Магда Богданович имеет право вот так, запросто, говорить с полицейскими. И влиять на их мнения и решения.

— Не только на полицейских…

— Господи, Шацкий!

Терпение лопнуло — Кошевой стукнул кулаком по столу.

Звякнула тарелка. Йозеф покачал головой, цокнув языком. Из кухни в зал заглянула Эстер.

— Шацкий, ты сейчас во всей своей красе! Ты доводишь своими разговорами до бешенства не только меня! Не забывай, что человек не сидит у тебя в кабинете с открытым ртом, поэтому не может тебе ничего ответить! Этот молодой человек таки имеет острый язык и характер!

— Женщина! — Ладонь Йозефа легла слева, где сердце. — Прошу тебя, женщина, — иди! Уберись, не трепли мои нервы! Мы обо всем договоримся сами!

Эстер гордо подняла голову и снова оставила мужчин одних. За это короткое время Кошевой успел устыдиться и отыграть назад. Веко дернулось еще сильнее.

— Простите. Я не должен был…

— Пустое, — легко поддакнул ему Шацкий. — Новые времена, стремительная жизнь. Нервы. Хотите коротко? Объясню вам так кратко, как могу. В кресло, о котором вспомнила моя Эстер, порой садятся такие люди, которые хотят выговориться. Но не знают кому. Поэтому скромный зубной лекарь у них вроде исповедника. Эстер не права. Когда надо, Шацкий умеет слушать, не только говорить. И вот мои уши слышат такое, чего уши небогатого скромного жида не должны были бы слышать никогда…

— Вы снова за свое.

— Наоборот, я опережаю ваше любопытство. Ведь вы непременно захотите знать, откуда я знаю про все это и даже больше.

— Я понял. Не тяните уже.

Шацкий снова сплел пальцы.

— Магда была замужем за начальником криминальной полиции паном Густавом Богдановичем. Густав Богданович был старше жены на тридцать лет. Когда женился во второй раз, через год после того как сам овдовел, по городу ходили разные слухи. Не столько объясняли решение Богдановича, сколько разбирали намерения Магды. Но отставки начальник криминальной полиции не дождался, умер от апоплексического удара. Вдова лила по нему искренние слезы. Про ее причастность к смерти не позволял себе говорить никто. Тем более, большого состояния после себя Богданович не оставил. Жил в казенном доме. Оставить его за вдовой не могли. Но она имела покровителей, поэтому достаточно хорошо устроилась и до сих пор живет на третьем этаже «Жоржа». Правда, именно сейчас там начали строительные работы, пани нашла временный приют в другом месте. Однако помещения в отеле остаются за ней. Как только все кончится, пани вдова вернется назад.

— Ближе к сути дела, Шацкий.

— Простите, тут все важно. Ну да ладно, вернемся к печальной дате. Итак, вскоре после похорон, — он, выдержав театральную паузу, повторил, — вскоре, пане Кошевой, подтвердились слухи про картотеку пана Богдановича.

— Картотеку?

— Собирал компрометирующую информацию практически на всех. От президента города, депутатов, банкиров и промышленников до прокуроров и судей. Сам-один делать это не мог. Задействовал штат агентов, которые собирали нежелательные сведения по личному распоряжению Богдановича и получали за это дополнительную плату. Они же, кстати, потом и разболтали.

— Искать не пробовали?

— Сначала агентам не поверили. Думали — цену себе набивают при новом начальстве. Но Магда вскоре после смерти мужа, где-то через полгода, дала понять: все у нее. Пан Густав завещал сберечь. Где он прячет все эти папки, что в них такого — не знает никто. Вернее, все, кто фигурируют, знают, потому что рыла, как говорится, в пуху. Еще бы кто не знал о собственных грехах! Она, как вы видели, молодая, здоровая и красивая. Проживет, слава Богу, долго. Поэтому держит в кулачке всех сильных города сего.

Кошевой поскреб затылок.

— Вон оно что выходит… Ей какая польза?

— Всякий, кому Магда скажет, готов выполнить любую ее прихоть. — Йозеф снова развел руки. — Разве не это — воплощение заветных мечтаний каждой женщины? Разве не в этом суть женского счастья? Спросите у моей Эстер, она подтвердит. А за свою жизнь госпожа Богданович спокойна: ее охраняет весь полицейский департамент. В ее смерти, тем более — скоропостижной, вообще никто не заинтересован.

— Почему?

— Потому что все будут подозревать всех. Как после этого жить в одном городе? Нет, пока Магда Богданович живет хорошо и счастливо, все кругом спокойны. Ну, а она не злоупотребляет. Разве иногда может сказать свое слово в магистрате. Повлиять на депутатов. Особенно же любит интересоваться делами полиции… — Йозеф наклонился, понизил голос: — Ходят слухи, пане Кошевой, что она в жизни даже давала начальнику криминальной полиции советы. Большинство из которых были ценными и помогали раскрывать преступления, — он снова выпрямился. — Так что, прошу пана заметить, женщина очень-очень непростая. Имеете к ней интерес, послушайте мудрого жида: держитесь подальше. Ешьте еще селедку. Вкусно же, правда?

Глава восьмая

Меняешь место — меняешь счастье

В тот день Климу пришлось пережить еще одно небольшое приключение.

На фоне всего сложного и невеселого, что произошло в течение первого дня, история не стоила такого внимания. Однако для самого Кошевого и его ближайшего будущего она имела переломное и едва ли не ключевое значение.

Ведь целью переговоров, в которые активно включился Шацкий, стало изобретение Климу крыши над головой.

Двадцатка, выделенная ему от имени полицейской дирекции, обеспечивала одну или две ночи в самом дешевом отеле. Дальше надо было или искать возможность вернуться обратно в Киев, или писать отцу письма с просьбой выслать немного денег, или побираться или разгружать товарные вагоны на железнодорожной станции.

Вариант телеграфировать отцу и просить материальной помощи Клим оставил напоследок, когда другие средства потерпят фиаско. Наняться чернорабочим было в этой ситуации для молодого человека более приемлемым выходом. Отец не очень хотел, чтобы сын убегал от проблем именно в Европу, намекал на иные возможности. Например, уехать на время из Киева и открыть где-то в глубинке частную нотариальную контору. На клеймо неблагонадежного, заклеймившее Клима в столице губернии, где-нибудь в уездном городке вряд ли уж так обращали бы внимание.

Тем более, связи Назара Григорьевича Кошевого давали возможность узнать: переезд Климентия, который, как согласились стороны конфликта, наделал глупостей собственной неопытностью и склонностью к авантюрам, в провинции даже будут приветствовать. Стоит ему осесть где-то в пыльном уезде, обрекая себя на добровольную ссылку, и про «подвиги» со временем забудут. Лет пять такого вот изгнания — и можно смело возвращаться в родной Киев.

Конечно, Кошевой-младший на подобный шаг категорически не согласился. Мысля не только тактически, но и стратегически, Клим просчитал предложенную перспективу на те самые пять лет вперед. И сделал неутешительный вывод. А именно: увязнув в провинциальном болоте, он не сможет быстро адаптироваться в Киеве снова.

Так, двадцатый век, который лишь восьмой год как начался, задал стремительный темп. Пусть с опозданием, но российские губернские города развиваются таки быстрее, чем уезды, где крестьянский образ жизни и мышления не пробьешь даже пушечным ядром, выпущенным с максимально близкого расстояния. В больших городах все идет вперед. Включительно с образованием и техническими практиками. Отсидев свое в затянувшейся извечной аграрной паутиной провинции, к активной жизни Климу возвращаться будет ох как сложно. По большому счету, его будут принимать за деревенщину, который из всех сил стремится покорить город. Не смотря на то, что в этом городе он родился, вырос, получил профессиональное образование и попал из-за него в беду.

Выбирая между окрестностями Приднепровья и восточной окраиной Европы, вполне логично выбрал последнее. И как это будет выглядеть, когда уже на второй день после переезда пошлет отцу проникнутые скрытым отчаянием телеграммы: мол, обокрали, жить негде, человека, на которуго рассчитывал, убили, настроение — хоть вешайся, поэтому пришлите, папа, денег блудному сыну. Нет, уж лучше действительно улицы мести или мешки на станции таскать, чем это.

Интересно, что Шацкий словно прочел печальные мысли Климу, буквально вытащив из него подобные признания.

Особых усилий не прилагал. Кошевому надо было выговориться, Йозеф лишь подтолкнул его. А когда выслушал, время от времени качая головой и привычно цокая губами, решительно встал, в категоричной форме сказав гостю следовать за ним. Из дома вышел, ничего толком не объяснив своей Эстер, только попросил не отказывать никому, кто попросится на завтра. На что жена ответила: постоянная клиентура уже несет свои зубы к Лапидусу. И она сделает все от нее зависящее, чтобы убедить людей в криворукости основного конкурента. Напомнив попутно мужу: клиентуру вернуть обратно возможно лишь при условии, что лекарь будет дома, в своем кабинете терпеливо ждать всех, кому нужна помощь. Если же этого шлимазла никогда нет дома, таким, как Лапидус, даже не надо распускать злых сплетен, чтобы переманить больных в свои кабинеты.

Когда Шацкий привел Клима к знакомому уже дому на Лычаковской, тот удивился.

Возвращаться сюда Кошевой не видел никакой необходимости. Грозный дворник цербером заступил обоим незваным гостям вход, а на Клима вообще смотрел недобрым глазом. Ведь утром этот неведомо кто кричал на него. И он, почтенный страж ворот, которому даже не всякий пан позволит себе перечить, скорее даст крону-другую, дал слабину и побежал выполнять приказ. Встав на смерть, бульбастый вознамерился взять реванш за утреннее унижение — так, по крайней мере, понял его поведение Клим, который прекрасно знал психологию киевских дворников и вовсе не тешил себя иллюзиями, что львовские могут быть иными. Тем более, если они украинцы.

Но Шацкого сопротивление цербера не остановило. Начав скандалить и махать длинными руками перед насупленным дворниковым носом, он таки добился, чтобы тот позвал сюда пана Веслава Зингера.

Кошевого совсем не удивило, что зубной лекарь из бедных Кракидалов знал не только фамилию и имя местного домовладельца, но и лично его самого. Удивление было, когда тот вышел к ним, разнервничавшийся и потный, как утром, разве плешь уже прикрывала ермолка. Из кармашка новенькой жилетки демонстративно вынул позолоченную луковицу часов, щелкнул крышечкой и показал незваным гостям циферблат — мол, нет для них много времени. Клим не понимал, чего хочет от Зингера его проводник. Но Шацкий в тот момент меньше всего считался Кошевым, тут же взял быка за рога:

— Имею к вам серьезное и выгодное предложение, пане Зингер. Давайте пройдем в ваши апартаменты.

— Не буду я идти с вами, господин Шацкий, в свои апартаменты, — уперся домовладелец, даже попытался оттеснить Йозефа брюшком. — Серьезное и выгодное предложение можно выслушать и на улице. Я тут слышу так же хорошо, как в помещении.

Все время дворник нагло стоял рядом, отойдя от небольшой группы лишь на три шага, и не скрывал изрядного заинтересованности разговором.

— Можем и не заходить, — легко согласился Шацкий. — Но все же лучше зайти, пане Зингер.

— Чем же лучше, простите?

— Двери закрываются. Нет посторонних ушей. Разве вы действительно хотите, чтобы при нашем деловом разговоре присутствовал ваш дворник?

Поняв намек, Веслав Зингер шугнул хитреца, и бульбастый, глянув неприязненно уже на Шацкого, убрался в глубь двора.

— Теперь я вас внимательно слушаю. Только недолго, господин Шацкий.

— Очень коротко, господин Зингер. — Лекарь деловито потер свои широкие ладони. — Вы уже решили, что будете делать с квартирой, где произошло сейчас страшное бедствие?

— Полиция ее обследовала. Там остались вещи несчастного пана Геника. И если их никто не затребует, закон позволяет мне за некоторое время или взять их себе, или — продать, но наперед все равно забрать себе, — охотно пояснил домовладелец. — Есть еще разные полицейские процедуры. Но, думаю, это уже второстепенное, если не третьестепенное.

— Кто может претендовать на имущество покойника, пане Зингер? — В этом невинном вопросе Клим почувствовал едва заметный подвох.

— Насколько мне известно — никто, — спокойно ответил тот. — Пан адвокат квартировал у меня три последних года. Ничего не слышал про его семью и тех, кто мог бы стать прямыми наследниками. Знаете, ценных вещей у несчастного не так много. Одевался хорошо, обшивался у лучших портных, следил за модой. Публичная личность, должен был иметь приличный почтенный вид. И, кроме одежды и нескольких пар обуви, не знаю, что ему принадлежало. Печатная машинка разве… Видел еще у него прекрасные золотые часы, настоящий швейцарский брегет. Раньше хвастался «адриатикой», тоже неплохая швейцарская мастерская. Но менее года назад пан Геник сменил марку. И, простите, шановне панство, таки имел настоящую вещь! Жаль, что исчезла…

Клима будто что-то подтолкнуло изнутри.

— Золотые часы исчезли? Из квартиры?

— Почему вас это так взволновало, шановний? — подозрительно прищурился домовладелец.

— Пан Сойка ценил дорогие и точные часы, — пояснил Кошевой. — За то время, что мы не виделись, он привычек не поменял. Но когда все бегали за полицией, я осмотрел квартиру. Присутствовал при обыске, да вы тоже были там, пане Зингер. Часов, про которые вы упоминаете, не нашли ни в кармане покойного, ни в ящике, ни на столике у кровати в спальне.

— Пана адвоката убили и ограбили. Полиция уже поставила меня в известность. И я в ближайшее время пожертвую денег «Леви Израэль», благо, синагога на нашей улице. Не хотелось бы иметь сомнительную репутацию домовладельца, у которого жильцы накладывают на себя руки, совершая грех самоубийства.

— Вот вы сами и подошли к главному! — Шацкий снова потер ладони. — Забудьте про «брегет», его все равно нет. Костюмы и прочие мелочи вместе с чемоданами вам действительно удастся спихнуть кому-то с выгодой для себя. Пане Веслав, мы же с вами давно знакомы: без выгоды для себя вы не делаете ничего, и это очень мудро, иначе это против заповедей Божьих. Иудеям Господь наш завещал заботиться прежде всего о собственной выгоде. Только так все вокруг нас будут жить хорошо и не посягать на наш покой. Имеем выгоды — можем ими щедро делиться. Пока так есть, никто из умных людей наш народ не будет дергать, потому что чужие мы на свете этом, везде гости, пане Веслав…

— Хватит уже квохтать, господин Шацкий! — Домовладелец начал раздражаться, и Клим его прекрасно понимал: сам не далее как несколько часов назад позволил себе сорваться, когда Йозефова болтовня начала бередить самый мозг. — Что за манера у вас начинать дела издалека! Намекали на выгодное предложение, так говорите уже, я готов слушать!

Шацкий выставил перед собой руки, широко растопырив ладони:

— Но-но, пане Веслав! Я лишь подвожу вас к принятию верного решения! Вы справедливо радуетесь тому, что пан Сойка погиб насильственной смертью. При других обстоятельствах вы не могли в ближайшей перспективе выгодно сдать освободившиеся апартаменты из-за досадных обстоятельств. Кто захочет жить в доме самоубийцы? Я верно рассуждаю, пане Зингер?

— Абсолютно правильно, пане Шацкий. Так, словно всю жизнь администрировали доходные дома.

— А кто захочет жить в квартире, где произошло убийство? — выпалил Йозеф, лукаво глянув на домовладельца. — Улица Лычаковская довольно престижна для проживания. Тут селятся, гонясь за статусом, и пан Геник определенный вес имел. Только это кровавое приключение негативно повлияет на стоимость апартаментов, пане Зингер, разве не так? Заодно это скажется на репутации вашего дома в целом. Вам придется снижать арендную плату, чтобы поощрить жильцов. Это не понравится вашим шановним коллегам — они немедленно напомнят, пане Веслав: вы конкуренты, если станете сбивать цену. Ясно? Вы ее опускаете — а они же будут думать, что сбиваете! Своими действиями вы создадите эффект карточного домика, должны понимать это.

Шацкий говорил, а Зингер мрачнел после каждого его слова. Когда лекарь триумфально завершил небольшую речь, лицо домовладельца стало совсем серым. А капельки пота, которые он время от времени вытирал, покрыли его. Кошевой почувствовал — приближается кульминация.

— Чего вы хотите от меня, пане Шацкий? — голос домовладельца звучал глухо.

— Спасаю вашу прибыльное дело и репутацию, — скромно сказал Йозеф, ступил чуть в сторону, кивая на Клима. — Привел вам достойного человека, который, так сказать, сбалансирует ситуацию.

— Каким образом?

— Вы поселите пана Кошевого в бывших апартаментах пана Сойки. И пока он тут будет обживаться и становиться на ноги, вы с пониманием будете относиться к задержкам квартирной платы. Да и вообще, учитывая обсужденные нами обстоятельства, плату вы могли бы для пана адвоката Кошевого снизить. Конечно, не навсегда, а на согласованный заранее срок. Соглашайтесь, пане Зингер. Лучшего предложения по этим апартаментам вам не сделает сейчас никто.

Домовладелец помолчал, посопел. Пот вытер уже не платочком, а рукавом сорочки. Для чего-то поглядел на свои часы. Наконец буркнул:

— Мы с вами не на Краковском пане, господин Шацкий. Нечего торговаться.

— Разве я торгуюсь, пане Веслав? — искренне удивился Йозеф. — Чтобы я умел делать гешефт, рвал бы людям зубы?

— Вы занимаетесь не своим делом, — процедил Зингер.