Дистимия

– Да он только запугивает. – Наташа закурила. – Я выращиваю табак в Казахстане, а он такси вызвать не может.

– Дела-а-а… – протянул Август Анатольевич.

Наташа сощурила глаза, вгляделась в слова на потолке. Последовал прыжок к моей кровати, и тлеющий окурок очутился у меня под рубашкой. Чиркнула зажигалка, постель загорелась.

– Ты его подпалишь! – произнес Андрей.

– Все равно люди для него ничего не значат, – сказала Наташа и затушила второй окурок о мой лоб.

Я прижал пылающие ладони к глазам. Что угодно, только не глаза. Под моими ногтями запеклась кровь. Кровь въелась в кожу, я напрасно отмывал ее бурбоном и сдирал коросту. Обнаженная медсестра пряталась за изголовьем, хихикая в кулачок.

– Что вы опять разлили, Максим Алексеевич? – пожурил меня Рыжов, точно ребенка. – Опять придется в «Инстаграм» выкладывать. Выпейте чаю, согреетесь. Вот так.

– Вы от нас не убежите! – воскликнула репортерша.

На потолке ползли поезда по маршруту, напоминающему букву «п». Вагоны каскадом сыпались на меня. Пузырьки с лекарством выпрыгивали из вагонов и разбивались об одеяло, ни один не удалось поймать. Руки привязали к кровати, поэтому пальцы бегали по отдельности и мало соображали без кисти. Кисть скрепляет пальцы, как я раньше не догадался.

– Пейте же! – приказал Рыжов. – Пейте!

– Главное – это паспорт, – сказал Август Анатольевич.

На потолке зажегся телевизор. Мэр Каменский в прямом эфире переломил напополам карандаш и произнес на камеру: «Главное – это люди. Величайшее счастье не считать себя особенным, а быть как все люди. Тренинги бессмысленны. Они лишь соблазняют вас».

Изображение погасло, Каменский удалился в тень изобретать законы. В углу по всем правилам припарковался таксист Сергей и включил музыку. Что-то бодрое, отважное, под такое идут на амбразуру.

– Пусть поднимут руки те, кто идет на амбразуру! – выпалил Рыжов. – Пусть почешут роговицу те, у кого нет билетов!

Сергей подъехал ко мне, посигналил, опустил окно и сказал:

– Максим Алексеевич, родной! Для вас что-нибудь значат люди? Если не значат, меня же уволят. Как я расскажу вам о городе, если меня выгонят?

– Молчите, ради всего святого, – дуновением отогнал шофера Август Алексеевич. – В больнице четырнадцать этажей, куда он денется? Ее же не комсомольцы строили.

Сергей привинтил к крыше мигалку и исчез с воплями. На живот мне обрушился горячий кофе из пластикового стакана. Все это залили бурбоном. Стены засуетились, мою кровать почистили шваброй, засунув ее и под одеяло. Истлевший окурок вспыхнул снова.

– У меня в руках ключи от Химок, – воскликнул папа.

– И ключ к себе, – подключилась мама. – Удачное название для тренинга, по-моему.

Она провела половой тряпкой по моему лицу.

– Я нечаянно, – сказала мама.

Потолок то неотвратимо приближался, то взмывал вверх. Невидимые звезды тянули его к себе. Август Анатольевич достал коврик для мыши и укрыл мне ноги. Плечи горели: мне нанесли невидимые татуировки.

Я прилип к одеялу. Буквы подрагивали надо мной. Я сделался крохотным, как крючок от вешалки, потому что сжаться до размеров булавки мне не позволялось. Буквы настигали, тогда я переместил сознание в мизинец и закатился под тумбочку. Попробуй достань. Штраус. Штраус. Штраус. Штраус. Благо в компульсии. Будь на компульсии, тогда не тронут. Штраус. Штраус со штруделем.

– Ваш пирог с черемухой! – проворковала Наташа и швырнула тарелку в окно.

– Бекон тебе в глотку, – сказала аптекарша.

– Полные прилавки ветчины, – прошамкал Кагэдэ. – Не хотите жизни знать. На родину плюете из офисов.

Меня уложили в багажник и покатили. С грохотом, по ухабам.

– По-моему, Серпал Давидыч, четвертые сутки без сна – это перебор, – произнес Август Анатольевич. – Сердце не выдержит. Конечно, вам решать. Тут определенно нужна лицензия.

– Спатушки хочем, да? – заслюнявил Рыжов. – Бабайку боимся? Пальчики уже покусали совсем.

Под ногтями запеклась кровь. Ее уже не смыть. Даже стеклоочистителем. Не взять руль, не быть пленником.

Рыжов достал шило и воткнул мне в плечо. Поезда поползли из-под кровати и, гремя, устремились вдаль, в туман.

16

Когда я очнулся, медсестра вызвала в палату Рыжова.

– Максим Алексеевич, рад видеть вас в сознании, – сказал психолог. – Мы две недели сражались за вашу жизнь.

Я с трудом приподнялся на локте:

– Две недели?

– Август Анатольевич в курсе, – успокоил Рыжов. – Подниметесь на ноги, и отправим вас домой.

– А паспорт?

– Нашелся.

– Где?

– В гостинице. Не забивайте голову мыслями. Вы слишком слабы.

Справа ждала своего часа капельница с физраствором. Меня неумолимо тянуло в сон. Сражались за вашу жизнь? Не думал, что на грани жизни и смерти человека преследуют галлюцинации.

Через день я съел две порции пшенки и окреп настолько, что Рыжов пригласил меня в кабинет. Он заботливо подвинул мне стул, а сам почему-то занял кресло врача.

Половину стола занимала клавиатура и громадный монитор родом из прошлого века. Также внимание привлекали толстая папка в черном переплете, деревянные счеты с костяшками и бюстик Ленина. В остальном убранство кабинета не отличалось замысловатостью: шкаф с архивом, кушетка, раковина, настенный календарь.

Предполагалось, что Рыжов выдаст нечто из серии «Вы заставили нас поволноваться, Максим Алексеевич». Вместо этого психолог раскрыл папку с историей болезни, взял ручку и принялся строчить. Наверное, подглядел прием у следователей из кино.

– Август Анатольевич передавал что-нибудь? – поинтересовался я.

– Его тревожит ваше состояние, – сказал Рыжов. – Он считает, что вам надо отдохнуть и набраться сил.

– Лишнее. Я быстро восстановлюсь.

– Не уверен. У нас есть основания подозревать у вас серьезные отклонения.

Психолог пробежался глазами по первой странице истории болезни и поднял взгляд:

– Итак, Лесничин Максим Алексеевич, тридцать два года. Отец – русский, мать – эрзянка. Родился в городе Рузаевка, Республика Мордовия, прописан в Москве. Детские травмы отсутствуют.

– Что за?.. – возмутился я.

– Налицо когнитивные и физические проблемы, – продолжил Рыжов как ни в чем не бывало. – Сниженное настроение, утрата способности получать удовольствие, ухудшение памяти и координации, расстройство сна и аппетита. Все эти симптомы, в совокупности наблюдаемые в течение трех лет, позволяют безошибочно установить диагноз – дистимия.

– По-моему, это розыгрыш, – сказал я. – Где здесь врач?

– Я врач.

– Имею в виду настоящего врача. Который принимает пациентов, назначает им лечение. Ну, который курировал меня, пока я был в отключке.

Рыжов покачал головой и произнес мягко:

– Я курировал вас, дорогой Максим Алексеевич.

– Так. – Я осекся. – Мы же в больнице?

– Не совсем. В реабилитационном центре.

– В этой разноцветной коробке без окон? – удивился я.

– Если вы его так себе представляете.

– Но почему?

Облокотившись о стол, психолог подался вперед:

– Сначала вы лежали в больнице, затем вас транспортировали.

Транспортировали? В медицинском фургоне, что ли? Или в контейнере? Накачали снотворным, запихнули с подогнутыми ногами в контейнер и привезли сюда.

– Это для вашего же блага, – заверил Рыжов.

– Вы ошибаетесь, – сказал я. – Насколько мне известно, дистимия – это хроническая депрессия. Те факторы, которые вы перечислили, ко мне не относятся. Согласен с тем, что я мало ем, однако я всегда питался умеренно, не набивал брюхо первым, вторым и компотом. Мало сплю? Это издержки профессии. И вообще, люди с дистимией не справляются с такими нагрузками, с какими справляюсь я.

Пока я говорил, Рыжов сочувственно кивал.

– Как специалист с психологическим образованием, – сказал он, – вы знаете, что человеку свойственно искаженно воспринимать реальность. Пациенты запускают свое состояние, при этом внушая себе, будто всё у них под контролем. То же касается и вас.

С этими словами психолог вытащил из ящика стола и выложил передо мной ручку и анкету, начинавшуюся так:

Симптомы и ощущения:

Я чувствую подавленность

Никогда или крайне редко – 1

Иногда – 2

Часто – 3

Почти всегда или постоянно – 4

Я лучше всего чувствую себя утром

Никогда или крайне редко – 4

Иногда – 3

Часто – 2

Почти всегда или постоянно – 1

Я много плачу

Никогда или крайне редко – 1

Иногда – 2

Часто – 3

Почти всегда или постоянно – 4

По трем пунктам я все понял.

– Шкала Цунга для самооценки депрессии, – сказал я. – Вы хотите, чтобы я это заполнил?

– Для вашего блага.

– Не стоит. Во-первых, этот опросник не отражает положения вещей. Во-вторых, мне все равно известно, какие ответы нужны для правильного результата.

– Какие результаты вы считаете правильными?

– Которые подтвердят, что у меня нет депрессии.

– То есть вы готовы солгать, – сказал Рыжов, – лишь бы убедить меня, что не страдаете от депрессии?

– Вздор! Никто ни от чего не страдает. Имелось в виду, что шкала Цунга неэффективна. Так же как и шкалы Бека и Гамильтона. Уверяю, я полностью удовлетворен жизнью и своим местом в ней.

Рыжов вздохнул. Со стороны могло показаться, что отец, разочарованный выходками беспутного сына, в тысячный раз проявляет терпение и пробует миролюбиво вразумить отпрыска.

Психолог вытащил из кармана старый кнопочный телефон, нажал на несколько клавиш и приложил трубку к уху.

– Я жду, – сказал Рыжов кому-то на другом конце провода и вновь обратился ко мне: – Ваше поведение в Нертенггове идентифицирует вас как субъекта, который нуждается в квалифицированной помощи. В немедленной.

В дверь постучали. В кабинет ступил высокий мужчина в потасканном бежевом джемпере и молодежных узких джинсах. Седеющие волосы хранили полосы от расчески. Вошедший присел на кушетку напротив меня. В руке у него болтался серый холщовый мешок наподобие тех, где хранят картошку. Где-то я уже встречал этого типа.