Магазин путешествий Мастера Чэня

И Кира ушла.

– И вот после звонка насчет презервативов мне, на другой день, ближе к вечеру, звонят вполне официально местные власти и говорят: ваша гражданка – в нашей тюрьме, помогите разобраться, – сообщил Виктор.

Он вздохнул и провел длинной кистью руки по пепельной щетке волос. Дело в том, что после короткого сна Кира поняла, что не может с собой справиться. Она вышла в коридор в халате и… нарвалась на глупого американца. Тот просто не понял, что это значит – когда женщина показывает ему пачку денег и распахивает халат. Он думал, что денег хотят с него.

А поскольку американец был там с женой, то он на всякий случай пожаловался администрации.

Бирманцы – буддисты и к любви относятся с полным уважением, зайдите ночью в «Парк независимости» в центре города и посмотрите, как там жизнь на газонах. Да-да, в два часа ночи. Но если американец из числа тех, кто толпой хлынул в страну после тамошнего славного старта демократии, выборов и всего прочего… К нему и его жалобе отнеслись со вниманием.

– Если бы ее просто посадили за проституцию или хулиганство, то это был бы пустяк, – сообщил мне Виктор. – Это ненадолго, и вообще мы бы как-то разобрались. Но бирманцы очень хорошо поняли, что тут происходит нечто странное. Вкололи ей успокаивающего, а что это такое – лучше не думать.

Так же как и о том, что будет, если нашу гражданку посадят в местный дурдом. Как вытаскивают из тюрем – дело в принципе понятное, а вот здесь ведь надо изучать много для себя нового. Экспертиза, перевод с русского и много всякого прочего.

Помог Степан Ганчук-Пекинский, – признался Виктор. – Хотя бы тем, что повторял: «Хорошая баба, не знаю, что на нее нашло, но не надо мне было ее отпускать».

Да если бы и не Степан, то Виктору не дала бы дремать Тина: у нее пропал оператор, который вместо работы, как ни странно, добрался до полиции, тюрьмы и пытался на русском языке им что-то внушить.

У Степана с Тиной отношения были не совсем те, что можно было бы подумать. Все считают, что человек с микрофоном в руке – начальник, а оператор его раб. Но на телевидении это далеко не всегда так просто. Тут важно вовремя заметить, у кого деньги и вообще материальная ответственность за экспедицию.

Степану было лет тридцать с чем-то, Тине – еле за двадцать, и, вообще-то, она вела себя как ребенок, брошенный опекуном. То есть не столько скандалила, сколько жаловалась. Да, в конце концов, деньги и правда были у него, а у нее не было.

До того они поссорились. Степан довольно быстро понял, что Тина тащит фильм куда-то не туда. Кульминацией тут должны были стать кадры ее беседы с Нобелевским лауреатом, иконой правозащитного движения Дау Аун Сан Су Чжи. Вот это интервью Степан и сорвал.

Но Степан не только, в отличие от Тины, успел узнать, что Дау – это «мадам», Аун Саном звали отца правозащитной иконы, фамилия ее Су, а имя – Чжи. Он еще и посмотрел в объектив на эту даму, когда она выступала перед парой сотен своих обожателей в каком-то крытом жестью сарае в День независимости (пока власть проводила многотысячный парад). Посмотрел – и увидел: усталую женщину шестидесяти с лишним лет, которой в сущности нечего сказать, которую не слушают и еле терпят ее якобы ближайшие сторонники… а что касается любви сотен или даже тысяч «людей улицы», то тут все просто. Да-да, «а вы рожи их видели?». Степан увидел. Так что его не волновала мадам Су Чжи. Ему нужно было спасти Киру. И он не давал покоя Виктору.

Степану и Кире повезло, обычный дипломат ничего бы не понял в происходящем. Но человек, любящий Бирму и Рангун, человек, который никогда не примет эти «Мьянму» и «Янгон», мыслит по-другому. Он понял значение отрывочных упоминаний про Могок, про багровые глубины, и думал вовсе не только о том, что российская гражданка терпит лишения в бирманской тюрьме.

– Вы правы, лично я предпочитаю терпеть лишения в пятизвездочном отеле, – заметил я Виктору.

В общем, он довольно быстро вывел свое расследование в нужную точку. В частности, прочитал, да даже узнал и у некоторых монахов, что такое рубин. Кроме всего прочего, это камень бешеной физической страсти, чувственных удовольствий, он концентрирует сексуальную энергию – причем, скорее, мужскую. Ну, а то, что его считают кровавым камнем, символом войны и жестокости – так это еще надо посмотреть, какой именно рубин.

И Виктор, забросив прочую работу, с головой ушел в мир ювелиров, никто из которых не был только лишь ювелиром. Он ездил по ним полный день, с раннего утра до ночи, а его собеседники еще делали звонки друг другу перед каждым его перемещением от одной ювелирной лавки в другую.

В какой-то момент кто-то как бы в шутку упомянул «камень из Сонтау». И все стало на свои места.

А еще была беседа с местным военным (конечно же) вершителем судеб, из тех бесед, на которых надо говорить все как есть. Что интересно, что историю Виктора этот генерал воспринял совершенно нормально, даже понимающе посмеялся. Что такое «камень из Сонтау», он слышал.

На следующее утро Виктор воспользовался разрешением своего военного друга посетить тюрьму. Всю дорогу за его «Ленд Ровером» ехали два невысоких, но физически явно подготовленных охранника из ювелирной фирмы. Никаких пуленепробиваемых стекол в бирманских тюрьмах нет, их усадили с Кирой за привинченный к полу металлический стол друг напротив друга. И даже особо не мешали их встрече.

В этих тюрьмах человека одевают в местную пижаму отвратительного цвета – в данном случае бурую. Но Кира не испытывала никакого смущения. Происходило то же, что описывал Степан: она пыталась делать вид, что ничего необычного не происходит, поддерживала беседу, а Виктора это очень даже устраивало. Он сказал несколько слов насчет того, что идет речь о выходе из тюрьмы под залог (она вежливо что-то ответила без особого интереса), а потом как бы между прочим заметил:

– А пока что – вы извините меня, если я с вами проконсультируюсь по одному профессиональному вопросу?

Он достал из тщательно застегнутого кармана своей сафари… нет, не коробочку из бамбукового ствола, а просто коробочку. Придвинул ее поближе к глазам Киры и откинул крышку.

И она смотрела в это умиротворяющее сияние идеально зеленого света, как только что выброшенный в мир побег травы. И смотрела. И смотрела. Нет, после этой процедуры Кира внешне не изменилась, не потрясла головой, не спросила «где я?», но поинтересовалась: да, так что там насчет залога, кто его внесет?

И Кира на другой же день вернулась в мир. В этот странный мир кирпичных стен кровавого цвета; деревьев, пустивших корни в колониальные здания сверху донизу; почти несуществующих дорог; мужчин в юбках и под зонтиками, женщин с цветами в волосах: Рангун.

– Самое трудное было, – сказал Виктор, – найти то, что только и могло помочь. Ведь изумруды в Бирме не добывают, это мог быть только Цейлон (который Шри-Ланка) или нечто из Южной Америки. А ведь требовался не обычный изумруд, а настоящий, идеальный, совершенный, громадный.

– Ну и вот, – пробормотал Виктор. – После всего описанного как-то не хочется исполнять обещанное вам, но как же его не исполнить. Впрочем, я проверил. Эта штука должна спасать от сглаза и вообще завистников, обострять интуицию, помогать видеть смысл действий других людей. И то, что вам нужны были именно черные – интересно. Это, скорее, для монахов и тому подобных… И редкие камни, жутко редкие. А стоят… Но – вот. Если что, можно еще отдать владельцу. У меня с ним после этой истории с Кирой особые отношения.

Виктор нехотя протянул мне коробочку.

Две золотые запонки. И в каждой – по почти непрозрачному черному камню, неограненному – то есть кабошону. А в глубине туманной черноты – мерцающее пятнышко молочного света, иногда взблескивающее лучами.

Звездные сапфиры.

И я смотрел на них.

И смотрел.

Мэнак

– Сават ди ка! – с исступлением вскричала напудренная до неприличия чучундра, руководившая в нашем раю приятнейшей процедурой завтрака. Да что там – она это просто каркнула, бросаясь к нам с поклоном, точнее – высоким ваем: две сложенные ладони до уровня лба. Высокий – в знак особого почета. Обычный вай – когда пальцы сложенных рук достают до подбородка, этого чаще всего достаточно.

– И вам тоже сават ди кап, – расслабленно отозвался я, по-европейски склоняя голову и по-местному улыбаясь. Какое прекрасное утро. Какие чудесные люди вокруг. Какой я сегодня ленивый.

– Она нас не съест? – поинтересовалась дама по имени Алла, с интересом посматривая на чучундру. – Однако и зубы же у нее…

– Завтрак предполагает, что это мы что-то будем есть, а не нас. А что крокодил ест на завтрак? Ты не в своей Европе, так что завтрак здесь – это пир, и обед тоже, а вечером мы пойдем не знаю куда, пожирать не знаю что, но будет опять же хорошо.

– А крокодил, как мы ночью уже установили, неприлично толстый, и не важно, что тебе это только нравится. Мне надо голодать. Да, а есть я здесь буду если не все, то очень многое…

Это было давно, в другом времени, другом мире, другом измерении, мне никто не поверит, что я ничего не придумал, да я и доказывать не стану. Пусть не было ничего. Не было этой неизвестно откуда и зачем возникшей в наших краях мало знакомой мне до того женщины, не было нескончаемых дождей и душных туманов среди деревьев и газонов, и уж тем более не было прочего. Мне все это показалось. Дождливый морок – и только.

Начиналось с того, что Алла (с которой я до того и встречался-то лишь несколько раз, в Москве, в основном по делам) позвонила мне с жалобой на природу и жизнь в целом:

– Ты у себя в Куала-Лумпуре? А я раз в жизни собралась в ваши края, впервые, вообще-то. Думала – если сейчас не отдохну, то сдохну. И вот сижу, как дура. Дождь каждый день. Жуткий отель, голый, пахнущий моющими средствами. До моря надо идти по мокрым улицам. Это называется – горящий недельный тур. Скорее подмоченный. Сезон дождей все-таки. Купилась на то, что отель с чартером вместе взятые получаются дешевле, чем цена обычного авиабилета. Вот и получила. Спасешь? В смысле, хотя бы советом.

– А ты, собственно, где? В каких конкретно наших краях?

– В Паттайе, само собой. Это же рядом с твоей Малайзией, нет?

– В Паттайе. Ну, и чего ты от этого места хотела? Может, ты еще вечерами по этим их улицам прогуливаешься? Не видела раньше, что такое багровый гремящий ад со шлюхами?

– У-гу. Я вчера прилетела. Уже прогулялась. Хватило.

И ведь в прежней, российской жизни я даже не думал, что вот именно с ней захочу оказаться когда-нибудь в одной постели: с ней? А зачем?

– Самое смешное, что я не в Куала-Лумпуре, – сказал я. – Я на шоссе. Шоссе в Бангкок. То есть как раз еду к вам. И могу спокойно приехать в сам Бангкок на неделю позже, передоговорюсь, если их, конечно, за это время не смоет дождем, этих бангкокцев. А раз так…

«А раз так, – подумал я, – с учетом того, что как раз сейчас я в этой жизни оказался совсем один, и сам в этом виноват…»

– Секс, – сказал я в трубку. – Собственный отдельный бассейн в отдельном домике. Море у ног. Тишина. Но вот погодой я не распоряжаюсь. Хотя в том месте, которое я имею в виду, дождей вроде особых нет, я смотрел прогноз. Есть обычные дожди – каждый день, но ведь не так, как на севере. На севере что-то страшное в этом году происходит, но тебе это не должно быть интересно.

– А что мне интересно? Ах да. Секс. Ну-у… Что ж…

– Значит, так. Бросаешь всех, предупреждаешь гида, что на обратный чартер все-таки явишься. Заказываешь такси на Хуахин.

– Ху – куда?

– Запиши: Хуахин. Дорога займет часов пять, долларов этак на сто пятьдесят – двести, но они ездят без вопросов. А когда приедешь в Хуахин, то скажешь таксисту…

Мне до этого Хуахина оставалось километров двести, и очень хотелось, чтобы домик с личным бассейном все-таки был в наличии. В любое другое время, не в сезон дождей, их заказывают за месяцы вперед.

И домик был.

– Сават ди ка! – С этим криком главная по завтраку рвется к каждому из весьма немногих обитателей домиков, сходящихся на террасу. Кланяется, отставив квадратный зад. И улыбается, показывая тяжелые зубы. И терроризирует свою команду официантов – да они же ее откровенно боятся…

– А что же, интересно, не так с этой клюшкой, – благодушно задумалась, поглядывая на нее, дама по имени Алла. – Может, вам, местным жителям, виднее?

– Конечно, – без особого интереса отозвался я. – С ней кое-что явно не так. И это очевидно. Даю тебе до завтра, и хоть сто попыток отгадать. Все равно не сможешь.

– Но она же просто бросается на людей с этим карканьем – ка, ка! Кха! Кар-рр!

– Да ты просто гениальна. Суть дела именно в этом. А что отвечаю я?

– То же самое.

– Нет.

– А, ты почему-то говоришь про ту же «савади», но в конце – «кап». Ну и что?

– Это и есть разгадка. Но все равно ты ни черта не догадаешься, хотя любой местный житель сразу понял бы все.

– А они понимают, что я порочная и внезапно павшая женщина, а ты – секс-маньяк?

– Естественно. От нас это как бы исходит. На нас смотрит весь отель и знает, что мы впервые дорвались друг до друга и того не стесняемся.

– Я рада за них.

Это целое искусство – нагло смотреть из-под своего пляжного зонтика на бесконечные дождевые облака и говорить им: а делайте что хотите. Мало ли что сезон дождей. А нам здесь хорошо.

– Я несколько месяцев мечтала: спать и спать. Ты научил меня делать это после обеда. Спасибо тебе.

– Делать что?

– Спать. Все прочее я уже умела, если ты не заметил.

– У-гу.

– Ты завез меня в пенсионерский отель. Посмотри вокруг. Лежат. Седые головы.

– Это пенсионерский сезон. И отель тоже. И весь город. Девочек всего тысячи две-три.

– Да-да, на фоне Паттайи – просто монастырь. И ведь не хочется даже идти в море…

Она права: хочется лежать под этим зонтиком и лежать. И читать. Немножко мешает перестук молотков – они отгородили мешковиной целое крыло отеля, за нашими спинами, и переделывают его зачем-то целиком.

Каждый день.

Вокруг нас – зеленые волны газонов, по ним с зонтиками ходят хрупкие юноши и девушки из отеля в униформе странного лилово-зеленого цвета, ускользающего от точного определения, с золотой окантовкой по лацканам и с именными табличками. Они беззвучно ступают по дорожкам, стараясь не сделать шага на насквозь пропитанную водой траву.

Но полчаса после очередного дождя – и верхушки бугров подсыхают; мы в домике, под зонтиком, а зонтик стоит под громадным каучуковым деревом, иногда лист его падает на траву с тяжелым картонным звуком. И рядом – летящие по ветерку казуарины с их невесомыми мягкими иглами, как лиловые облака.

Она спит даже здесь, после завтрака под зонтиком (и ночью, и после обеда) – ее замучили в Москве; я читаю «Бангкок пост». И впадаю в задумчивость: когда это было, чтобы реки вот до такой степени выходили из берегов на севере страны?

Чиангмай превращается в озеро. Аэропорт в Лампанге еще работает – что значит «еще»? А от тонущего Накхона до Бангкока не так уж далеко…

– Ливни в основном на севере, – говорю я Алле, с удовольствием рисуя карту на ее голом животе. – Стеной. А где дождей мало, все равно плохо. Вся вода на севере стекает в реки. И идет на юг, к морю. Вот эта река, Чао Прайя, протекает через Бангкок, и ее уровень повысился на два метра. Пока все.

– А где мы?

– Мы в очень хорошем месте, – веду я палец ниже. – На юге дождей все равно что нет – разве вот это дождь? Мы здесь. Старинный курорт Хуахин. Королевский. Первый в стране. Он фактически напротив этой твоей Паттайи через залив. А я ехал вот отсюда, с юга, где дождей и вообще все равно что нет, но места плохие… Террористы там всякие. Поэтому я спешил проскочить. Ехал по перешейку Кра.

– Кра-а! Ка-а! Мне начинает ее не хватать, этой… Этой… А до завтрака еще почти сутки. На обеде ведь нашей страшилы не бывает, да?

– Забудь про нее. Представь, что ты здесь живешь все время. Всегда тепло. Нет русской литературы. Нет твоих инфернальных коллег, критиков.

– И черт с ними, коллегами.

– Возникает чувство самоудовлетворения.

– Так, это надо записать.

– Завтра запишешь. Не стой на страже русского языка, слезь с нее.

– С кого?

– Со стражи.

– Ну вот почему это так – что бы ты ни сказал, я думаю о сексе?

– Я помогаю тебе в этой беде как могу.

– Я заметила. И особенно ценю, что тебе нравятся толстые женщины. И даже не отрицай, толстые. Вот смотри, это – безобразие. И вот это безобразие. Можешь даже потрогать лишний раз.