Геополитический романс (сборник)

— И ты точно скажешь?

— Да.

— Во сколько позвонить?

— Ну… — Лена запнулась, и Аристархов понял, что она не думала об этом. Или думала не об этом. — В двенадцать. Нет, в четыре. В четыре я буду знать точно.

Приступ жмущей душу тоски испытал капитан Аристархов на ночном Каширском шоссе, летя в свете фар из Москвы в свой военный монастырь. Собственно, он вполне мог остаться у Лены, если бы не предполагаемое, уловленное боковым зрением, смутное движение лжи на горном склоне. В вертолете капитан Аристархов принимал решение автоматически. В обыденной жизни принять решение автоматически возможным не представлялось. Непринятие немедленного решения как бы разъяло ткань жизни, лишило ее смысла. Того смысла, который Аристархов до недавнего времени вкладывал в свои отношения с Леной. О новом смысле капитан пока и помыслить не мог.

Аристархов ожесточился в мыслях: Лена рассеянна, в разговорах с ним холодна и равнодушна, в постели служебна и как бы изначально утомлена. Вскоре ему показалось, что смутно угаданное шевеление лжи превратилось в лавину. Она вот-вот накроет его.

Лавина как будто катилась за ним следом по ночному Каширскому шоссе. Капитан летел, светя фарами, быстрее ветра. Только когда он свернул на монастырскую дорогу, светлую и тихую в лунном свете, беззвучном стоянии стогов, пришла ясность: «Если она не хочет, чтобы я звонил, — не буду. Если она не хочет, чтобы я перевозил картины, — не буду. Если я со своей волею вломлюсь внутрь ее воли — мне же будет хуже. Чужая воля должна быть священна и неприкосновенна!»

И — перестал себя мучить. Спокойно прожил эти дни, обучая молодых пилотов технике сверхнизкого полета! Только в четверг ровно в двенадцать кольнуло в сердце, ноги сами понесли в сторону штаба к телефону. Капитан насильно развернул ноги, вернулся в келью. Залег на койку, лежал, пуская в потолок кольца сигаретного дыма, так что вскоре то ли дым затвердел и опустился вместе с потолком, то ли потолок сделался невесомым и улетел вместе с дымом.

Аристархов не заметил, как заснул. Ему снилось, как обычно, что он летит над развалинами, а затем — под торжественную музыку Вагнера — уходит над какими-то взрывами вверх по косой к солнцу, постепенно растворяясь в нем вместе с вертолетом.

Помешал капитану окончательно раствориться в солнце Тер-Агабабов, постучавший и вошедший в незапертую келью.

— Много куришь, — с искренним огорчением, как если бы был отцом или старшим родственником Аристархова, констатировал Тер-Агабабов. — Открой окно, дышать нечем.

Аристархов раздвинул занавески, распахнул окно. Келья немедленно наполнилась солнцем, тем самым, в котором капитану помешал раствориться Тер-Агабабов. Теперь в солнце растворялся табачный дым.

Сколько Аристархов знал Тер-Агабабова, того всегда отличала абсолютная уверенность в себе, изначальная нераскаянность во всех своих словах и поступках, как если бы жизнь на земле протекала единственно по его соизволению и в соответствии с его указаниями. Поэтому со стороны Тер-Агабабова были невозможны никакие претензии ни к кому, кроме… самого себя. Это сообщало Тер-Агабабову наивысшей пробы мужское достоинство, почти что нечеловеческое спокойствие. Претензий к себе не предъявляют разве что сумасшедшие, вожди и боги. Аристархову казалось, что, когда он разговаривает с Тер-Агабабовым, он разговаривает с сумасшедшим, вождем или богом. Наверняка капитан не мог уяснить, да, видимо, и не было в этом необходимости.

Однако сейчас черты простого, тревожащегося о чем-то смертного определенно проглянули в Тер-Агабабове.

Он нервно повел плечами, беспокойно обежал глазами келью, зачем-то взял со стола иллюстрированный журнал и долго рассматривал обнаженную — в пулеметных лентах — красотку на обложке. Аристархов обратил внимание, что руки у Тер-Агабабова дрожат. И хотя в добрые минуты застолий Тер-Агабабов утверждал, что после пятидесяти тремор — естественное состояние мужчины, лично у него никакого тремора Аристархов до сего момента не наблюдал.

Он подумал, что у Тер-Агабабова неприятности, причем непредвиденные. Как и все сумасшедшие, вожди и боги, единственное, против чего был бессилен Тер-Агабабов — против внезапных ударов судьбы.

Капитан не ошибся.

— Ты представляешь, — всплеснул руками Тер-Агабабов и сразу сделался похожим на рыночного торговца, горячо утверждающего, что продает орехи и гранаты себе в убыток, — шофер сбежал! «Вольва» стоит, его нэт! — От волнения Тер-Агабабов перешел с литературного русского на кавказский русский.

— Арслан? — с трудом припомнил имя телохранителя Аристархов. Он не мог вспомнить его лица. Помнил только литую смугло-медную шею да вороненый затылок. Должно быть, потому, что обыкновенно сидел рядом с Тер-Агабабовым, вытянув ноги, на заднем сиденье.

— Да-да, Арслан, — рассеянно подтвердил Тер-Агабабов.

Аристархову не составило труда догадаться, что его беспокоит не столько сам факт предательства верного Арслана, сколько непредусмотренные обстоятельства, вскрывшиеся в результате этого самого предательства.

— Зачэм? — неизвестно у кого спросил Тер-Агабабов. — Неужели он думает, что кто-то сможет его защитить?

— Может, это… заблудился? — предположил Аристархов.

— Он помыл «вольву», — словно не расслышал его Тер-Агабабов. — Ключ в замке зажигания. Его не похитили. Он сделал это добровольно. Зачэм?

— Ключ в замке зажигания?

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу.

— Саперы проверили, — произнес после паузы Тер-Агабабов. — Арслану не поручали меня убрать. Они дали мне понять, что…

— Что дали понять? Кто они? — не выдержал Аристархов.

— Они дали мне понять, что намерены помешать мне. — Тер-Агабабов, похоже, овладел собой, щелкнул зажигалкой, закурил «Мальборо». Или он разыграл все это ради некоей, неведомой Аристархову цели. Или уже составил план действий, как помешать тем, кто вознамерился не только помешать ему, но еще и страшно оскорбил его, поставив об этом в известность, то есть они как бы сбросили Тер-Агабабова в помытом «вольво» со счетов.

Капитан склонялся к последнему. Слишком незначителен был Аристархов, чтобы такой человек, как Тер-Агабабов, разыгрывал перед ним спектакли. К тому же Тер-Агабабов ни о чем не просил. Просто сидел и курил «Мальборо задумчиво глядя в окно на дорогу, по которой уехал (ушел пешком?) предатель Арслан.

Аристархов догадался, что восточный мужчина высшей и последней пробы предоставляет ему шанс предложить себе помощь, пока не искурится сигарета. После чего в полном соответствии с восточным кодексом чести встанет и уйдет. Аристархову стало стыдно. Сколько пито-ето за счет Тер-Агабабова, сколько с ним говорено на житейские, философские и геополитические темы.

— Что я могу сделать для тебя, Тер? — поднялся Аристархов.

— Они хотят мне помешать, — внимательно посмотрел на него Тер-Агабабов, и Аристархов подумал, что существует и третья вероятность: Тер-Агабабов и впрямь сошел ума. Впрочем сошел, не сошел — какая разница? — Но они ошибаются. Я доведу дело до конца. Мне придется действовать быстрее, только и всего. Они думают, что отняли у меня время. Но они забыли, что я старый партиец-пропагандист. Как там, догоним и перегоним Америку, пятилетку в три года, двадцать пятому съезду двадцать пять ударных недель! — победительно и весело рассмеялся Тер-Агабабов, вернувшись в привычное состояние вождя, бога или сумасшедшего. Пребывание в мире простых смертных получилось у него кратким, как визит высокопоставленного партийца-пропагандиста на завод. — Какой был водитель! — воскликнул Тер-Агабабов. — Я любил его сына… — Несколько секуед сидел молча, прикрыв глаза, то ли собираясь с силами, ли занимаясь медитацией, то ли мысленно прощаясь с предателем Арсланом. — Ровно через час, — Тер-Агабабов открыл глаза, взглянул на слабо мерцающий периметру бриллиантами «Роллекс» на запястье, — должен быть в Совмине на Старой площади. Успеем? — вытащил из кармана ключи от «вольво», протянул Аристархову.

— Только если поедем по осевой с сиреной, — усмехнулся Аристархов.

— Значит, поедем по осевой с сиреной, — сказал Тер-Агабабов. — Спасибо тебе, — добавил, когда вышли в коридор. — Я твой должник. Бог даст, все сладится, мы с тобой еще полетаем, капитан!

11

Аристархов вел машину по осевой, изредка врубая сирену. При звуках сирены оперативный шоссейный простор немедленно расчищался. Испуганная россыпь водителей, впрочем, не удивляла Аристархова. Его удивляло невмешательство ГАИ. «Вольво» неслась по Каширскому шоссе, как будто в нем сидел премьер-министр, а то и сам президент.

Ближе к Москве Тер-Агабабов закончил телефонные переговоры. Видимо, они были успешными. Наверняка Аристархов судить не мог, потому что состояли переговоры в основном из односложных, выражающих простые чувства, предложений да цифровых рядов. Тер-Агабабов довольно откинулся на сиденье. Его потянуло на менее конкретные темы.

— Русский народ — очень хороший народ, — проникновенно заметил Тер-Агабабов, — простой, доверчивый, как ребенок. Может высоко взлететь, но может и низко пасть.

Аристархов промолчал. Слова Тер-Агабабова можно было отнести к любому народу.

— Когда русский народ низко падает, — продолжил Тер-Агабабов, — другие народы, в особенности те, что живут внутри России и вокруг, поначалу радуются, потому что им достается много разного добра. Дом алкоголика не запирается, — пояснил он. — Но потом вдруг оказывается, что им один путь — вместе с Россией в пропасть. Более того, — с недоумением посмотрел на Аристархова, — мы летим в эту пропасть первыми! Разве это хорошо, справедливо?

— А тащить из незапертого дома алкоголика? — поинтересовался Аристархов.

— Это природа, — пожал плечами Тер-Агабабов. — Красть — все равно что стремиться к продолжению рода. А вот низко упасть, вместо того чтобы высоко взлететь, — это, извини меня, какой-то идиотский каприз!

— Или истерика, кратковременное помешательство. — Слова Тер-Агабабова не вызвали у Аристархова внутреннего протеста. Так завзятый двоечник не без удовольствия слушает учительницу, что, мол, захоти он — и будет учиться на одни пятерки.

— Главная беда русского народа, — продолжил Тер-Агабабов, — в том, что он, оказывается, не может быть предоставлен самому себе. Ай-яй-яй, такой большой народ и такой глупый! Русскому народу надо помочь, иначе нам всем каюк! — твердо констатировал Тер-Агабабов, как если бы вопрос помощи глупому русскому народу был уже согласован и решен в неких надмирных инстанциях.

В центре Москвы Аристархов врубать сирену поопасался. К указанному подъезду на Старой площади они подъехали за семь минут до истечения отпущенного часа.

— Ты ездишь лучше Арслана, — с некоторой даже обидой признал Тер-Агабабов, уставился в тонированное стекло. Человек в плаще и с кейсом, идущий вдоль черного машинного ряда, похоже, ему не приглянулся. — Посиди минут пять, — предложил Тер-Агабабов, — потом пойдем? Только быстро.

— Каким же образом ты собираешься помочь русскому народу? — Аристархов с интересом наблюдал, как Тер-Агабабов извлек из внутреннего кармана немалого калибра пистолет и теперь вертел его в руках, как бы не зная, куда пристроить.

— Что я? Кто я? — печально вздохнул Тер-Агабабов. Русскому народу нужна идея, чтобы он перестал валять дурака, занялся делом! Когда такой большой народ не занимается делом, что прикажешь делать остальным народам, которые возле него кормились, не тужили? По миру с сумой?

— Какая идея? — Потаскавшемуся по политическим собраниям и митингам капитану было любопытно, какую именно идею выбрал для большого русского народа маленький Тер-Агабабов.

— Ай! — Тер-Агабабов не придумал ничего лучше, чем протянуть пистолет Аристархову. — Возьми пока. Кака разница, какая идея? Идея что? Идея тьфу! Есть идея, нет идеи… Человек — вот что такое для вас идея! Вам нужен человек, который схватит вас за шиворот: «Хватит валять дурака!» А идея, — махнул рукой, — нет проблем, идея найдется.

— Армянин должен схватить за шиворот? — предположил Аристархов. — Или азербайджанец?

— Какая, слушай, разница, — усмехнулся Тер-Агабабов, — хоть негр. Стерпится — слюбится. Хотя, конечно, определенный риск есть. Поставить нового человека все равно что стронуть снежную лавину. Стронуть-то стронем, а вот кого накроет?

Аристархов внимательно посмотрел на Тер-Агабабова. В темных, с рыжими ободками глазах Тер-Агабабова не прочитывалось решительно ничего. Насколько проще было иметь дело с русскими генералами и немецкими полковниками — они были европейцами. Аристархов вспомнил Афганистан. Там никогда нельзя было наверняка знать не только предаст или не предаст восточный друг, но и вообще — чего он, собственно, хочет, кроме, естественно, денег? «В конце концов, — решил капитан, — я доставил его в Москву меньше чем за час. Чего еще?» Если в случаях с русским генералом и немецким полковником черта, которую невозможно было преступить, виделась четкой, реальной, как осевая линия на автостраде, тут вроде бы не было никакой черты и в то же время она была — нереальная, истаивающая, как воздушный след неопознанного летающего объекта.

Капитан Аристархов почувствовал, что стоит на самой этой черте, если еще (уже?) не преступил.

— Все эти разговорчики о судьбе России, в сущности, смешны, — словно прочитал мысли капитана Тер-Агабабов. — Разве в наших с тобой силах что-нибудь изменить? Почему никто не спорит о судьбе Дании или Марокко? Пять минут прошло, вперед! — чертом бросился к правительственному подъезду.

Аристархов, чуть задержавшийся, чтобы запереть машину, догнал его на вахте.

— Со мной, — буркнул дежурному Тер-Агабабов, и тот безропотно пропустил в ковровый холл.

В лифте Тер-Агабабов вдруг стремительно приколол к лацкану кожаной куртки Аристархова электронного — на иголке — жучка.

— Если пискнет… — властно, гипнотизирующе уставился ему в глаза. Аристархов почему-то подумал: вот так он обламывал нужных ему людей в зоне.

— Уже пищит, папаша! — едва сдержался капитан, чтобы не рассмеяться. Он запросто мог придушить Тер-Агабабова прямо здесь в лифте, как большую крысу. Без малейшего писка.

— Услышишь, войдешь в кабинет и… — Взгляд Тер-Агабабова утратил блеск, как бы подернулся пеплом.

— Уже вошел, — Аристархов извлек из куртки жучка и теперь не знал, то ли мирно вернуть Тер-Агабабову, то ли всадить вместо серьги в его большое желтое ухо.

— Застрелишь его. А потом всех, кто будет мешать, пока мы идем к машине.

— Переутомился, Тер, Москва тебя доконала, — Аристархов решил немедленно вернуть пистолет. Но тут лифт остановился. Они вышли в коридор. Молодой человек с рацией в руке пригласил их следовать за собой.

— Ты не способен убить человека, — задумчиво произнес Тер-Агабабов. Аристархов не понял, чего в его голосе больше — сожаления или удовлетворения. — Можешь только бубнить, как попугай, Россия гибнет, а вот решиться на что-то… Все вы русские такие. Поэтому вас должно резать или стричь! — совершенно неожиданно закончил великим Пушкиным.

Вступили в огромную и светлую, как спортивный зал, приемную. Молодой человек лениво взял со стола металлоискатель, пробежал им по одежде Тер-Агабабова. Шагнул к Аристархову.

— Он подождет в приемной, — взялся за ручку двери Тер-Агабабов.

«А если бы ничего не сказал?» Все это напоминало низкопробный боевик, в котором капитан Аристархов помимо собственной воли исполнял некую, не вполне ему ясную, но определенно скверную роль. Вместо того чтобы немедленно врезать по морде режиссеру да и уйти со съемочной площадики. Схожее ощущение он испытывал в Германии, но там боевик походил на трагедию, тогда как здесь, в России, в самом ее сердце — в здании Совмина на Старой площади — на какой-то идиотский нелепый фарс. Желание уйти крепло с каждым махом надраенного медного маятника в гигантских напольных часах в гигантской приемной не то третьего, не то четвертого человека в государстве, к которому вот так запросто вошел неведомый миру Тер-Агабабов.

Аристархов решил оставить ключи от машины секретарше или охраннику, но вспомнил про пистолет, из которого должен был всех тут (если пискнет жучок) перестрелять.

Пока капитан размышлял, как поступить с пистолетом дверь кабинета открылась. В приемную вышли Тер-Агабабов и примелькавшийся на телеэкране ухоженный, тщательно причесанный хозяин кабинета.

— Капитан Аристархов — мой друг, — вдруг обьявил Тер-Агабабов. Хозяин кабинета, телевизионно улыбнувшись, крепко пожал ему руку, как если бы Аристархов был (стал?) и его другом.

— Рад познакомиться, слышал о вас, надеюсь, это не последняя наша встреча, — прошагал в глубь приемной, что-то тревожно зашептал в ухо секретарше.

Аристархов подбросил на ладони ключи от машины, выразительно скосил глаза на внутренний карман, откуда рельефно выпирал пистолет.

— У меня здесь кое-какие дела, — на мгновение задумался Тер-Агабабов, — но я не хочу тебя задерживать. Воспользуюсь, — презрительно усмехнулся, — правительственным транспортом. Машину заберу завтра утром в монастыре.

— Как ты утром доберешься до монастыря? Я могу…

— Доберусь! — подмигнул Тер-Агабабов. — Я тебя сорвал с места, что тебе, на электричке обратно? Завтра утром, хоп? Насчет ГАИ не волнуйся, Володя даст оповещение, чтобы не беспокоили, — и, подхватив под руку возвращавшегося от секретарши хозяина, скользнул вместе с ним в прохладные глубины кабинета.

12

На залитой солнцем Старой площади возле миллионерского «вольво-960» Аристархов ощутил себя полнейшим идиотом. Площадь была пуста. Никто не следил за капитаном, никто не преследовал его. Некогда в Германии замах был на трагедию. Сейчас в России недостало даже на фарс. Аристархов испытал отчаянье, близкое к безумию. Молодой, полный сил, он стоял посреди залитой солнцем Старой площади — одинокий, никому не нужный. Даже бандиту с большой дороги Тер-Агабабову.

Усаживаясь за руль «вольво», Аристархов понял, что отныне его отчуждение от окружающей жизни сделалось абсолютным и непереносимым. На житейском уровне — в полку, у Лены в мастерской, в келье — он как-то приспособился к повсеместному убожеству и ничтожеству, смирился с ними, частично отнес их на счет собственной неприспособленности к новой жизни. Аристархов видел одну ее сторону. Кто-то, возможно, видел другую.

Но только что он побывал в верхней части механизма, переделывающего жизнь страны на новый лад. И все — жизнь, страна, люди, он сам — ни на что не годный, ни к чему ее способный, — все вдруг предстало ему до боли омерзительным. Капитан как бы примерил на себя весь стыд России и сейчас опускался в глубь земли (Старой площади), как былинный Святогор под тяжестью этого узелка.

Аристархов подумал, что существует некий предел мельчения человеческой личности. У него было ощущение, что своего предела он достиг. Мельчиться далее — уж лучше умереть.

С этой мыслью капитан стронул «вольво», встроился в круговое движение на Лубянской площади.

Конечно же, путь его лежал в галерею, где сегодня заканчивалась, а может, и не заканчивалась выставка работ Лены.

Аристархов не особенно верил в судьбу, в рок, переставляющий людей подобно шахматным фигурам по клеткам времени и пространства. Однако вворачиваясь в узенький суставчатый переулочек, где находилась галерея «Красный сапог», как бы почувствовал над собой не каменную десницу, нет, но воздушное дуновение судьбы. Лена не хотела, чтобы он сегодня приезжал. Он не хотел ни звонить, ни приезжать. А вот поди ж ты, тут как тут. Как снег на голову.

Медленно протискиваясь по заставленному машинами переулку, Аристархов думал, что посреди необъятной земной тверди России у него лично остались всего три точки прикрепления. Вот эта галерея «Красный сапог» с «Дорогой листьев», дом, где наверху мастерская Лены, келья в монастыре. Капитан, похоже, сильно приблизился к Господу, уподобился евангельской птице небесной. За вычетом трех земных точек в подлунном мире ему оставался вертолет, то есть воздух. Он пережил порыв странного, устремленного снизу вверх ветра, как бы выдувающего его из кабины тяжеленного, вероятно, бронированного «вольво-960». Глаза капитана сделались горячими. Он как сквозь увеличительно стекло увидел, сколь интересен и прекрасен мир. Слезы пересилили небесный ветер, удержали Аристархова в пределах земного притяжения. Он понял, что сегодня же, прямо сейчас, как только ее увидит, сделает Лене предложение.

Увеличительные слезы сообщили глазам капитана неожиданную дальнозоркость. Высматривая местечко где приткнуться, он точно в синюю грозовую тучу врубился взглядом в «БМВ», откровенно стоявший у самого входа галерею.

«Ну да, — Аристархов тупо затормозил прямо посреди переулка, так что ехавшим сзади пришлось сигналить и матерясь его объезжать, — там же, наверху, какая-то совместная мясная контора…» Только ведь контора над галерей «Вертолет». При чем здесь находящаяся совершенно в другом месте галерея «Красный сапог»? Капитан сказал себе, что это случайное совпадение. Мало ли в нынешней открытой Европе Москве синих, как грозовая туча, «БМВ»? Он не помнил цифр на номере той машины, но помнил буквы, свидетельствующие, что машина из земли Рейн-Вестфалия — из самого железного сердца Германии, где выплавлялась сталь и изготовлялись мясорубки для других — русских — сердец. Чтобы в Москве были два «БМВ» одинакового цвета из Рейн-Вестфалии и чтобы один стоял возле галереи «Вертолет», а другой — возле «Красного сапога»? У капитана закружилась голова.

Он уронил руки и голову на руль.

Надо было ехать прочь, немедленно ехать прочь. Но капитан не тронулся с места, совмещая в душе отчаяние с жестоким азартом.

Так бывало в Афганистане, когда начальник разведки получал из конфиденциальных источников сведения, что там-то и там-то пройдет (а может, и нет) караван с оружием (а может, и не с оружием). Вертолетам категорически запрещалось в одиночку охотиться за караванами, но Аристархов и начальник разведки клали на все запрещения с прибором. Летели в барханы, сидели в засаде, а когда караван появлялся (если появлялся), взлетали и разносили его ракетами и из пулемета. А уж потом смотрели, с оружием он или с курагой?

Афганские воспоминания захватили капитана. Они было потускнели в его памяти, а тут вдруг словно шлифовальный круг прошелся по меди. Они заблистали солнцем, огнем, звездами, заскрипели песком, задышали разогретыми моторами, кровью, потом и водкой. Капитан словно рухнул с моста в водоворот. Воспоминания сделались ярче яви. Они звали его. Он тонул, растворялся в них, плача и наслаждаясь.

Опомнился Аристархов в сумерках, когда увидел Лену, немца и Маратика — хозяина галереи, — спускающихся по ступенькам. Лена была в длинном белом свитере. Она показалась капитану невыразимо прекрасной и легкой. Он подумал, что не ценил, совершенно не ценил Лену. Как, впрочем, все, что достается слишком легко. Немец держал пальцами за золотое горло цельную бутылку шампанского. Может, это показалось Аристархову, но взгляд Лены тревожно скользнул по крышам стоявших в переулке машин. «Я на «вольво»!» — Чуть не крикнул Аристархов.

Маратик остался на ступеньках.

Лена села к немцу в «БМВ».

Темно-синяя грозовая туча взревела — похоже, он принял в галерее лишнего, — рванулась с места, исчезла в вечерних московских улицах.

Аристархов был свободен как никогда в жизни. Из точек его прикрепления к земле две отпали. Он боялся, что взлетит вместе с бронированным «вольво» в воздух.

Можно было возвращаться в монастырь, но капитан зачем-то допоздна ездил по центральным магистралям. Уже совсем в ночи, когда подвыпившие девицы буквально бросались, размахивая сумочками, под колеса «вольво», чуя в Аристархове крутняка, он устремился к дому, где была мастерская Лены.

Капитан не вполне представлял, что ему там надо, въезжая в арку, освещая ближним светом фар мусорные бачки, заставляя ответно вспыхивать глаза кошек. Он до дна испил чашу горького и сладкого страдания, когда в свете фар «вольво» рубиново полыхнули световозвращающие задние фонари припаркованного у подъезда «БМВ».

Аристархов выключил свет, вышел из машины, закурил сигарету, подумал, что не смотреть ему больше из окон мастерской на оцинкованные крыши.