Адвокат с Лычаковской

— Так вот, не своей. Потому что с вашей договоренности с новым квартирантом, паном Кошевым, не получу-таки никакой маржи. Вы же знаете, Шацкий дает советы ценные, уместные и бесплатные. За что получает часто от своей дорогой Эстер. Так как? По рукам? Соглашайтесь, пане Зингер…

Они еще какое-то время пререкались, но скорее для порядка. Результат — Клим получил от домовладельца ключ от квартиры на втором этаже, которую еще утром занимал Евгений Сойка. С обещанием ничего из вещей покойного не трогать. И если где-то вдруг найдется золотой «брегет» с гравировкой внутри крышки или другие ценные вещи — передать находки Зингеру как возмещение убытков. Все формальности, которые узаконивают проживания Кошевого в квартире убитого Сойки, решили уладить позже.

Домовладелец даже любезно взял эти хлопоты на себя. Клим не местный, ему сложно разобраться в здешних обычаях с первого раза. Еще и Шацкий чуть ли не силой заставил пана Зингера хорошо поблагодарить обоих — помогли решить достаточно сложную проблему. Климу же объяснил его новое положение кратко и емко, одним предложением:

— Мешане мокім, мешане мазл, — тут же растолковав: — У нас так говорят: меняешь место — меняешь счастье. Верно, пане Зингер?…

…И вот теперь, когда Кошевой начал понемногу обживаться на новом месте, Йозеф взял себе за труд наведаться к нему вечером накануне похорон Сойки, чтобы сообщить время и место.

Конечно, если Клим собирается проводить товарища в последний путь. И если бы у Кошевого были другие дела, он все равно выбрался бы на похороны.

Хотя, честно говоря, кладбищ не любил — некрополи грусть навевали.

Глава девятая

Откровения после похорон

До окраины, где раскинулось Лычаковское кладбище, можно было подъехать на трамвае.

Но Клим решил прогуляться пешком. Тем более, что дорогу уже изучил и знал, как добраться Лычаковской до улицы Святого Петра, где величественная арка с острыми готическими шпилями открывала путь к некрополю. За те несколько дней, что жил во Львове, Кошевой убедился: его новый приятель Йозеф Шацкий — таки вездесущий. Поэтому не удивился, когда тот накануне появился на квартире покойного Сойки лично с уведомлением, где и когда хоронят адвоката.

Проводить адвоката Сойку в последний путь пришло не так много людей, как думал увидеть Клим.

Но зацепило его даже не это. Никогда не мог подумать, что придется когда-то учитывать вероисповедание новопреставленного и учитывать церковь. Привык к тому, что в Киеве и других малороссийских губерниях покойников отпевают в православных церквях. Исключение — евреи, которые ограничивались полосами оседлости, в них хоронили по иудейским традициям. Выкрестов Кошевой во внимание не принимал, считая их такими же православными, как и сам.

Но службу по Сойке отправили в костеле.

Из чего Клим сделал единственный верный вывод: бывший киевский адвокат обратился в католическую веру. Иначе бы Сойку не отпевали в костеле Петра и Павла, принадлежавший, как пояснил Йозеф, к римско-католической конфессии. А так — похоронили, еще и на престижном поле. Впрочем, Кошевой узнал — иначе быть не могло. Выгодные места для последнего упокоения принадлежали всем, кто жил на Нижнем Лычакове.

Саму процедуру прощания не затягивали. Наоборот, держась в отдалении, стараясь ни с кем не контактировать, Кошевой заподозрил: Сойку хоронили немножко быстрее, чем положено в таких случаях. Когда приблизился, чтобы и самому проводить того, кто его не дождался, в последний путь, боковым зрением уловил на себе несколько любопытных взглядов. Не подал вида, бросил горсть земли, положил цветы и пошел к выходу с чувством выполненного долга. Но Магда Богданович, вся в черном, с прикрытым паутинкой траурной вуали лицом, все равно покинула скорбное место раньше. Перед тем успела перемолвиться несколькими словами с панами, что тоже провожали Сойку, одного еще и легонько тронула за руку.

На чужом шахматном поле среди незнакомых королей, королев, офицеров и слонов Кошевому не оставалось ничего иного, кроме как тренировать мозг гимнастикой и делать в уме различные предположения. Понимал: адвоката Сойку знали во Львове, и репутацию тут он имел неоднозначную. Что ж, киевский период жизни Евгения Павловича так же не усеян розами, были на нем свои тернистые кущи и непролазные кусты.

Тем более беспокоило и настораживало Клима небольшое количество тех, кто нашел время прийти на похороны. Сюда прилагалось другое противоречивое обстоятельство: криминальная полиция настойчиво пыталась подать смерть Сойки как самоубийство, что означало, среди прочего, невозможность отпеть грешника по церковному обряду и, само собой, упокоить на дальних полях Лычаковского или какого-то другого кладбища. Не забывал: именно его показания подтолкнули загадочную и влиятельную Магду Богданович заставить следователя дать делу ход. Все же, эта молодая женщина имела какой-то личный интерес в надлежащем расследовании.

Между ними что-то было? Еще до близкого знакомства с Шацким подобная версия имела право на жизнь. Хотя когда Клим работал у Сойки помощником, не замечал за адвокатом чрезмерного влечения к женщинам. Конечно, противоположный пол его интересовал. Кошевой знал про регулярные визиты Евгения Павловича как в дешевые бордели на Ямской, так и в частные салоны, где дамы классом выше принимали постоянных клиентов индивидуально. Однако тесных, личных, действительно любовных отношений адвокат ни с кем не поддерживал. Даже избегал их, по крайней мере такие выводы делал его молодой помощник. Нет оснований считать, что, перебравшись шесть лет назад в Европу, пан Сойка свои привычки, пристрастия и взгляды кардинально поменял.

Разве перешел в другую веру — но и тут все не слава Богу. Потому что Клим, вспоминая все свое время, проведенное рядом с Евгением Павловичем, не мог положить руку на сердце и искренне признать: Сойка действительно был при жизни верующим человеком. Наоборот, вероисповедание для него значило очень мало, а церковные праздники он не отмечал, а отбывал, словно тяжелую, ненужную, неинтересную, но все же обязательную повинность. Поэтому если Сойке — подданному Его Величества Николая Второго — было все равно, какому Богу молиться и молиться ли вообще, то, поменяв царя на императора, безразличное отношение к церковным конфессиям он не изменил.

Рассуждая так, Кошевой неспешно вышел через арку на улицу. Шацкий маячил на противоположной стороне, терпеливо ожидая его возвращения. Так же не спешила уезжать отсюда и Магда. Ее экипаж стоял немного ниже, молодая женщина расхаживала по тротуару, кого-то ожидая. Остановившись, Клим приподнял шляпу, изображая легкий поклон. Бессмысленно делать вид, что они не знакомы. В ответ Магда качнула знакомым уже веером, не обнаружив более никакого интереса. Нет, решил Кошевой, тут не любовь, даже не грешная тайная страсть. У этой аристократки, которая держит в коготках чуть ли не весь влиятельный Львов, не может быть ничего такого с мужчиной, который воспринимал женщин исключительно как проституток, дорогих или дешевых. Пани Богданович вряд ли продает себя, пусть за большие деньги — эта вдова совсем не бедствует и может иметь все, на что кинет взгляд. Похоже, и положением своим злоупотребляет не так часто.

Только…

Сойка, при всем уважении, слишком мелок для ее величия, запросов и масштабов.

Разумеется, между ними явно имели место отношения. Точно не близкие — да или деловые? К услугам вдовы начальника департамента криминальной полиции наверняка предоставляются лучшие львовские юристы. Из породы тех, с кем лучше не иметь дело, сдаваясь сразу, потому что все равно рога обломают, раньше или позже. Адвокат Сойка, при всем Клима к нему уважении, вряд ли принадлежал к людям одного с Магдой круга.

И все же молодая вдова взяла на себя хлопоты, беспокоясь о похоронах пана Геника…

Погода в этот день стояла совсем не траурная. Жара, которой отличились несколько предыдущих дней, сейчас спала. Ласковое солнышко, легкий ветерок, июль в самом разгаре. Не зная, чем занять себя теперь, но и не видя нужды дальше стоять тут, Клим дождался, пока мимо проедет коляска, поправил шляпу, ступил на мостовую, вознамерившись пересечь улицу и присоединиться к Шацкому.

— Пане Кошевой!

Кричали не так уж громко, но достаточно для того, чтобы Клим услышал и оглянулся. Позади него, у кладбищенских ворот, стояла небольшая мужская группа. Этих трех он уже заметил на кладбище, у разрытой могилы, они тоже держались отдельно от других. Клима позвал статный пан в темном костюме, круглой шляпе с чуть загнутыми вверх полями, элегантно постриженной бородкой и полосочкой усов. На рукаве траурная повязка, но вид мужчина имел совсем не скорбный.

— Вы меня? — на всякий случай переспросил Клим, хоть и понимал, как глупо это прозвучит.

— Не удивляйтесь, мы знаем вашу фамилию и кто вы.

Незнакомец отделился от своих, приблизился, протянул руку, которую Кошевой машинально пожал, почувствовав — а рука у того, что твой камень.

— Адам Вишневский, инженер, — мужчина коснулся края шляпы. — Позвольте пригласить вас на траурный обед. Мы знали покойного. Вы тоже его давний знакомый. Помянем по христианскому обычаю.

— Но я…

Веко снова предательски дернулось.

— Не волнуйтесь, — тонкие губы Вишневского обозначили улыбку. — И не горюйте. Вас рекомендовала пани Богданович, что для меня и моих коллег очень много значит. С вами стоит иметь дело, потому что пани Магда никогда ничего не говорит зря.

— А какое дело, позвольте спросить, панство хочет иметь со мной?

На противоположной стороне улицы Шацкий делал совершенно непонятные знаки, даже не смотря на то, что наверняка привлекает к себе внимание.

— Прежде всего, мы познакомимся ближе. — Вишневский убрал улыбку. — А вообще, нам есть о чем поговорить. Точнее, нам есть что сказать вам. И вы должны это выслушать, если хотите задержаться тут, во Львове, и начать какие-то дела. Да и обедать время, вы так не считаете?

Тем временем один из товарищей Вишневского уже помогал Магде сесть в экипаж — молодая женщина опиралась на его руку. Другой жестом подозвал к себе открытый фаэтон, который давненько уже стоял поодаль.

— Мы поедем в нем. Пани Богданович — за нами. Прошу, пане Кошевой. Кажется, Климентий, я правильно назвал имя?

— Лучше Клим, так короче.

— В таком случае — прошу, прошу садиться, Климентий.

Название ресторанчика на улице Армянской он не задержал в памяти.

Это сейчас не важно. С такими доходами, которые имел Кошевой, ходить по ресторанам придется не скоро. Хоть сюда, хоть куда угодно. По всему было видно, его новые знакомые ходят сюда часто — распорядитель вышел лично. Поздоровался уважительно, но без лакейства, привычного в подобных случаях в ресторациях не только Киева, но и всюду в Российской империи. Сразу провел в отдельный кабинет, где уже накрыли, хоть с виду скромно, но — прилично. Машинально посчитав приборы, Клим насчитал пять, и простой вывод пришел тут же: обед заказан заранее, за стол садится точно пятеро, а следовательно, его присутствие компания согласовала между собой с самого начала.

Вряд ли должен быть кто-то другой, однако не пришел — и решили попутно пригласить Кошевого, который во Львове всего-то лишь третий день.

Это могло означать лишь одно: скромная Климова персона солидных и, несомненно, влиятельных горожан заинтересовала. И точно не обошлось без рекомендации Магды Богданович: кроме нее, с киевским адвокатом никто еще не знаком. Осталось понять, благодарить молодой, строгую и загадочную пани за такую честь или, наоборот, она сейчас создает гостю еще больше проблем, чем он имеет теперь.

Она зашла последней. Легким движением подняла вуаль, тогда скинула шляпку, примостив ее на специальной полочке. Мужчины дождались ее, и только после того, как Магда сделала будто невинный, а на самом деле — значимый жест веером, начали рассаживаться. Инженер Вишневский, который стоял к ней ближе всего, предусмотрительно подвинул стул с невысокой изогнутой спинкой, чтобы женщина села, уселся рядом. Место, которое осталось для Клима, или случайно, или — что вероятнее — по совместному замыслу, позволяло ему сидеть якобы в главе стола, возглавляя его, и в то же время Кошевой оказался под прицелом четырех пар внимательных глаз.

— Шановне панство позволит мне начать? — ровным голосом спросила Магда и, получив в ответ молчаливое согласие, повела дальше: — Пане Адасю, прошу позаботиться об обществе.

Вишневский встал, подхватил графин с коньяком, наполнил рюмки. Его любили не все: молодая вдова и толстый лысый пан с закрученными напомаженными усами пили рябиновую наливку. Кроме напитков, на столе стояли две тарелки, на которых были бутерброды со шпондером (свиным боком) и печеночным паштетом, мелко перетертой тушеной свеклой, от которой слегка отдавало хреном, картофельные пляцки (печенья из сладкого сдобного теста). Вкусно, совсем не подходя к невеселому моменту, пахла свежая, еще дымящаяся, порезанная аккуратными ломтиками кишка. Названия этих блюд Кошевой уже успел изучить, бродя вчера по Львову и просматривая различные меню — искал, где можно с экономией перекусить.

— По христианской традиции, помянем того, кто предстал перед Всевышним, — молвил Адам.

Все встали, выпили — мимо внимания Клима не проскочило, что Магда не пригубила, а опорожнила свой стакан до дна, — после этого немного помолчали, сели, некоторое время отдавали должное блюдам. Причем Вишневский заботился о Магде на правах мужчины, который сидел по правую руку. Кошевой наконец получил возможность утолить голод, потому что эти дни недоедал, но старался, чтобы это не бросалось в глаза. Кажется, его хороший аппетит никого из присутствующих не интересовал. Ножи и вилки довольно скоро перестали бряцать, Адам промокнул салфеткой губы, откашлялся:

— Панове, имею честь теперь уже в спокойной обстановке и теснейшем обществе рекомендовать Климентия Кошевого, нашего гостя из Приднепровской Украины. Он знал покойного… гм… погибшего дольше нас и случайно стал свидетелем трагических событий.

— Участником, пане Вишневский, — отметил толстый.

— Благодарю, пане Попеляк, — кивнул инженер. — Так вот, меня вы уже знаете, пане Кошевой, пани Магду — так же. Пан Януш Попеляк — редактор нашей муниципальной газеты. Можно смело сказать, он является голосом президента города. А пан президент, в свою очередь, прислушивается к мнению пана Попеляка. Потому что издание, которое он имеет честь возглавлять, все ж собирает и показывает городским властям мнение того самого народа, который эту власть выбирает. Наконец, пан Казимеж Моравский, советник городской рады, и можете поверить мне на слово — совсем не последний человек, который принимает важные решения тут, во Львове. Все мы так или иначе знали не только вашего коллегу пана Сойку. Деятельность, в которой он был замечен в последнее время, нам так же ведома.

— Для того мы и пригласили вас! — выпалил пан Моравский, высокий брюнет в круглых очках, немного запинаясь. — Вы должны знать все! Вы должны понимать, шановний, с кем едва не связали свою жизнь тут!

Магда легонько постучала ножом по стенке бокальчика.

— Пане Казик, очень прошу вас. Мы пригласили пана Кошевого помянуть пана Геника. А не устраивать тут и сейчас судилище над погибшим. И ваш резкий тон, пане Моравский, выглядит, учитывая все, что происходит, недопустим.

— Простите, пани Магда, — быстро согласился советник, кивнув. — Тем не менее, я имею желание предостеречь нашего гостя от продолжения дела, в которое достаточно сильно втянулся Сойка. Что, кстати, и могло стоить ему жизни.

— Могло, — согласился Вишневский. — Только следствие ведет полиция. Насколько я знаю, Ольшанский — следователь с опытом. Дело под личным надзором комиссара Новака. А значит, есть надежда на достаточно скорое установление истины. Кстати, шановне панство, пан Моравский косвенно, но все же прав, когда предположил — адвоката Сойку погубило в конечном счете то, чем он занимался.

Теперь откашляться, чтобы таким образом попросить слова, пришлось уже Климу.

— Прошу прощения, но вы тут говорите между собой. По крайней мере мне так сдается. — Его никто не прервал, четыре пары глаз смотрели с интересом. И он повел дальше, каждым словом прибавляя себе уверенности: — Судя из услышанного, к Евгению Сойке ни один из вас хорошо не относится. Тем не менее, вы были на похоронах. Проводили его в последний путь. Поминаете и пригласили совсем незнакомого человека в свою уважаемую компанию. Не думаю, что наша встреча тут и при таких обстоятельствах — лишь формальность.

— Вы правы, — согласился инженер. — Благодаря вам смерть пана Геника не удалось списать на самоубийство. Что, между прочим, устроило бы и криминальную полицию, и читателей газеты пана Попеляка. Хотите ясности и откровенности? Прошу очень, у нас свободная страна, имеете на это право. Согласны, что своим быстрым освобождением из полиции обязаны вмешательству всеми нами уважаемой пани Магды?

Клим перехватил ее взгляд. Любопытства уже не видел, она следила за разговором с легким азартом, который выдавал блеск глаз.

— Я еще плохо знаю местные законы, пане Вишневский. Однако я знаю законы. Очевидно, что моей вины в гибели адвоката Сойки нет. Так вот, на волю я бы вышел рано или поздно, это лишь вопрос времени.

— Не только, — снова вмешался Моравский. — Криминальная полиция могла передать вас коллегам из секретной. Дальше за вас могла взяться даже военная контрразведка. Ведь вы — иностранец, приехали с неизвестной целью к Сойке из России…

— Я из Украины, — напомнил Кошевой. — Или, если вам так удобнее, можете употреблять термин «Малороссия», официально принятый у меня на родине. Только Россией город Киев никогда не был.

— Хватит вам, — отмахнулся Моравский. — Мы тут говорим не про геополитику, разрази ее гром! Ваша провинция в составе Российской империи. Поэтому вы, оказавшись не в тот час и не в том месте, могли рассматриваться нашими коллегами из контрразведки как российский шпион. Приехали установить тайный контакт с лицом, подозреваемым в сотрудничестве с российской агентурой. Вмешательство пани Магды от такого досадного приключения вас уберегло. Ясно ли я высказался, достаточно ли четко? Или вам уже совсем разжевать?

У Клима перехватило дыхание.

Враз почувствовал себя не просто безоружным перед вражеским нашествием — унизительно голым, совершенно беззащитным. Захотелось прикрыть срамные места, съежиться, развернуться бочком и неуклюже бежать прочь, подальше отсюда. Пусть считают каким угодно трусом, к подобной напасти Кошевой не был готов.

Адвокат Евгений Сойка — российский агент.

Не зная, как на это реагировать и нужна ли реакция вообще, Клим замолчал, не имея никакого желания говорить о чем бы там не было. Это не прошло мимо внимания собрания. Компания переглянулась. Магда качнула веером в сторону редактора Попеляка, а инженер Вишневский наполнил бокалы, но не приглашал, лишь пригубил свой. Советник взял с него пример, другие своих не трогали. Промокнув губы, инженер прокашлялся:

— Пане Кошевой, все присутствующие знают и понимают то, что вряд ли так уж интересует извозчика, дворника, официанта, лавочника, сапожника, портного, парикмахера. Так же не переживают об этом лычаковский батяр, вор из Клепарова или торговец с Краковского базара. Возможно, определенные настроения все эти и другие не упомянутые мной граждане, вплоть до последнего бродяги, таки испытывают. Однако не в полной мере понимают опасность, которая уже давно не теплится, не в зародыше, и которую следует воспринимать достаточно серьезно. Пан Моравский имеет немало хороших знакомых среди депутатов Галицкого сейма. Поэтому прекрасно знает, какие силы сейчас, после русской революции, собираются там и уверенно поднимают голову. А пан Попеляк чуть ли не в каждом номере своей газеты пишет колонку, где бьет тревогу. Однако что-то заслоняет людям глаза и закладывает уши. Пусть бы не слышали проб пана Януша — но не слышат и выстрелов!

— Выстрелов? — переспросил Клим.

Но не потому, что не расслышал. Чтобы не молчать, потому что дальше почувствовал себя голым, беспомощным, уязвимым и чужим, как никогда. Веко дергалось сильнее, чем обычно.

— Именно так! — вступил Попеляк, подавшись вперед. — Во Львове стреляют! Сегодня неделя, как огласили приговор Сичинскому, приговорили к смертной казни. Адвокат подал апелляцию, и что-то мне подсказывает: вывернуться им удастся. Между прочим, защищал убийцу, по некоторым данным, ваш коллега, Сойка…

— Стоп! — Кошевой прервал его, как бы невежливо это ни выглядело. — Подождите. О ком мы говорим? Я действительно не знаю, что происходит тут. И к каким таким сомнительным делам оказался причастным убитый Сойка. Расскажите, может, лучше буду понимать. Вот кто он такой, этот Сичинский?

— Верно, панове, — слова Магды прозвучали, как замечание. — Мы пригласили нашего гостя на разговор, чтобы он понимал, что происходит, от чего следует держаться подальше и как следует себя вести. Поэтому, пожалуйста, начните с самого начала, пане Попеляк.

— Вас никто не запугивает, — поспешно вмешался Вишневский. — Слово чести, только прошу пана не обижаться, сама по себе ваша персона не столь интересна для каждого из нас. Лишь добрая воля пани Магды, которой вы после короткой встречи в полиции стали чем-то симпатичны, свела нас всех тут вместе. Чтобы, если выйдет, уберечь от большей беды, чем вы уже имеете.

— Вы сейчас о чем?

— Вы в чужом городе. Единственный человек, которого вы тут знали, убит при загадочных обстоятельствах. Он имел не лучшую репутацию, потому что защищал бомбистов, террористов и грабителей, которые выдают свои преступления за борьбу за идеи равенства и братства и действуют во имя объединения русского народа. Пан Геник последние годы обслуживал как юрист преимущественно так называемых москвофилов. Именно их нынешнее представительство в Галицком сейме лично я, неравнодушный к политике человек, считаю достаточно критичным.

— Не только вы, — отметил со своего места Моравский. — Пане Кошевой, лично я ничего о вас не знаю. Но, поверьте мне, достаточно хорошо ориентируюсь в ситуации, которая сложилась там, у вас, в российской провинции. Киевская губерния, не сердитесь, такая же провинция во владениях царя Николая Второго, как наше Королевство Галиция и Лодомерия — восточная окраина владений императора Франца-Иосифа. Австрийская власть, то есть Вена, давно стремится, чтобы национальные беспорядки, которые имеют место тут, переместились ближе к Киеву. Пусть русины[34] колотятся лучше под носом у царя Николая. Я прекрасно знаю взгляды этой общины. Киев, как пишут, должен стать центром притяжения украинского национального движения. Напоминаю, это цитата, пане Кошевой. Поэтому лучше бы боролись за свои права где-нибудь, в том же Киеве. Это уже не цитата, исключительно мое мнение. Чтобы вы знали, — советник подался вперед, понизил голос, словно раскрывая страшную тайну, — это самое политическое движение на вашей Великой Украине поддерживают финансово различные организации отсюда.

— Какие?

— Австрийские. И даже польские. Не сильно афишируя это, конечно. Кажется, правительство пана Столыпина не так давно начало закручивать гайки различным национальным движениям и объединениям, и украинским перепадает немало, верно?

Не желая вступать в объяснения, тем более что тем самым мог невольно выдать нежелательные в этой компании собственные тайны, Клим ограничился кивком. И все же не сдержался:

— Извините, панове, дальше не понимаю, о чем идет речь. Вы, еще раз простите, перепрыгиваете с пятого на десятое.

— Так, панове, — снова вставила Магда. — Вы еще больше путаете нашего гостя. Пане Моравский, в Ратуше на заседаниях вы выступаете значительно лучше.

— Я хочу сказать, пане Кошевой, что российская власть явно, но чаще — негласно, поддерживает тут, во Львове, и в целом на значительной территории Галичины очень схожие процессы. Австрийской власти, Галицкому сейму и раде города Львова выгодно, чтобы активность русинской сознательной общины распространялась на ваших землях. Власть же российская будоражит тут тотальное московство. Знаете их лозунг — не новый, однако актуальный? Лучше утонуть в российском море, чем в польской луже!

— Даже так? И эти идеи свободно высказываются?

— Свободная страна! — картинно развел руками Моравский. — У них есть свои газеты, клубы, партии. Они объединяются вокруг православной церкви, и запретить это нельзя. Пана Сойку не хоронили на православном кладбище, потому что он перекрестился в римско-католика. Говорят, вскоре после того, как перебрался сюда. Однако, хочу вам сказать, для него и таких, как он, церковь имела в жизни наименьшее значение. Похоже, он просто собирался ассимилироваться тут, во Львове, так глубоко, как сам сможет. Тем более что принадлежность к иному, нежели его друзья-москвофилы[35], приходу формально указывало на дистанцию, которая была меж паном Геником и сторонниками русского царя-освободителя.

— И подчеркивала независимость и неангажированность самого адвоката, — добавил Вишневский. — Мол, он не имеет отношения к партиям и движениям, замешанным на русском православии.

— На самом деле эти панове с верхушкой в Русской Раде в последние годы заметно затихли, — сказал Моравский. — Деятельность не свернули. Дальше говорят про то, что русские, украинцы и галицкие русины — один единый братский народ. Разницы между ними нет, и объединит их всех царь-батюшка, — это советник сказал на ломаном русском, что прозвучало, как на слух Клима, довольно необычно и забавно. — Все было бы ничего, пане Кошевой, если бы москвофилы не стали чаще, чем нужно, говорить про Галицию как про землю, которая исторически принадлежит России.

— Почему?

— Дозвольте, панове, я объясню, потому что сам часто пишу об этом.

Сейчас инициативу перехватил Попеляк. Никто не возражал, и дальше повел уже он:

— Вы уже слышали, пане Кошевой, что москвофилы говорят про российские моря и польские лужи. Если всех, кто разделяет эти идеи, определять, как они хотят, русскими, — редактор тоже употребил ломаный русский, — то критическая их масса однажды будет означать: они на своей земле. Не так важно, что лишь часть из них действительно русские, другие — упомянутые уже галицкие русины. Они сочтут себя вправе требовать от русского царя помощи, и не только финансовой. Захотят, чтобы их освободили из-под власти Франца-Иосифа. Это возможно только вместе с территориями!

Попеляк выдержал театральную паузу, потому продолжил:

— Пане Кошевой! Тут для вменяемых граждан уже давно не секрет, что москвофилы хотят войны с Россией! Чтобы немедленно сдаться в плен, вынеся освободителям ключи от Львова и всей Галичины! Вот почему мы говорим об агентах, вспоминая пана Сойку, пусть бы покоился себе с миром.