Адвокат с Лычаковской

Сказав так, редактор опорожнил свой бокал, положил в рот бутерброд. Потом поднялся, расстегнул пиджак, заложил пальцы за края жилетки и начал разгуливать, из-за нехватки места прохаживаясь вокруг стола. Остальные молчали. Кошевой потер пальцем переносицу, пожевал губами, собираясь с мыслями.

— Давайте, я подытожу, — молвил осторожно, будто ступал по болоту, боясь встать на трясину. — Евгений Сойка как адвокат оказывал услуги местным гражданам, которые причисляют себя к так называемых москвофилам. Отношение к ним, мягко говоря, не очень хорошо. Их терпят, но не любят. Вы правы: в Киеве, Полтаве или Харькове тех, кто создает национальные движения, в частности — русинские, власть не воспринимает. За это преследуют, штрафуют, арестовывают и осуждают. Тут не так, и, вероятно, это хорошо. Почему же тогда Сойка — российский агент?

Моравский щелкнул пальцами.

— Простите, никто прямо не назвал его агентом. Однако у меня достаточно связей, чтобы знать: политическая полиция с некоторых пор положила на пана Геника глаз. На то были все основания.

— Например? Я для чего спрашиваю, — тут же пояснил Клим, — вы намекнули, что через близкое когда-то знакомство с Сойкой могли приписать шпионаж и мне. Очень бы не хотелось. Должен знать, с чем могу иметь дело.

— Все верно, — кивнул советник, поправив очки. — Пан Геник защищал в судах не только лиц, так или иначе связанных с москвофилами. Однако, и вы наверняка это знаете, вообще был довольно ловким адвокатом. Добивался оправдательного приговора для таких подсудимых, которых, казалось, невозможно было уберечь от справедливого наказания. Захотите — вам пан Вишневский как-нибудь расскажет.

— Бог с ним, — буркнул Адам. — Не во мне дело.

— Конечно, не в вас, — легко согласился Моравский. — Речь идет в целом о невероятной верткости пана Геника. Известного, без преувеличения, в городе и даже за его пределами. И эта его способность браться за любое сомнительное дело и получать для своего клиента оправдание или хотя бы существенное уменьшение наказания привлекла к нему москвофилов. Потому что именно за ними стояли бомбисты и прочие нигилисты, которых полиция ловила, суды судили, а Сойка виртуозно и успешно защищал. Вся эта сволочь бежала сюда, спасаясь от преследований царского режима. Особенно это стало заметно года два назад, когда в России разразилась революция. Показательно, что австрийская власть предпочитает поддерживать их или пытается в основном не замечать. Ведь считается, что бомбисты — революционеры, чья активная деятельность ослабляет российскую власть. Значит, их надо как-то приютить. Но, пане Кошевой, русская агентура тоже это понимает! Поэтому под видом борцов с царизмом сюда, в Галицию, переправляются тайные агенты. Вы же писали и об этом, пане Попеляк?

— Их действия ослабляют монархию изнутри, — буркнул редактор, которому уже надоело кружить, и он уселся на свой стул. — Кроме того, не обязательно надо сейчас держаться москвофилов, чтобы проникнуться радикализмом, раздобыть оружие и начать стрелять в высоких должностных лиц среди бела для. Вот почему я вспомнил тут студента Сичинского. В апреле не только весь Львов — вся Галиция гудела от того, что он дерзко застрелил в собственном кабинете графа Потоцкого. И к москвофилам и их деятельности тот убийца не принадлежал. Наоборот, стрелял в наместника, протестуя против притеснений украинского населения. Зараза пришла из России, пане Кошевой, должны это признать.

— Не собираюсь спорить. Вы сказали, этого студента уже осудили?

— Единогласно, все двенадцать присяжных сказали: «Виновен». Он имел своих адвокатов, и каким-то образом там затесался Сойка. Сначала серьезно брался за дело, потом отошел. Почему — Бог его знает. Но мои приятели в суде обмолвились: будто перед тем пан Геник уговорил коллег обжаловать приговор, требуя психиатрического освидетельствования. Когда Сичинского поймали, еще тогда уговаривали сыграть сумасшедшего. Не захотел, но после приговора будто согласился.

— Вы действительно много знаете.

— На то я редактор. И сведем все вместе, пане Кошевой. Покушение на наместника — лишь маленькая частица. Хоть застрелили, как по мне, выдающегося человеке показательно: террор радикалов стал большой проблемой. Достали губернатора, что уже говорить про других?

Моравский снова поправил очки, вздохнул:

— И опасность в том, пане Кошевой, что за москвофилами — значительно большая поддержка, чем за спиной русинского студента. Они, как уже говорилось тут, вроде ослабли. И снова оживают — в виде более радикальных движений. Разница между ранешними и теперешними проходит мимо внимания посторонних, не посвященных. Но мы, неравнодушные граждане, которые осознают действительное положение дел, понимаем одно. Еще лет десять назад москвофилы, апологеты русского царя, армии не имели. Сейчас же их тайное войско — те самые бомбисты. Которые шпионят в пользу государства российского. И, судя по настроениям, которые мало кто из рядовых горожан чувствует, к чему-то активно готовятся. Впрочем, выявлять конфидентов — прямая обязанность контрразведки. Ваш пан Сойка навряд ли не понимал, с кем имеет дело и кого так исправно защищает. Вот так, его взяли на заметку. И вот вдруг к нему приехал гость, подданный русского царя и, по сути, враждебного нам государства. Кто даст гарантию, что вы, пан Кошевой, не агент?

Клим коснулся правого века.

— Панове, я не агент, — ему показалось, это прозвучало немного наивно, будто подростковые оправдания. — Все, что вы рассказали мне сейчас, для меня новость и диковинка. Я ехал сюда за спокойствием. Попал в бурное море. Нечему радоваться.

— Вот и живите себе спокойно, Климентий, — сказал Моравский. — Считайте, сегодня у вас во Львове есть коллеги. Которые желают вам только добра. Поэтому и пригласили, чтобы познакомиться, объяснить все, что можно объяснить, — советник замолчал, но лишь на мгновение. — И держитесь от этой истории, от всего, что как-то связано с Евгением Сойкою, как можно дальше. Собственно, это все, что хотелось вам сказать.

Высказался он деликатно, красиво.

Другой бы обманул.

Только не Клима Кошевого, которого полицейский в тюрьме яростно бил головой об стену.

Сейчас его предупредили, чтобы не совал нос не в свое дело.

На улицу он вышел последним.

Поминальный обед, если уже как-то называть это собрание, длился еще почти час. После инженеровых слов присутствующие за столом довольно быстро потеряли к чужаку интерес, принявшись обсуждать общие темы, общих знакомых, причем, не сговариваясь, забыли не только про убитого адвоката Сойку, но и про живого Кошевого. Тоже адвоката, однако на данный момент — человека без определенных занятий, вида на жительство и особенно — почти без копейки в кармане. Клим прекрасно понимал, что его нынешнее положение этим влиятельным горожанам известно. Однако даже не надеялся на предложение чего-то большего, чем приглашение поесть. Встать и уйти с гордо поднятой головой не счел подобающим. Поэтому вел себя так, как в данной ситуации разумнее всего было: молча сидел на своем месте, слушал разговоры, которые совершенно его не касались, и ел, выжидая до конца дня. Имея в портмоне скромный капитал, старался тратить двадцать благотворительных крон очень экономно, только на кофе и питание.

Поэтому когда Моравский, взяв эти хлопоты на себя, наконец встал, поблагодарил присутствующих и начал собираться, Клим решил дождаться, пока отдельный кабинет покинут все. Нашел для себя причину — встал у двери и прощался с каждым за руку. Магде хотел поцеловать, но женщина, угадав намерение и опережая события, сухо кивнула, накинула вуаль и позволила Вишневскому легко, без намека на интимность, взять себя под локоть. Оставшись наконец один, Кошевой — или выпитое заиграло, или собственная гордость выкинула белый флаг, — окликнул официанта и попросил, кивнув на оставленное на столе, завернуть ему с собой. Думал — нарвется сейчас на грубость или издевку, за ресторанными прислужниками иногда водится превосходство. Однако этот совсем не удивился, бровью не повел, и, немного подождав, Клим получил аккуратный сверток. Подхватив его под руку и, чтобы оставить хоть какое-то впечатление, отдав официанту все найденные в кармане крейцары, он наконец ушел.

Экипаж Магды Богданович стоял чуть выше по Армянской.

Конь гарцевал по мостовой. Извозчик играл украшенной яркой лентой плеткой. Молодая вдова сидела так, чтобы видеть выход и чтобы тот, кто ступил наружу, сразу заметил ее. Клим почувствовал, как сильно дернулось веко, а лицо запылало красным — сбоку, в шляпе, плохо выглаженном костюме и еще с упакованными остатками обеда он выглядел явно очень смешно. Это еще мягко сказано. Но вместе с тем дошло: Магда ждет его, ясно давая понять это. Ничего не оставалось: удобнее примостив пакет под левую руку, Клим правой одернул нижний край пиджака и решительно приблизился к экипажу. Пани Богданович смотрела на него сквозь сетку вуали.

— Вы же на Лычаковскую? Воспользуйтесь моей коляской. Я подвезу.

— Благодарю, пани Магда, — пальцы коснулись края шляпы. — Привык гулять, изучать город. Всякий раз хожу разным путем, запоминаю улицы. Путаюсь тут у вас, необычно.

— Еще нагуляетесь. Прошу.

Магда подвинулась, и Клим, уже не стесняясь, примостился рядом.

Лошадь двинулась.

— Мне не отказывают.

По тому, как это было сказано, Кошевой в очередной раз убедился: вдова начальника криминальной полиции действительно привыкла к особому, трепетному к себе отношению. Даже если разговаривала с человеком, который явно ниже ее статусом тут, во Львове.

— Простите, но наоборот.

— Что — наоборот?

— Никаких отказов. Наоборот, ваше приглашение для меня — честь. Однако не хотел, не чувствовал за собой права отнимать время у…

— Матерь Божья, хоть вы прекратите щебетать! — Теперь Магда не скрывала раздражения. — Мне казалось, вы проще, чем те, кто меня окружает.

— Проще?

— Другой. Так точнее будет. Наоборот, не такой простой, каким хотите выглядеть. Может быть, вы уже знаете, что я вдова опытного полицейского. Поэтому меня сложно обмануть. Особенно после того, как вы разложили все по полочкам тому дураку Ольшанскому.

— Почему это он дурак?

— Я знаю, что говорю. — Фраза прозвучала резко, как пощечина. — Называя вас проще чем остальные, имею в виду то, что вы не похожи на того, кто придерживается ненужных условностей и так называемых приличий, когда это неуместно и не нужно. Вы, пане Кошевой, вряд ли большой поклонник субординаций, дистанций и других условностей, светских и официальных. Вас не так просто обуздать, и не надо сейчас спорить с женщиной.

— Не буду. Вам лучше знать. — Клим, изображая полную покорность, склонил голову. — Спасибо, что предупредили о намерении укротить меня. Как сам понимаю, вы видите во мне дикого зверя.

— Почему — зверя?

— А кого еще требуется укрощать?

— Не будем играть словами, пане Кошевой.

— Да Боже упаси, какие там игры! Менее часа назад ваш пан инженер четко указал мне на мое место. Остальные молча согласились с ним. Теперь же вы позвали меня к себе в коляску, словно дрессированного щенка. Могли б еще сказать: «Але — гоп!»

Он начинал заводиться и чувствовал это. Но сдерживаться надоело — достаточно было самих лишь прямых обвинений в шпионаже. Магда заметила у него зубы. Что ж, надо их показать хоть немножко, чтобы не разочаровывать женщину.

Но она промолчала. Какое-то время они прислушивались к гомону городских улочек и цокоту копыт по мостовой. Магда поправила вуаль, повертела веер в затянутой тонкой перчаткой правой руке, вздохнула.

— Вы не слишком верно восприняли и оценили все, что произошло сегодня. И я не имею намерения убеждать вас в ошибочности выводов. Хотя бы потому, что вряд ли собираюсь поддерживать с вами какие-то контакты в дальнейшем. Насчет Адася… — она осеклась, поправилась, — пана инженера Вишневского, то он лицо значительно большего масштаба, чем вы можете себе представить. Промышленники его ценят, а значит, он может себе позволить постучать в дверь очень важных персон. Ему отворят, радушно примут и к мнению прислушаются. Еще он спортсмен, вдохновляет своим примером граждан, в своей газете тот же господин Попеляк не раз описывал его спортивные инициативы.

— К чему вы мне это говорите сейчас? Я уже понял, что пан Адам Вишневский — не последний человек во Львове.

— Говорю так потому, пане Кошевой, чтобы вы сделали все ж таки верные выводы. Человек такого статуса, который имеет Вишневский, никогда не опустится до того, чтобы указывать, как вы говорите, место. Конечно, бывали случаи, когда пан инженер ставил на место отдельных особ, которые не совсем верно вели себя — в его обществе, в обществе дам или при других обстоятельствах, где стоит сдерживаться. Однако сейчас он взял на себя неблагодарный труд: пригласил вас и подытожил разрозненные мнения коллег.

— Значит, именно так следует расценивать его предупреждение держаться подальше от всего, что касается убийства Сойки? Пани Магда, вы везете меня на Лычаковскую улицу — не просто к дому, где он жил, а даже в его квартиру. Я там поселился, вы наверняка это знаете. Поэтому я никак не могу держаться подальше.

Она снова повела веером.

— Пане Кошевой, вы все равно неправильно поняли суть разговора. Но это не важно. Важно, что вы узнали про вашего давнего товарища то, что, надеюсь, удержит от ненужных вам знакомств и дел. Жить в квартире, которая освободилась, пусть таким трагическим способом, мог бы кто угодно. Домовладелец, думаю, только рад, при других обстоятельствах пришлось бы терпеть убытки, скоро туда вряд ли вселился бы кто-то приличный и достойный.

— Благодарю пани за высокую оценку.

— Не паясничайте. Знаю, это такая защитная реакция. Защищаться если и требуется, то не от меня. Наоборот, я очень вам благодарна за то, как вы умыли Ольшанского. Ведь он, как уже говорилось, идиот. Вполне серьезно намеревался выдать смерть пана Геника за банальное самоубийство, чтобы быстренько свернуть дело, забыть про Сойку и умыть руки. Теперь, после ваших слов, все иначе. Дело завели, полиция работает, убийцу ищут. Найдут ли — вопрос другой.

— То есть для вас лично было важно, чтобы следователь не спустил убийство Евгения Сойки на тормозах?

— Именно так, пане Кошевой.

— Почему? Он был дорог вам?

— Смеетесь? Напротив, вы же слышали, какого мнения о нем, его обществе и деятельности солидные и шановные панове. Начав розыск, полиция будет строить различные версии. Одну вы слышали краем уха — подозрительные связи с группами, ориентированными на московство, русского царя. Так или иначе, копая в том направлении, полиция будет иметь все основания ворошить их гнезда. Хотя это могло быть и банальное ограбление.

— Вы мыслите, как полицейский, пани Магда.

— Это мой покойный муж мыслил, как полицейский. Любил думать вслух. С какого момента начал не только рассуждать в моем присутствии, ища поддержки, но и советоваться. Видите, все просто. Никакой сенсации, никакой конспирологии. Так что вы, пане Кошевой, легкий на руку.

— Даже так?

— С вашей подачи дела сдвинулись в нужном направлении. За что я лично вам очень благодарна. Есть на то свои причины. Позвольте не называть их. И, — она чуть подалась вперед, — кажется, мы приехали. Ваша Лычаковская.

Выходя из коляски, Кошевой едва не уронил свой пакет.

Глава десятая

Первые Большие львовские уличные гонки

Идею найти хотя бы одного из своих обидчиков даже сам Клим оценивал скептически, не видя никакого шанса на успех.

Оправдывало его в собственных глазах лишь то, что никаких других планов на ближайшее время он не строил. Да и в отдаленной перспективе Кошевому тут, во Львове, вряд ли удалось бы поймать птицу удачи. Можно и не ловить, только бы увидеть, ухватить за хвост, выдрать несколько перьев — вот готовый талисман на счастье.

Но сидеть и совсем ничего не делать Клим не собирался.

Попробовал, не понравилось.

А воспылал жаждой мести с первого же дня. Не сразу, но все равно к этому пришел.

…Только заселился в помещение, освобожденное Сойкой при печальных обстоятельствах, Клим неожиданно для себя выспался. Хотя думал — не сможет уснуть нормально. Гнал от себя детские мысли про такой сам дух невинно убиенного, который вернется в дом и будет давать о себе знать целую ночь.

Вероятно, размышлял Кошевой от нечего делать, чтобы чем-то занять утомленный мозг, ему лично дух Евгения Павловича ничем не угрожает. При жизни они не враждовали, и, наоборот, покойный адвокат еще и будет оберегать с того света младшего ученика и товарища. Даже, как в страшных и одновременно романтических историях, которыми так зачитывался Клим, призрак, если повезет, раскроет тайну своей смерти. Просто тебе отец принца Гамлета…

Шутки шутками, но такие рассуждения странным образом умиротворили Кошевого. Вытащив из колодца памяти все свои воспоминания про когда-то читанное, он логическим, рациональным путем сделал тот вывод, который возможен только при таких вот ирреальных обстоятельствах. Кто, как не Клим, убедил полицейского следователя в том, что Сойка — не самоубийца? Потому что так бы похоронили его, как грешника, за кладбищенской оградой, и маялась бы между мирами неприкаянная, надлежащим образом не отпетая душа. Значит, похоронили его по христианской традиции. Душа отдыхает, поэтому нет причин тревожить ныне живущих — даже если живут они в квартире лютой смертью умершего, среди его вещей.

Кто знает, может, именно этот странный вывод успокоил Кошевого тогда, в первую ночь, окончательно. Чтобы закрепить ощущения, он нашел в шкафу графин с наливкой, помянул Сойку раз, потом — еще раз, наконец — в третий раз, и уже потом улегся на канапе в зале: от того, чтобы лечь на кровать в спальне, которая еще хранила тепло предшественника, все же воздержался.

Город просыпался рано и так же рано укладывалось. Домовладелец был уже на ногах, поэтому Клим попросил прислать кого-то прибраться в жилище, поменять белье и вообще обустроить помещение так, будто прежний жилец просто уехал. Господин Зингер побурчал, но не особо возражал.

Сам Кошевой пошел прогуляться в свое первое утро во Львове.

Накануне Шацкий подробно объяснил, где лучше питаться особам, переживающим временное финансовое затруднение. Требуется рано успевать в покои для завтраков — так назывались угощения, предлагаемые горожанам в большинстве уважаемых отелей. Ближайшим оказался тот самый, много раз упомянутый вчера "Жорж", где будто жила пани Магда. Несмотря на строительные работы, он принимал постояльцев, и позавтракать Клим также успел.

Кроме яичницы с ветчиной и бутербродов с маслом ему предложили порцию горилки от Бачевского. Он не отказался, хотя не привык причащаться утром. Оправдал себя тем, что выпивать в течение дня у него не станет денег. Запив завтрак кофе, выложил за все меньше короны. И решил продержаться так до пяти вечера, когда можно, опять же — по совету Шацкого, подкрепиться булочками в одной из еврейских пекарен. Именно после полудня сдоба уже не была такой свежей, поэтому пекари под конец дня снижали цены.

Когда вернулся, находчивый домовладелец руководил не только уборкой — под присмотром его сухой, как щепка, длинноносой жены паковались вещи, которые остались своеобразным наследством. Клим уже знал: вещественных доказательств, пригодных для полицейского расследования, тут не было. И если никто в ближайшее время не будет претендовать на костюмы, книги и чемоданы, домовладелец с дорогой душой заберет все себе. У пана Зингера наверняка было множество знакомых, способных скоро и безболезненно для него оформить нужные бумаги. Так что поначалу от сделки, к которой домовладельца принудил силой убеждения Йозеф Шацкий, тот не слишком пострадал, учитывая финансы.

На обустройство у Кошевого много времени не ушло. Немного подумав, поставил маленькое фото родителей на стол, за которым работал Сойка, отодвинув при этом в сторону стопку писчей бумаги. Под лампой родители будут выглядеть лучше. На книжной этажерке, которая стояла рядом, разместил свое небольшое книжное богатство, сделав в уме заметку: теперь любимые авантюрные романы придется отложить до лучших времен — денег на книги не станет. Те, что раздобудет поначалу, тратить следует не на чтиво — понадобится специальная, профессиональная литература. Решив не забивать себе голову еще и этим, Клим повесил в шкаф на вешалку чистую, пусть и не утюженную рубашку, жилетку, галстук. Несессер с туалетной утварью положил возле рукомойника.

Потом сел на стул, вдруг осознав: а все, больше нечем себя занять.

Повалялся ничком несколько часов, изучая потолок и пытаясь придать порядок рою мыслей. И тогда решил снова пойти в город.

Проголодаться успел, приближалась обеденная пора, для Львова это — ближе к пяти вечера. Поэтому Клим, руководствуясь наставлениями Шацкого, попробовал журек[36], прогулялся за булочками. Потом ноги вынесли на Нижние Валы. Сначала Кошевой не придал этому никакого значения — это же одно из немногих мест, где он бывал и которое знал. Присел на скамейку, подвел мысленно итоги. Расходы — чуть больше короны, протянуть можно недели две. Но сразу встрепенулся: почему он должен так подчиниться судьбе, признать поражение и постепенно приближаться к попрошайничеству? Тут же поймал себя на том, что невольно прощупывает взглядом толпу, выискивая хотя бы вчерашнего менялу Юзефа.

Потому что рядом наверняка будут крутиться мошенники.

Так шатание без всякой цели переросло в стойкое желание как-либо отыскать кого-то из батяров, которые обвели его вокруг пальца.

Полицейская подачка — иначе Кошевой милостиво подаренные деньги не воспринимал — только оттягивала полный крах. Планы устроиться грузчиком на вокзале или разнорабочим у какого-то лавочника, или хотя бы носильщиком из тех, которых полно возле каждого базара, выглядели уже довольно близкими. Принятие подобного решения неотвратимо приближал каждый прожитый день, и это понимание странным образом придавало Климу мужской злости. Он, мужчина, который совсем недавно защищал революционеров от смертных приговоров, за что едва не поплатился собственной свободой и, удивляясь сам себе, пережил не лучшие дни в тюремной камере, сейчас должен был умыться, смирясь с тем, что его среди бела дня на ровном месте обокрали какие-то ничтожества.

Так появилась первая цель…

Вот почему Кошевой уже третий день после похорон Сойки каждое утро старательно прихорашивался, словно шел на работу, и выходил из дома, каждый раз вежливо здороваясь с дворником. К вечеру старался не возвращаться, потому что всякий раз цербер в фартуке пропекал нового постояльца взглядом из-под лба. Всем своим видом напоминая: с Клима причитается мелкая монета за любезность, которую он проявляет, отворяя ворота. Не давать даже такой мелочи означало нажить врага у себя под носом, чего Кошевой, без того чувствуя себя на птичьих правах, не мог себе позволить. Поэтому единственный выход — как можно меньше попадать дворнику на глаза. Поскольку иначе как мимо него не зайдешь и не выйдешь, Клим решил проблему очень просто: пытался уйти утром и слоняться по Львову, пока хватало сил и не начинало рябить в глазах.

Фамилия этого цербера с Лычаковской вполне соответствовала внешности, прежде всего выразительному бульбастому носу. Звали дворника Игнат Бульбаш. Был он украинцем, и почему-то упорно не признавал в Кошевом своего. В целом производил бы впечатление неприветливого человека, если бы эта неприветливость распространялась и на других жителей. С ними же Бульбаш был на удивление любезным, и Клим, помучившись немного, решил: это он так действует на пролетариат своим присутствием. Потому что недолюбливали его и киевские дворники, даже увидев в первый и последний раз.

Вспомнив, что есть люди, на которых просто так, по неизвестным причинам лают в общем смирные собаки, Кошевой смирился с неприязнью дворника. Что дало лишний повод расставаться с мелочью всякий раз, когда Бульбаш открывал перед ним ворота, чтобы еще больше не дразнить гусей.

Хорошо, хоть ты за выход не берешь, подумал Клим, в очередной раз утром проходя мимо дворника и поздоровавшись при этом, даже отсалютовав двумя сомкнутыми пальцами. Тот в ответ повернулся спиной, демонстрируя занятость какой-то неотложной работой. Воспользовавшись тем, что Бульбаш не смотрит в его сторону, Кошевой не сдержался — плюнул. Ох и времена настали: даже дворники не воспринимают. Чего уж хотеть от таких, как Адам Вишневский или Магда Богданович…

Ступив на улицу и убедившись — хоть день сегодня не хмурый, Клим поправил шляпу и двинулся знакомым, уже привычным, не раз пройденным маршрутом.

Не на бульвар — до Вексклярской площади.

Язык до Киева доведет, есть такая присказка.

И во Львове киевского адвоката упорство и подвешенный язык не подвели. Менялы на Валах не нашел. Но несколько правильно заданных вопросов — и ему объяснили: лучше искать Юзя на Вексклярской. Охотно объяснили, куда идти. Долго не блуждал, а когда наконец вышел, первой мыслью было — обманули, воспользовавшись полным незнанием города.