Магазин путешествий Мастера Чэня

– Если ты не прекратишь, мне придется пойти в море.

– Вот и пошли.

Дождь начинается снова, резиновые тапки скрипят и выворачиваются по дороге к слабо шуршащей от миллионов пресных капель соленой воде до серого горизонта.

– Я знаю, в чем дело – она не человек, – сказала Алла, подбодренная легким, очень легким ланчем (после такого завтрака долго еще невозможно есть).

– Молодец! Горячо! Горячо! Никогда еще Штирлиц не был так близок к разгадке!

– Нет, ну серьезно – вокруг люди как люди, только сонные какие-то от этого дождя. А эта – ты посмотри, в ней же ничего естественного. Фигуры нет, под этим ее мундиром какие-то утягивающие трусы. Грим на физиономии как в цирке. А как она открывает эту свою жуткую пасть… У нее что, искусственная челюсть? И вообще, ярость, с которой она служит нам, клиентам, – это какое-то чистое зло.

– Стоп, тебя понесло не туда. В ней нет ничего естественного: вот это в точку. Вопрос: что такое «ка»? И почему я в ответ говорю «кап»? Забыла мою подсказку?

Алла задумалась. И скоро нашла ответ:

– Потому что ты мужчина. И у тебя очень лохматая грудь, и живот тоже…

– Стоп, мы обсуждаем серьезное дело. Правильно, потому что я – мужчина. «Ка» – частица вежливости в конце фразы или оборота. Для женщины. Она же – частица – для мужчины звучит как «кап». Сделала – сделал. Дэвошка, ты ведь филолог?

– Нет, таки я – техасский рейнджер. Но тайская филология у меня в зачаточном состоянии. Знаю с сегодняшнего дня два слова. Вот эти. Итак, женская частица вежливости… И что? Зачем она орет ее, как хищная птица? Почему пасть распахивает и бросается на нас с тобой?

Я торжественно молчал, поглядывая на металлическое кружево старого крыла отеля, эти крыши и навесы из стекла и металла, как крылья стрекозы. Шедевр колониального стиля в стране, не знавшей колониализма. Он, этот шедевр, напоминал о молодом Эйфеле, который еще не вернулся в Париж из французских колоний, из Ханоя, где спроектировал до сих пор стоящий там мост. Раньше здесь, где мы лежим, был не отель, а хуахинский вокзал, памятник архитектуры, и мы сейчас как раз там, где был край платформы. Вот только молотки, наверное, так не стучали… Что они там делают, в закрытом крыле отеля?

– Ну? Почему она на нас бросается?

– Потому бросается, что с яростью доказывает свою женскую сущность. И право говорить «ка» вместо «кап».

– Что?

– Оно не женщина.

– А?

– Трансвестит. Катой. Их тут полно. Жертва операции по смене пола. Здесь Таи– ланд. О катоях тут книги пишут.

– Это и есть решение твоей загадки?

– Конечно.

– Офигеть, ка!..

– А ты думала, кап.

Вести, приходившие с севера, были невероятны. Тысячи квадратных километров под водой? Накхон Саван и даже Аюттхая – зона бедствия? А это значит, что старый бангкокский аэропорт Донмуанг – возможно – объявит о своем закрытии? Он к северу от города, нынешний, новый – Суварнабхуми – к югу, с ним все в порядке, но… Если бы дело было пару лет назад, когда новый аэропорт еще не построили, и у меня не было бы машины, я бы не смог вылететь из страны, так? Невероятно.

Но в том-то и дело, что всего происходящего быть не могло, а оно все равно происходило.

Большая вода двигалась к Бангкоку с севера, и самое странное, что некоторые районы столицы, если верить этой газете, уже сейчас не очень проходимы. Такое случается в каждый сезон дождей, конечно, и никогда не оказывается серьезной новостью. Но ведь вздувшиеся реки продолжали свой бег, и конца этому было не видно. Столица, которая утонет?

Шуршание откидываемых простынь и шум моря или дождя. Вокруг белого штакетника, умело скрывающего нас от гостиничного сада с дорожками, – деревья, ветви и цветы, клонящиеся к земле от тяжелых капель. Это семь утра или десять? Теплый, пахнущий травой душный мир лишен солнца и полон воды, небо – цвета жемчуга.

– В-в-в, – содрогается Алла, голая, с розовыми складками от простынь на боку. Она пытается открыть глаза, стоя на краю маленького бассейна, деликатно защищенного от посторонних взглядов забором нашего домика. Ей холодно смотреть на воду, но вода теплее воздуха.

– Возьми меня в воде на ручки, – бормочет она, садится и с ворчанием соскальзывает вниз.

Вчера мы, кажется, немного сошли с ума. Отправились после неумеренного ужина в Хуахин как таковой – пара десятков кривых улиц, состоящих из магазинчиков и баров с девочками. Зашли в винную лавку, где за запотевшим стеклом холодильника смутно золотилась пара-тройка бутылок чего-то хорошего. Ведь Италия! Якобы Франчакорта! Надеюсь, такие вещи они тут подделывать не умеют?

Бокалы и бутылки мы поставили на край бассейна, с желанием оттуда не выходить. Но никому не советую заниматься любовью прямо в воде – это смешно и забавно, и только. В нашем садике для этого есть беседка среди кустов у края бассейна.

Тьма вокруг, дрожь подсветки на ветках, свисающих к воде, и толстое, да, толстое тело этой Аллы, которая бормочет, что вот такие женщины лучше относятся к этому своему телу и получают больше удовольствия.

– Я хочу, чтобы нас видели с балконов «Хилтона» за оградой, – говорит она. – И слышали, как мои мягкие части шлепаются, шлепаются о твой живот. Ах, какой звук… Прелесть.

– Для этого тебе надо спилить вон то дерево. Здесь все продумано. Ничего они со своих балконов не видят. Но знают, что мы здесь есть и именно этим и занимаемся. И пусть сдохнут от зависти в своем паршивом «Хилтоне».

В общем, вчера всего этого было все-таки многовато, а сейчас, утром, мы с ней смотрим на капельно-жемчужный мир вокруг и пытаемся открыть наконец на него глаза.

– Утро туманное, утро седое, – тихим голоском пытается пропеть она, лежа на воде. – Нивы печальные, сне-егом… покры-тые…

И начинает смеяться.

– Завтра последний день, а потом мне надо на самолет, – выговаривает она наконец.

И только в этот момент я вспоминаю, что вчера даже здесь, на юге, в этом Хуахине, пара улиц была как-то уж слишком похожа на речки. Ну, хорошо, вода должна сливаться в море… Но до аэропорта, куда с определенного момента ведет приподнятая над землей скоростная эстакада, еще надо сначала ехать по обычному шоссе. Оно хоть здесь, на юге, а там, на севере… Севернее аэропорта…

Там целые кварталы Бангкока превратились в реки и озера, узнаю я из местного интернета. Премьер-министр, только что вступившая на пост милая женщина, что-то пытается говорить и заявлять, комитеты местных жителей зовут армию и требуют взорвать какие-то дамбы, но от премьера в любом случае никто ничего особенного не ждет. Потому что ничего подобного в стране не происходило уже много десятилетий.

Мои встречи в Бангкоке, как я и ожидал, отменены или под вопросом.

Мы, конечно же, идем на завтрак.

– Сават ди ка! – бросается на нас она – или оно, чуть не прикасается ко мне цепкой рукой, что в Таиланде почти невероятно.

Алла тихо смеется. А я смотрю на это странное создание, которому отвешиваю чуть более низкий, чем следовало, поклон, смотрю уже несколько другими глазами.

И вижу то, чего не видел раньше.

– Мне нужно в город, – может быть, чересчур сухо говорю я Алле ближе к концу завтрака. – Встретимся под зонтиком?

– Очень хорошо, – отвечает она с облегчением. – Я только подумала, что так все-таки нельзя – вместе и вместе. Надо отдышаться и как-то прийти в себя.

До того как пойти в город, я перегоняю машину от подтопленной уже гостиничной стоянки поближе к шоссе, поскольку оно достаточно высоко, вода с него сливается в довольно неплохие канавы. Пятьсот метров. Сумку как-нибудь дотащу… Даже если по щиколотку в воде.

А теперь – главное.

Дорогая Алла, когда ты надеваешь эти твои филологические строгие очки… Да даже и когда не надеваешь, и твои глаза над закругленным носом смотрят на мир затуманенным, но очень чувственным взглядом… То ты, к моему удивлению, замечаешь вещи, которые местным жителям интересными не кажутся.

Что ты там сказала, дорогая Алла, про этого трансвестита, или «трансвика», как их называют наши растущие в Таиланде дети из вот этих семидесяти тысяч здешних соотечественников?

Для начала:

«А что же, интересно, не так с этой клюшкой?» Хорошо. Но дальше – лучше: «Я знаю – она не человек».

И я, конечно, нашел объяснение: нет, человек, но принадлежащий к довольно распространенному в Таиланде «третьему полу». А надо было слушать Аллу. «Она нас не съест? – спросила она меня в первый же день. – Однако и зубы же у нее…»

И через пару дней: «А как она открывает эту свою жуткую пасть… У нее что, искусственная челюсть?»

Ну, мало ли что болтает глупая женщина, впервые попавшая в Азию. Я бы так и продолжал над ее открытиями смеяться, если бы сегодня – только что, пять минут назад – не догадался посмотреть на это местное создание чуть внимательнее, чем допустимо по тайским правилам вежливости. Например, когда оно в очередной раз улыбнулось нам, распахнув рот. Искусственная челюсть, ты говоришь, Алла?

Но искусственных челюстей с двумя рядами зубов не бывает.

В городе я сначала поговорил с таксистами – теми, кто может что-то сказать по-английски. Слово «кап» я произнести могу, но все прочее, к сожалению, посложнее.

Для Аллы я заказал на завтра здоровенный внедорожник, несмотря на уверения водил, что в ближайшие три дня до аэропорта, «скорее всего», с юга доехать будет возможно и на обычной машине.

Еще я узнал, что шоссе в обратном направлении, в Малайзию, почти в полном порядке, хотя ехать из-за луж кое-где придется медленно. Вдобавок умных много, те, кто еще может убежать от воды, движутся по той же дороге и в том же направлении. Бегут на юг попросту.

Так что в худшем случае Аллу можно будет вывезти отсюда даже через Малайзию. Купить ей билет из Куала-Лумпура… Это будет дешевле, чем мне обошлась неделя в домике с бассейном, даже при всех возможных скидках в дождливый сезон, превратившийся в сезон тотального бедствия.

Нижняя часть Хуахина, между пока еще свободным шоссе и морем, тихо превращалась в озеро. Просто этого никто всерьез не замечал. Подумаешь, проблема – на севере все куда хуже.

Я прошлепал по воде в магазин, который посоветовали мне умные таксисты. Они почему-то не удивились моему пожеланию. И нашел там человека, которого они рекомендовали. Он тоже не удивился моей просьбе.

Если бы я был дома, в Малайзии, то спрашивал бы материалы об асвангах. Эти создания летают по ночам среди деревьев и сельских домиков на сваях… Собственно, чаще всего летает отдельная от тела голова, и да – с большими зубами. И они пьют кровь зазевавшихся. Но утром их можно не бояться. Здесь, однако, совсем не Малайзия. В книге о тайской магии, которую мне выдали (альбом с иллюстрациями за немалые деньги), асвангов нет. Зато более половины тут – о знаменитой магии из Исана.

Черная, кхмерская магия с северо-восточных гор; вы думаете, что Исан – это место, откуда в Бангкок, Паттайю и прочие места прибывают высокие девушки с почти европейскими лицами. Да, но тут надо добавить, что прочие девушки для услуг смертельно боятся их, потому что если поблизости есть хоть одна настоящая ведьма из Исана… Но в любом случае север страны уже отрезан от мира водой, и там… Там может происходить что угодно.

Но вдобавок ведьма – это просто женщина, которая в Исане, впрочем, очень многое может. В том числе летать.

Я посмотрел сквозь стеклянную стену магазина на мостовую, ставшую речкой между двумя тротуарами, и продолжил чтение.

Зубы, мне нужны зубы. И вот вам – пхи. Это в сущности дух, нежить в теле, которое только что было нормальным, человеческим. Зубы у пхи в разы больше обычных, людских, они одним укусом вырывают у человека печень. Но здесь, как в Малайзии, в основном летают лишь головы. Впрочем, нет, кахам – вот этот летает весь. А это что такое? Аса, асавани. Здравствуйте, асванги. Это ведь вы.

Вот книга уже близится к концу, и ничего нужного мне, но вот – что такое? Это совсем не летающие головы. И вообще, ведь асванги не живут среди людей, эти создания прилетают из джунглей, у них там гнездо. А здесь… Вот оно.

– Мэнак, – сказал я в пустоту магазина, уставленного книгами. – Это же мэнак. Привет тебе, друг мой. Сават ди кап.

Это все-таки, скорее, человек, просто он давно умер. И в нем много человеческого, он пытается жить и нести добро, пока не рассердится. Вот история о девушке, которая погибла в Бангкоке, а семья в деревне об этом не знала; уже в виде мэнака она вернулась домой, готовила для мужа и детей еду, стирала, заботилась о них, и ничего бы не произошло, если бы муж однажды не под– смотрел, как она… Оглядывается, видит, что вроде бы никого поблизости нет, и вытягивает руку на три метра, чтобы взять с полки лайм для настоящего, вкусного том яма.

В отеле все было спокойно, я увидел русую голову Аллы под зонтиком – вот она повернула эту голову, все хорошо… И тут мне вспомнилась еще одна фраза этой замечательно наблюдательной дамы: что-то ведь она сказала, насчет того, что служащие отеля из-за этих дождей какие-то сонные?

Они все знают? Или чувствуют?

Молотки из затянутого рогожей крыла оте– ля начинают, после перерыва, звучать снова. И я сворачиваю с прямой линии, ведущей меня по газону к зонтику и Алле, отправляясь к этому самому стуку и драпировкам. И первое, жуткое, сбивающее с ног – это запах здесь, в нескольких вычищенных, как рыба от внутренностей, комнатах.

Штукатурка стен, сваленная в кучу на полу, в бурых пятнах и потеках. И два участка стен, еще не ободранных. Что-то расплесканное по ним, багрово-лиловое, летающие вокруг мухи.

И тайские рабочие с лицами, завязанными платками по самые глаза – как замороженные, машут мне рукой и продолжают свое тюк-тюк по этим кошмарным стенам.

Пятнадцать метров до того места, где мы с Аллой лежали по утрам все эти дни. Всего пятнадцать метров.

– Я о многом думала, пока тут валялась, – поприветствовала меня она. – Например, что стала лучше относиться к собственной толстой заднице. Раз уж тебе она так явно нравится.

– Хорошо! Еще что-то?

– Конечно. Я решила, что у вас, христиан, очень добрая религия. Потому что мы тут предавались все эти дни как минимум двум смертным грехам, чередуя их. И ничего. Нас, по идее, должен был поразить какой-нибудь архангел с мечом. Или это мне индульгенция за московские страдания и, я не боюсь этого слова, погромы?

– Кстати, да, – сказал я, думая о своем. – Но на нас наслали потоп, вообще-то… Архангел же – ну, мог еще не прилететь… Он задерживается…

Сейчас, вспоминая тот день, я снова и снова думаю: нельзя было так рисковать, надо было схватить эту Аллу в охапку и нестись куда угодно, только подальше. Ведь это чудо, что ни с кем из нас в итоге ничего не случилось.

Но тогда я решил проявить выдержку. У меня были даже некоторые основания к тому.

Мэнаки, как я понял, совсем не пхи и не асванги – ночь для них ничего особенного не значит. Нам оставалась последняя ночь, и…

И раз за все эти дни ничего не случилось…

Ведь правда же – оно могло сделать что угодно все эти дни и ночи. Значит, оно чего-то ждет?

Я даже знал чего. Но вода еще не превратила город в изолированный остров. Еще было время. Меньше суток – должно хватить.

– Странный рай, – сказала Алла. – Дождливый. Теплый. Сырой. Теперь я знаю, какой он. И какого же черта я сижу там… Жизнь – она здесь.

– Ага, вот эти вороватые белко-хомяки с деревьев, зазеваешься – растащат всю картошку с тарелки. И будут бороться за нее со скворцами. Всюду жизнь.

– Да ладно эти – вон, муравьи. Слушай, я люблю здесь каждого муравья. Им и дождь нипочем…

– Из местных легенд: жил-был новый русский. Приехал в Таиланд. Укушался виски, утомился, упал на дорожку в саду. Десять минут – уже доели муравьи. Остались тапочки, шорты и часы от Патека Филиппа.

Мы шли на вечернюю прогулку, сверху нависала гордая башня «Хилтона», виднелись грустные лица, обращенные к нам с балконов. Собственно, это был еще не совсем вечер, а время розовых облаков (если бы было солнце), час между птицей и мышью. Сейчас птицы дико орут все сразу на дереве у ворот с охранником, обсуждая уходящий день, мыши молча чертят свой размытый зигзаг в воздухе, тренируются – а потом, когда спускается тьма, овладевают ночью.

«Если мы уедем отсюда без труда, то – наверное – будет потом уже некуда возвращаться», – подумал я. И посмотрел на белые магнолии на фоне черепицы цвета подосиновика, на сплошные балюстрады вдоль всего фасада, плавный излом крыльев здания. Каждое дерево и куст с табличкой, вот на ближайшем – «Рангунский вьюнок».

А там, на севере страны, вода продолжала заливать городские кварталы и деревни вместе с рисовыми полями. Бангкок с его дамбами и водосбросами в целом держался, заслоняя собой аэропорт Суварнабхуми.

И мы спокойно пережили эту ночь – более того, я отлично спал. До сих пор не понимаю, почему был так уверен, что с нами ничего не случится.