Дистимия

– Стальвар Дмитриевич, вы вовремя, – сказал Рыжов.

– Рад удружить, Серпал Давидович!

В голосе вошедшего ощущалось нервное возбуждение.

Стальвар, Стальвар… Точно, это же учитель с тренинга! Он еще спрашивал о либеральном дискурсе. И глазки те же, оживленные. У него фамилия смешная. Колышкин или что-то вроде того.

– Как вы охарактеризуете страждущего, Стальвар Дмитриевич? – поинтересовался психолог.

– Любопытный случай!

– Подробнее, пожалуйста.

– В первый же вечер Максим Алексеевич выскочил из душа в коридор…

– Так это вы свет выключили? – воскликнул я.

– Максим Алексеевич, мы взрослые люди, – пожурил меня Рыжов. – Не будем перебивать друг друга. Пусть сначала выступит Стальвар Дмитриевич, а затем – вы. В гостинице установлены камеры. Они и засняли вас.

– Тогда камеры засняли и того, кто выключил мне свет.

– Свет никто не выключал. Вы резко выбежали в пустой коридор. А затем почему-то вернулись с телефоном и начали фотографировать.

– Хорошо, а как вы объясните…

– Максим Алексеевич! – Рыжов повысил интонацию – едва заметно, но достаточно, чтобы я запнулся. – Дайте слово Стальвару Дмитриевичу!

Значит, свет погас сам по себе. Это вероятно, особенно учитывая гостиничный сервис в Нертенггове. Где-то что-то замкнуло, лампочка перегорела и так далее. Тем не менее я отчетливо слышал стук в дверь. Слуховые галлюцинации?

Стальвар Дмитриевич между тем продолжал увлеченно:

– …проспал ваш приезд. Как по мне, это расценивается как безответственность, неуважительное отношение к обязанностям.

– Ошибаетесь, – сказал Рыжов. – Максим Алексеевич – человек пунктуальный и обязательный. В том, что он проспал, нет его вины. Причина в хронической депрессии. Она привела к сбою в организме, и страждущий не отреагировал на будильник.

– Поспешил с выводами, виноват, – сказал Стальвар Дмитриевич. – Двигаемся дальше. В тот же день подопечный многократно проявил несдержанность. Он неприветливо обошелся с персоналом, который бережно перенес вещи нашего гостя в номер-люкс. Вскоре он нагрубил фармацевту и разбросал в аптеке буклеты.

С этими словами Стальвар Дмитриевич, как Дед Мороз, выудил из мешка синий буклет и потряс им в воздухе.

– Следствие многочисленных неврозов, – прокомментировал Рыжов. – Не будем осуждать Максима Алексеевича. Повторюсь, его действия обусловлены не злыми намерениями, а рядом стрессов, которые наложились друг на друга.

Я понял. Это розыгрыш. Они ломают комедию. В конце спектакля из мешка вытащат надувного зайца и объявят, что шутка удалась. Соответственно, слуховых галлюцинаций у меня также не было.

– Тем же вечером подопечный сбежал из театра посреди представления, – продолжил Колышкин. – В этом усматривается инфантильность, юношеский максимализм.

– Бесспорно. Признаки инфантильного сознания налицо. Страждущий противопоставляет себя остальным, возвышается над ними через отказ участвовать в коллективных действиях. Отключает телефон, чтобы за него волновались.

Я молча кивал, играя отведенную мне роль.

Воодушевленный одобрением Колышкин продолжил:

– Инфантильностью объясняется и перепалка с Николаем Витольдовичем Кагэдэ. Подопечный, чтобы привлечь к себе внимание, вступил в пререкания с уважаемым поэтом, а впоследствии заподозрил у Николая Витольдовича психическое расстройство. Это закономерно. Часто пациенты, которые сомневаются в своей разумности, обвиняют в сумасшествии окружающих. Так сказать, проецируют на них свою модель поведения.

– Великолепный анализ, – сказал Рыжов. – Исчерпывающий. Единственное, я рекомендовал бы вам воздержаться от термина «пациент». Максим Алексеевич – страждущий.

Несмотря на утомленность (в последний раз я так долго сидел на стуле еще до моего двухнедельного выпадения), я нашел в себе силы похлопать актерам. Они не отреагировали. Вместо этого Колышкин запустил руку в мешок и, пошарив там, достал бутылку из-под бурбона, привезенного мной из Москвы.

– В заключение нельзя не отметить, что Максим Алексеевич страдает от алкогольной зависимости, – сказал Колышкин. – Употребляет в одиночку и напивается до беспамятства. Любую стрессовую ситуацию он заглушает спиртным. Я воочию наблюдал, как подопечный в считаные секунды опустошает бутылку пива на морозе. Пьянство выставляется как предмет гордости.

Меня осенило.

– Так это ваш загадочный силуэт я видел через дорогу? – спросил я.

Рыжов сверкнул глазами, будто я сделал неприличный жест. Колышкин мой вопрос проигнорировал.

– Добавлю, что алкоголь контрабандный, – сказал психолог. – У любого, кто в здравом уме, это виски ассоциируется с невежественным наркоманом, который покончил с собой. Очевидно, Максим Алексеевич нацеленно движется к саморазрушению, раз его влекут идеологически вредные продукты. У вас все, Стальвар Дмитриевич?

– Все, Серпал Давидович.

– Какой диагноз вы поставили страждущему?

– Дистимия.

– Логично.

У меня затекли конечности и спина.

– Хоть я и слаб после болезни, ваш диалог доставил мне удовольствие, – сказал я.

Рыжов и Колышкин переглянулись.

– Особенно момент с бутылкой, которую вы, наверное, за дружеской беседой и прикончили, – произнес я.

– Вы сами ее допили, – сказал Рыжов.

– Когда я видел ее в последний раз, там оставалось больше половины, – заметил я. – Пожалуйста, я не в обиде. Вкусная вещь.

Рыжов покачал головой.

– Максим Алексеевич, ваша память пока не восстановилась, – сказал психолог. – Воздержитесь от категоричных суждений, пока к вам не вернулась способность здраво мыслить.

Запрокинув голову, я на миг прикрыл глаза. Нестерпимо хотелось в постель, кружилась голова, и к горлу подступила тошнота. Все как при похмелье, лишь без горечи во рту.

– Вы совсем утомились, – констатировал Рыжов. – Мы отведем вас в палату.

Я заставил себя сесть прямо:

– Все хорошо.

– Не думаю.

– И тем не менее. Вы обещали дать мне ответное слово. Так ведь?

– Как специалист, я обеспокоен вашим перенапряжением.

– Лишнее, – сказал я. – Кстати, отличная идея. Если установить слежку за кем угодно, нароешь много интересного. Простор для творчества. Одному можно приписать аффективное расстройство, второму – гебефренную шизофрению, третьему – еще что-нибудь. У меня вот определили дистимию. Хотя, как специалист с ученой степенью, заверяю, что ваше заключение легко опровергнуть. Люди с дистимией не склонны к конфликтам. Они вялы, безразличны и уж точно не задирают гостиничный персонал и знаменитых поэтов. Дистимия – это гипертрофированное уныние. А уныние – это не про меня. Давайте я что-нибудь импульсивное совершу, чтобы доказать. Например, подерусь с вами. Или швырну статуэтку Ленина о стену.

Психолог аккуратно придвинул статуэтку ближе к себе.

– Максим Алексеевич, как я уже говорил… – начал Рыжов.

– Я шучу, – перебил я. – Однако дистимия и правда не лучший вариант. Лучше биполярное расстройство. Или вегетососудистая дистония. Как вы там, психологи, шутите: ВСД – значит влом ставить диагноз?

Ожидалось, что психолог улыбнется. Вместо этого Рыжов продолжал смотреть на меня с укоризной. Колышкин водил по мне диковатым взглядом. Из-за долгой речи я окончательно выбился из сил. Я сполз по стулу и принял полулежачее положение.

– Все-таки следовало отправить вас в палату раньше, – сказал Рыжов.

– Я раскусил ваш розыгрыш.

– Максим Алексеевич, вы напрасно считаете, что мы вас разыгрываем. Как я уже говорил, человеку свойственно искаженно воспринимать реальность. Вы снова попали в эту ловушку.

Я постарался выпрямиться. Спина вновь согнулась под невидимым грузом. Белые тапки со скользкими подошвами жали. Как я не замечал до этого, что явился в кабинет в больничной пижаме?

– Вы это всерьез? С диагнозом? – спросил я.

– Не волнуйтесь, – сказал Рыжов. – Никто вас не осуждает.

– Мы готовы помочь, – добавил Колышкин.

– Мне надо выйти, – выпалил я.

– Пойдемте вместе. Вам опасно передвигаться в одиночку.

 Я попытался вскочить и зацепился за ножку стула. Стул рухнул вместе со мной. Не успели меня перевернуть на спину, как перед глазами стеной встали сиреневые круги.

17

Я чувствовал себя заключенным в одиночной камере.

Палата запиралась и была лишена окон. С миром меня связывал только белый пульт с красной кнопкой. Компанию мне составляли выкрашенные в голубой цвет стены, табурет, пустая тумбочка и телевизор, который все равно не работал. Даже муляж из апельсинов или сборник с кроссвордами или с анекдотами про тещу скрасили бы настроение.

Капельницу из палаты убрали.

Часы и календарь отсутствовали. Я и не догадывался, какая это мука: жить вне времени.

Ради потехи я мог вызвать санитаров, притворившись буйным или повредив проводку. Такие меры откладывались про запас, на случай, если мне будет грозить смерть от неопределенности или от скуки.

Я был убежден, что у меня нет ни дистимии, ни каких-либо еще психических и поведенческих расстройств. Оставалось доказать это тем, от кого зависело мое пребывание в реабилитационном центре.

Рыжов посетил меня на следующее утро после диалога в кабинете. В белом халате и колпаке. Я как раз позавтракал серым водянистым омлетом с запахом нестираной футболки.

– Оправились от падения? – поинтересовался психолог. – Ушибы не болят?

– Нет.

Меня не тянуло отвечать подробно и иронизировать.

– Кормят хорошо?

– Отвратно.

Рыжов отодвинул табурет от кровати и сел так, чтобы я не мог дотянуться до него из постели.

– Не замыкайтесь в себе, Максим Алексеевич, – сказал психолог. – Это лишь усугубит ваше состояние.

Я промолчал.

– Понимаю, что вас охватила тревога, – сказал Рыжов. – Это естественно. Любой бы на вашем месте терзался в догадках. Человека вытаскивают из гостиницы, крадут документы, ставят сомнительный диагноз. При этом похитители ведут себя ласково, по-доброму. Обещают помочь. Безусловно, это настораживает.

– Не то слово.

– Вы должны осознать, Максим Алексеевич, что мы не строим на ваш счет никаких планов. Не собираемся продавать вас на органы или устранять по заданию конкурентов из других тренинговых центров.

Я сел на постели и прислонился спиной к стене:

– О последнем я и не помышлял, честно говоря.

– И правильно делали. Лучше не прислоняйтесь к бетону. Легкие застудите.

Я не сменил позу.

– С чего вдруг такая забота? – спросил я. – Я не только о легких, а вообще? Возиться со мной, помещать в реабилитационные центры?

– Инициатива принадлежит Августу Анатольевичу, – ответил Рыжов.

– Шефу? Вздор. Посылать одного из самых надежных сотрудников за полярный круг, чтобы вылечить от депрессии, которой на самом деле нет? Думаете, я поверю?

– Максим Алексеевич, давайте я изложу вам факты, а вы решите, верить мне или нет.

– Уже решил.

– И тем не менее.

– Да излагайте сколько угодно. Все равно у меня нет выбора, слушать или не слушать.

Я скрестил руки на груди. Разумеется, Рыжов просчитался, надеясь расположить меня выдумкой о том, как Август Анатольевич избавляется от меня столь экстравагантным и трудоемким способом. Версия, что шеф по частям упаковал меня в коробку и отправил «Почтой России» во Владивосток, и то звучала бы правдоподобнее.

– Нельзя проигнорировать то обстоятельство, что ваши показатели результативности снизились, – произнес Рыжов. – Вы не справляетесь с нагрузками, можете выпасть в сон в ответственный момент. Такое случалось не раз.