Тиргартен

И на исходе третьего часа он его находит.

Зеркало неплохо замаскировано. В углу навалена гора пожелтевших черепов, в отблесках еле мерцающего света и не заметишь. Деревянная панель замазана той же краской, что и штукатурка, – грязно-голубой. Он отдирает доску, цепляясь из последних сил, зная – за ней освобождение. Ещё одну, ломая на здоровой руке ногти – пальцы разом кровоточат. И тупым коровьим взглядом пялится на содержимое «зазеркалья», скрытое импровизированным тайником. Иисус милостивый. Да тут точно такое же зеркало, залитое воском, почерневшим от старости! Ещё один портал, который не работает хрен знает сколько времени. Стоя на коленях, Мэддок молча размахивается и уцелевшим кулаком сокрушает поверхность. Точнее, поверхности хоть бы что, а вот кости ладони ломаются, брызжет кровь. Райан уже не кричит и не стонет. Он мягко оседает на холм скелетов, окрашенных красным, и корчится, тщетно пытаясь избавиться от насыпанных в горло и лёгкие толчёных игл. Первое время он бьёт черепа ногами – то ли в конвульсиях, то ли просто от злости, но затем затихает. Хрип всё тяжелее и сильнее. Конечности чуть подёргиваются. В кровавой маске на лице видны закатившиеся белки глаз. Кислорода почти не осталось, Мэддок находится при смерти.

…Галлюцинации закончились, но ещё осталась способность думать, хотя и она ускользает, словно капающая из крана вода. К Брайану неожиданно приходит осознание происходящего. Два портала… в разных концах комнаты. Один закрыт, да и другой мёртв, причём последний вышел из строя очень давно… Похоже, десятки лет назад. Значит, такое уже случалось… Кто-то вырубил портал, чтобы путешественники не вернулись из прошлого. Кто это сделал? Зачем, почему? Мэддок подумал, что очень слабо знает историю Кристиана Фейербаха. Тот мало распространялся о вещах, происходивших в его жизни. Боже мой, яснее ясного: вся комната полна бывших порталов, а скелеты и черепа – останки тех, кто не вернулся. Но самое плохое не это. У него не найдётся сил подползти, открыть бронированную дверь, сдаться на милость русского и немца. Он потратил слишком много энергии. Мэддок больше не ощущал боли в горле, желания втянуть воздух в лёгкие – он засыпал, стремительно погружался в плотную, как мёд, иссиня-чёрную тьму. За несколько секунд до провала в вечность он внезапно понял разгадку. И даже раскрыл рот, пытаясь закричать, – вдруг те двое, за стеной, всё же его услышат.

Брайан так и умер – с широко открытым ртом.

БЕЗДНА № 9

ПОЛНОЛУНИЕ

(Италия, город Флоренция, 7 сентября 1985 года)

…Вы хоть можете представить себе, как прекрасна Флоренция? Нет, думаю, не можете. Это тот город, по чьим площадям хочется бродить бесконечно, причём ноги сами пускаются в пляс на брусчатке мостовой, сглаженной столетиями, – появляется желание говорить не прозой, а стихами, либо и вовсе петь. Лучше тем, у кого есть голос. Божественная колыбель уникальнейших талантов, инкубатор счастья: здесь творили Леонардо да Винчи, Микеланджело, отстаивал свою точку зрения великий Галилей, плёл хитросплетения интриг Никколо Макиавелли. Позвольте мне сегодня побыть вашим гидом? О, покорнейше вас благодарю. Знаете, ночь – лучшее время для осмотра старых кварталов. Нет-нет, я сейчас всё объясню. Утром, днём и вечером город кишмя кишит толпами туристов, похожих на дикие орды Чингисхана: завидя столицу республики такой, Савонарола сам добровольно взошёл бы на костёр. Они окружают магазины, расхватывают дешёвые сувениры, жуют отвратительные сэндвичи из древнего, каждый день замораживаемого и размораживаемого мяса с пожухлыми, почерневшими от старости листиками салата, многоголосо кричат и бесконечно фотографируются. Чудовищно, правда? Нет, мы выйдем наружу в два часа ночи: когда публика угомонится даже внутри многочисленных и разнузданных флорентийских баров. И вот момент счастья: вы идёте по Флоренции – совершенно один. Проходите великолепный собор Санта-Мария-дель-Фиоре, дивный Старый дворец, безусловную жемчужину – мост Веккьо, и менее известный (но весьма симпатичный) мост Святой Троицы. А вы знаете, что в 1944 году, при наступлении союзников, нацисты взорвали эту старинную прелесть? И через 13 лет (на деньги флорентийцев) из реки извлекли все до единого обломки моста, затем очень тщательно, буквально по крупинке восстановили его в первозданном виде. Слов восхищения не хватит, чтобы описать красоту и уникальность зданий, молчаливых свидетелей славы знаменитостей эпохи Возрождения. Ни единого звука не доносится отовсюду – Флоренция спит, даже голуби на крышах дремлют, засунув голову себе под крыло. Наслаждайтесь нашей прогулкой. Вот вы пересекаете реку и идёте далее: бывшая столица европейских банкиров, источник бесконечных займов для королей, герцогов и даже римских пап, не так уж велика. Всего час, и вы за её пределами… Погода в сентябре замечательная – светит полная луна, вы можете носить рубашку с коротким рукавом, пока ещё не прохладно, зато и не жарко. Давайте прогуляемся дальше – к тем самым божественным холмам с кипарисами. Стройность этих величавых деревьев запечатлена лучшими художниками Средневековья. О, белиссимо. Хм, а вот тут прямо у дороги застыл небольшой автомобиль – «фиат», разумеется. К чему это он? Внутри замечаем сидящего человека – парень не спит, бодрствует. Свет включен, он разглядывает карту, затем сворачивает и суёт её в карман. Неплохо выглядит – волевое лицо, крупный подбородок, правда, начал лысеть, но такое происходит с мужчинами после сорока, а ему именно столько. Похож на американца: сапоги-«казаки» из кожи, красная клетчатая рубашка и голубые джинсы, на голове – широкополая техасская шляпа. Впрочем, сейчас многие туристы так одеваются, подражая актёру Майклу Дугласу – герою захватывающего приключенческого фильма «Роман с камнем». Не сказать, что красавчик, но вполне себе. «Дуглас» заводит мотор, берётся за руль – машина выезжает на дорогу. А знаете что, давайте-ка проследуем за ним. Ведь интересно, куда направляет стопы (или в данном случае колёса) одинокий путник, решивший, как и мы с вами, узреть заповедные места Флоренции глубокой ночью. О, похоже, нам ясно его направление: он следует указателю в Сан-Кашано – прекрасный средневековый городок в пятнадцати километрах отсюда. Не знаю, как вы, а я преисполняюсь уважения к нему – насколько нестандартный, интересный турист. Множество людей, отправившись в отпуск раз в год, действуют как солдаты: строго осматривают одни и те же достопримечательности, не отклоняются от протоптанного миллиардом ног маршрута, словно боятся ослушаться приказа. Сан-Кашано очень маленький, но весьма миленький городок – всего десять тысяч населения, время там застыло с шестнадцатого века, никаких новых строений. Достойный выбор истинного ценителя. Других автомобилей, разумеется, в такое время нет, водитель доезжает до окраины Сан-Кашано за десять минут. Он паркует «фиат» подальше от дороги, прямо у леса, и углубляется в чащу. Гм. Откровенно говоря, я в некотором смущении. Что нужно «Дугласу»? Впрочем, мы с вами чересчур придирчивы. Закрылись в каменных джунглях, не видим ничего, кроме асфальта и бетона, а ведь мир первозданной природы так причудлив. Возможно, человека просто всё достало и он решил побыть какое-то время наедине с растениями, посмотреть на диких животных. Хотя, где их найдёшь в наше время? Волков и медведей не стало, зайца встретишь с таким же успехом, как слона. Посему окрестности Сан-Кашано летом очень популярны среди «бюджетных» туристов, в основном – молодых семей или влюблённых пар, не имеющих возможности остановиться в соседней гостинице: ведь в сезон (да и вне сезона) во Флоренции отели безумно дороги. Что ж, «Дугласу» придётся быть осторожнее. Тут иногда как на пляже – идёшь и думаешь, как бы не наступить на «лежбище» очередной парочки. О, а вот и они, легки на помине. Вместительная темно-жёлтая палатка для ночёвки, рядом сложены вещи, раскрыт большой зонтик на случай дождя (хотя какие осадки в такую-то жару). Палатка качается вверх-вниз, похоже, внутри что-то происходит… ой-ой-ой… М-да… ну знаете, мужчины и женщины… что мне объяснять, вы небось сами не вчера родились. Лес, романтика, цветочки… Способствует возбуждению. Неподалёку припаркован белый «фольксваген». «Дуглас» резко останавливается, глядит вперёд, улыбается, завидев колышущиеся стенки из прорезиненной материи. Он направляется прямо к палатке… Так, чего ему надо? Вот мы ошиблись-то. Похоже, это грабитель… Какая неудача для бедных туристов… Сейчас схватит вещи и бросится наутёк, покуда не заметили. Что? О боже. «Дуглас» вынимает из-за пояса нож – широкое лезвие со стоком для крови, таким егеря свежуют лосей. Осторожно разрезает материю – видимо, дабы понаблюдать вблизи за соитием. Извращенец. Ага, он в недоумении – палатка двухслойная, ничего не увидишь, и этот факт раздражает «американца». Он достаёт из-за пояса пистолет – кажется, восьмизарядная «беретта». Иисусе! Как бы предупредить беспечных любовников? Увы, мы не можем. Преступник (а в этом сомнений нет) расстёгивает молнию входа в палатку, вскидывает «беретту» и сразу открывает огонь на поражение. Любовный акт в разгаре – женщина с короткой стрижкой, совершенно голая, сидит верхом на мужчине. Четыре пули попадают ей в голову и шею: в затылок, висок, гортань и рядом с подбородком… Она безмолвно валится ничком на возлюбленного, заливая его кровью. Кудрявый парень лет двадцати пяти в ужасе отталкивает мёртвое тело, крича на французском. Да, похоже, обе жертвы – иностранцы. О Мадонна, что они подумают о нашей стране? Убийца вновь стреляет, молодой француз получает два ранения в предплечье, но изо всех сил бьёт маньяка ногами. Тот, явно не ожидая отпора (ведь убиваемые обычно ведут себя, как покорные овцы), падает на землю. Парень бросается к выходу, «Дуглас» использует последнюю пару патронов в магазине, но по движущейся мишени сложнее стрелять. Ещё одна пуля вспарывает руку француза, вторая задевает губу – всё прекрасно, у него есть шанс вырваться! Жертва бежит – быстро, уверенно… О чёрт, не туда! Понятное дело, что шок, но ведь дорога в нескольких десятках метров, там могут оказаться другие автомобилисты или полицейский патруль, они помогут ему. К сожалению, бегун ломится в чащу леса, а ведь он как на ладони: деревья освещает низко висящая луна, похожая на жёлтый ноздреватый сыр. Француз попадает в кусты живой изгороди недалеко от палатки. Как обидно! Убийца настигает бедолагу, бьёт ножом в спину… Кудрявый турист падает, и «Дуглас» с улыбкой втыкает ему лезвие в живот, грудь и шею. Запах крови смешивается с ароматом диких цветов. Несчастному любовнику приходит конец. «Дуглас» оттаскивает тело в овраг, забрасывает ветками и землёй – кропотливо, не спеша. Затем возвращается к палатке, где в одиночестве и крови лежит труп француженки. Берёт покойницу за ноги, выволакивает наружу. Лунный свет даёт разглядеть лицо убийцы – вдохновенное, как у поэта. Он достаёт нож, низко склоняется над своей жертвой. Слышен хруст разрезаемой плоти.

Простите. Какая-то неважная у нас с вами вышла экскурсия.

Из газеты «Ла Национе», 11 сентября 1985 года

«Полиция Флоренции к вечеру опознала два трупа граждан Франции, найденных в лесу у Сан-Кашано. Это 25-летний художник Жан-Мишель Кравеишвили и 36-летняя разведённая мать-одиночка, владелица обувного магазина в городе Монбельяр – Надин Мориот. Как сообщили французские журналисты, у погибших развивался бурный роман, однако их отношения не были оформлены официально. Тело Надин изуродовано так, что наш обозреватель без колебаний предположил: мы имеем дело с Флорентийским Монстром, самым неуловимым серийным маньяком Италии. Как известно, за период с 1968 по 1985 г. этот человек убил 16 мужчин и женщин из числа влюблённых парочек – нападал всегда в момент занятия сексом. Наш источник в полиции сообщил: иногда, по выводам экспертов, Монстр прячется и долго наблюдает за парой. Если поползновений к совокуплению нет, он уходит. В целом, его поведение похоже на работу охотников в брачный сезон – стрелки специально покупают лицензию на этот период, ибо имеют возможность убить одновременно самца и самку. Преступник действовал в перчатках: на месте резни традиционно не удалось снять отпечатки пальцев, нет ни следов обуви (без сомнений, они уничтожены заранее), ни единой нитки из одежды. Однако на этом шокирующие события не завершены. Вчера прокурору Флоренции, синьоре Сильвии Монике, доставили по почте конверт с её адресом (он сделан наклеенными буквами, вырезанными из газет, разного размера) – отправитель старался избежать получения полицией образца своего почерка. В конверте лежал лист фотобумаги, внутри коего обнаружен кусочек человеческого мяса весом 40 граммов: часть груди несчастной Надин Мориот. В прокуратуре нашему обозревателю заявили – преступник уверился, что к этому времени трупы французов ещё не будут обнаружены и правоохранительные органы изрядно поломают голову на тему, кому принадлежит мёртвая плоть. Однако на тела убитых случайно наткнулся грибник из соседней деревни – ничего не тронув, он добрался до телефона и вызвал полицию. Прокурор Сильвия Моника испытала сильнейший нервный стресс, предположительно она будет взята под усиленную государственную охрану[75]. Полицейский психолог считает, что портрет Флорентийского Монстра не является секретом. Убийца отлично знает мир живой природы, превосходно ориентируется в лесу – и, скорее всего, он профессиональный охотник, поскольку нападает на людей именно среди деревьев и всегда ночью. Мы уже упоминали: преступник забрал с собой грудь Надин Мориот; стоит заметить, он также вырезал полностью и её вагину. Точно такие же действия проделаны и с остальными жертвами женского пола. Минимум у половины девушек после их смерти пытались отделить голову от туловища, однако, по непонятным причинам, маньяк бросал своё занятие. Полицейские психологи не исключают, что убийце при ближайшем рассмотрении не понравилась форма головы несчастных. В случае, если пуля попадала в затылок или лоб, попыток обезглавить мёртвую жертву не было. В 1984 году Монстр убил пару гомосексуалистов из ФРГ: скорее всего, по ошибке перепутав одного из них с женщиной (парень носил длинные светлые волосы). Возможно, могли бы помочь обыски в окрестных домах – убийца наверняка хранит чудовищную «коллекцию» вблизи своего логова. Полиция не даёт других комментариев, но мы знаем – следствие слишком долго находится в тупике…»

Глава 9

Бегущая

(Парк Тиргартен, линия фронта, 6 утра, 1 мая 1945 года)

Оксана никогда так быстро не бегала в своей жизни. Разве что два года назад, в родном Курске, когда фрицы устроили облаву в их районе, угоняя на работу в проклятущую Германию. Ей тогда еле исполнилось тринадцать, но виноват высокий рост – ак-селе-рат-ка, как мама по слогам говорила… Не поверили, что перед ними подросток. Они с подругой почти удрали, Оксана резвая, подвижная, но эсэсовец с мотоцикла выстрелил в Нюрку… Пока она над Нюрочкой умирающей, глаза закатившей, рыдала, её тоже взяли, да ещё и прикладом по спине заехали. Не хочется ругаться, мама за такие слова тряпкой по губам била, но… блядь, за что вот всё это? Сначала фрицы загребли за месяц до того, как наши Курск освободили, а теперь Берлин не сегодня завтра падёт, девчонки в их строительном отряде уже ночами плачут от радости, а ей – ТАКОЕ.

Выстрел сзади. Пуля свистнула повыше правого уха.

Она свернула направо, понимая – фриц загоняет её, как косулю. Батя охотник был, она с ним с малолетства по лесам хаживала: то куропатку бьёт, то уточку… Зайцы вкусные, но их тоже прищучить уметь надо – быстро носятся, чуть упустил момент – поминай как звали. Но сейчас она бежит по открытой поляне: фриц, если захочет, уложит её сразу. Раннее утро, уже светло. Она в жёлтом (пусть и изрядно выцветшем) пышном платье, как мишень на фоне изумрудной зелени. Одежда не её – фриц заставил напялить. Сердце бьётся бешеным стуком. Почему, ну почему? Фрау-хозяйка ещё до начала наступления на Берлин, пока жителям не запретили выезжать из столицы рейха, смоталась в Тюрингию. Строго наказала за квартирой следить, мол, вернусь, если хоть иголка пропадёт, в Равенсбрюк сдам[76]. Ага, конечно. Если её там американцы бомбой в клочья не разнесут, то наши в Берлине кокнут.

Оксана почувствовала: задыхается. Остановилась на секунду. Снова выстрел. Задело волосы – немец показывает, что держит её на мушке.

Она опять побежала, страх подгонял вперёд. До леса оставалось всего ничего. А там уж… Правда, чёрт его знает, что там. Фриц идёт за ней по пятам. Он так и сказал: всё по-честному. Если сумеешь спрятаться и я тебя не найду, останешься в живых. Оксана на это очень-очень надеялась. Из квартиры фрау-хозяйки её довольно быстро «рекрутировало» гестапо (наверняка донесли соседи) и определило в отряд «остарбайтерин», разбиравших завалы камней после обстрелов – чаще всего голыми руками. Раздирали ладони в кровь, да кого из немцев это волнует? Почти не кормили, били. Девочка из Украины ослушалась приказа идти на пустырь возле линии фронта, чтобы проверить, нет ли там мин, – обер-ефрейтор её застрелил. Сволочи поганые. Охраняли их сотню всего двое – полицейские, толстые, с усами, оба с автоматами. Тот, что украинку убил, постоянно что-то жрал, тварь, – жена ему приносила бутерброды из дома. Чтоб его разорвало на хуй, мерзавца. И когда фриц в коричневом френче, со свастикой на рукаве подошёл к ним, Оксана сразу заподозрила неладное. Очень уж долго этот немец крутился возле них. И взгляд – словно сверлит тебя насквозь, сердце в живот проваливается, стоишь и трепещешь. Глаза у фрица мёртвые, пустые, ледяные. Смотрит – как в пропасть летишь. Думаешь, а вдруг на самом деле доктор? Ведь доктора – они самое страшное. Катька и Машка из Минска отлично помнят, как к ним в барак врачи из СС захаживали. Кто мог – прятался, а другие иголкой себе палец кололи и щёки кровью румянили. Если задохлик, белый совсем, доходяга – пиши пропало, заберут на опыты, а там страх чего бывает… Девчонки такие ужасы рассказывали – ночью не заснёшь. И замораживают живьём, и воды неделями не дают, проверяя, сколько продержишься, и грудь разрезают, и кровь сцеживают – солдатам переливать. Кого в лазарет увезли – ни одна потом не вернулась[77]. Но фриц даже не доктор оказался, а хуже. Сначала на Катьку из Минска пялился – подошёл, всё на ноги смотрел. Теперь-то ясно, ему нужна поздоровее, бегала чтоб хорошо, поэтому он полек из женского лагеря брать не стал – там совсем скелеты, кожа да кости. Они не то что бежать – бредут еле-еле, если кто упадёт, охранники не поднимают, пристреливают. А «остарбайтерин», хоть спали на голом полу у фрау-хозяек и подбирали за ними такие объедки, что и собаки побрезгуют, порезвее. Катька фрицу не подошла, он переключился на других. Посмотрел ещё пять человек, и когда приблизился к Оксане, она обмерла. Ей бы сделать вид, что работает (дура), а она вытянулась, смотрит на него и дрожит. Фриц её за подбородок двумя пальцами взял, пощупал предплечья, затем икры – как цыган лошадь. Показал обер-ефрейтору аусвайс – тот разом вытянулся, «хайль» прокричал…

Деревья. Боженька, наконец-то.

Оксана птицей влетела в лес и упала за первым же широким деревом (кажется, дубом), кашляя и содрогаясь всем телом. Нельзя лежать, ой нельзя. Фриц же за ней идёт, она чувствует, слышит каждый шаг по мягкой траве. Минута есть, не больше, хотя бы немного отдохнуть. Что было дальше? Немец забрал её. Она заволновалась, кричала на ломаном «дойче»: ей нужно работать, много работать, нельзя оставлять своё место. Все вокруг разом заплакали – наши в двух километрах, девчонки молятся о спасении, оно рядом, уже вот-вот. Оксана обняла телеграфный столб, заголосила, и тогда обер-ефрейтор с противной фамилией Шульц (звучит, словно крыса пробежала) ударил её по голове. Очнулась Оксана связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Сначала не поняла, где находится, а потом дошло: в багажнике машины. Хотела снова кричать и стучать пятками, но поняла – немцу всё равно, он её пристрелит, за убийство «остарбайтерин» наказания не положено, они в рейхе хуже скотины. Лежала тихо, как мышка. Фриц привёз её в какой-то дом, вытащил из багажника (Оксана притворилась, будто без сознания), отнёс в дальнюю комнату, приковал наручниками к тяжеленному столу на кухне. А потом спокойно, медленно (чтобы она понимала) объяснил: Оксана сейчас в его полной власти. Он может убить её через минуту, если захочет, но даст шанс спасти свою жизнь. Надо просто делать, как он говорит. Через пару дней Оксане велено переодеться в жёлтое платье (дурацкое какое-то, нерусское), надеть каштановый парик. Я, говорит, буду чудовище, а ты будешь красавица, и улыбнулся ещё – только улыбка у него не вышла, словно пасть ощерил. Начнёшь звать полицаев, кричать – всажу пулю в голову без рассуждений. Оксана знает, он серьёзно, они с такими вещами не шутят никогда, сколько девочек на её глазах убили вообще ни за что. Два дня она прожила на кухне – кормил фриц её хорошо, мясными консервами и галетами, выводил в уборную, даже помыться разрешил однажды в ванне, у него воды по всему дому вёдра стояли, небось заранее натаскал. Оксана пыталась выяснить, можно ли наручники снять… Но нет, нельзя. В ванную когда идти, немец «браслеты» отцеплял, но стоял за дверью с пистолетом, дескать, если она дёрнется, убьёт. Боженька, миленький, выжить хочется. Домой приехать, мамочку родную увидеть, заплакать – здорова ли, жива ли, за два года ни единой весточки. Оксана хорошо бегать умеет, да и в лесу себя нормально чувствует, не то что задаваки городские. Вдруг да повезёт. Должно повезти.

Оксана выдохнула, пружинисто поднялась и снова побежала.

Выстрел отколол от дерева слева брызги щепок. Блядь! Подпустила ближе, дура безмозглая. Кстати, сегодня на удивление тихо. В первый раз за много дней. Не гремят орудия, миномётов (она и их за столько времени научилась различать) не слышно, пулемёты захлебнулись, и даже самолёты в небе не летят. Выстрелы иногда раздаются, но не сплошной стеной тысяч винтовок и автоматов, а так… поодиночке, или где-то там очередь полыхнёт и затихнет. Что-то случилось. Победа? Но где же тогда наши? Сдайся Берлин, её не вывезли бы в лес. Впрочем, какая разница. Ей бы уцелеть. Мелькнула шальная мысль: может, и правда спрятаться? Отсидеться втихую за буреломом – эвон сколько сосен обстрелом повалено, заползёт внутрь, как искать? Оксана встала на четвереньки, попробовала пролезть между корней здоровущего дерева. Новый кусочек свинца впился в кору чуть выше её головы. Девушкой овладело отчаяние. Боженька, он, проклятущий, играет с ней, как кошка с мышкой, перед тем как замучить вконец. Оксана, не думая, схватила в руки палку, лихорадочно огляделась… Нет, немец не в двух шагах. Он её видит, она его нет. Ей же пятнадцать лет, как обидно, как страшно умирать. Оксана подняла к небу лицо в слезах:

– Хильфе! Хильфе! Хи-и-ильфе-е-е![78]

Эхо между деревьями повторило вопль. Она кричала на немецком, если услышат – может, придут. Увидят, как гоняют «остарбайтерин» по лесу, зададут фрицу вопрос: почему он не на фронте, не защищает «гроссдойче райх»? Она будет благодарна самому чёрту, явись тот на помощь. Оксаной овладела паника, девушка бежала, истерически рыдая на ходу. Не видя ручья, упала в холодную воду, платье за секунду намокло, стало тяжёлым, замедляя движения. Остановиться, снять его? Фриц крепко зашнуровал, а стаскивать грубую толстую материю – терять драгоценное время. Оксана уже не понимала, где находится. Казалось, деревья надвинулись на неё, окружили сучьями, стараясь вцепиться в лицо, дупла на стволах раздвинулись в мерзкой, издевательской улыбке. Запыхавшись, она громко хрипела. Не в силах бежать дальше, Оксана упала на колени. Она оторвалась от него? Где фриц? Куда делся?

Сердце рухнуло в низ живота, когда её схватили сзади.

Глава последняя

Рейхстаг

(Парк Тиргартен, 6.45 утра, 1 мая 1945 года)

Оксана забилась в животном ужасе, изо всех сил пытаясь укусить плотную ладонь, зажимавшую ей рот. Она извивалась, как змея, стараясь ударить убийцу – достать его рукой, ногой, хоть чем-нибудь.

– Тихо, пожалуйста, тихо, – произнёсли на немецком языке без акцента. – Не трепыхайся так. Успокойся, я ничего тебе не сделаю. Всё хорошо. Слышишь меня?

Оксана обмякла. Она не понимала, что происходит, было ясно лишь одно – это не тот самый фриц. Немец, конечно, но другой. А если они заодно?! Вдвоём охотятся?

– Медленно поверни голову, – велел голос. – И не дёргайся. Нам поймать его нужно.

Послушно обернувшись, Оксана увидела двух человек. Первый, блондин в чёрной форме, держал её обеими руками, второй – совсем старый (лет сорока пяти), в затасканном мундире войск СС. Блондин склонился к её уху и прошептал:

– Как тебя зовут? Ты откуда?

– Оксана, – еле слышно прохрипела девушка. – Из Курска, «остарбайтерин».

Через мгновение в её уши сладким мёдом влились слова, сказанные на РУССКОМ:

– Девчонка, родная, он тебя не убьёт. Но прошу – помоги нам, иначе не справимся.

Кристиан Фейербах со вкусом подготовился к последнему гону. Защищавший от дождя маскировочный плащ, непромокаемые сапоги и тридцать патронов к снайперской винтовке (чтобы уж наверняка). Охотился без маски – надоело, оставил на квартире у Мэддока, всё равно его настоящее лицо никто не знает. Территория травли сегодня небольшая, и бег за дичью долго не продлится. Он уже загнал её почти к линии фронта. Как хорошо заранее знать историю. Сегодня ночью командующий гарнизоном Берлина, глава Генштаба сухопутных войск рейха генерал Ганс Кребс приехал в ставку русских с белым флагом и от имени нового рейхсканцлера Геббельса (Гитлер уже почти сутки как мёртв) попросил о перемирии. Русские ответили: прекращения огня не будет, только безоговорочная капитуляция. Однако 1 мая с 6 утра до 10.15 настанет короткая передышка – советская сторона ждёт ответа Геббельса, после чего возобновляет бомбардировку Берлина. Затем начнётся хаос и распад фронта – на отдельных участках вермахт пойдёт сдаваться целыми дивизиями, а бригаденфюрер СС Монке вместе со своей боевой группой в две тысячи эсэсовцев попытается вырваться из окружения. У Кристиана для охоты есть целых четыре с лишним часа. Он завершает подборку и возвращается с последней головой в Цюрих 25 сентября 2018 года. Правда, сперва нужно будет выкурить эту парочку с виллы и забрать коллекцию (он переживает, конечно, за её сохранность, но вряд ли захватчики уничтожили головы). Сидя на квартире у Мэддока (особь была прикована наручниками и запугана до нужной степени), он спокойно и тщательно, без суеты обдумал доступные варианты. В тайнике Брайана остались две маски, британская и американская военная форма, гражданская одежда, сшитая из английской ткани. После капитуляции Берлина он вполне может выдать себя за представителя военной полиции или журналиста. Да и маски вряд ли пригодятся – преследователи ведь не знают его реальную внешность, а это огромный плюс: по окончании боёв он приедет на виллу… и разберётся с ситуацией на месте. Знай он русский язык на уровне английского, всё бы значительно упростилось… но куда там. А может, лучше ещё подождать. В июле Тиргартен вообще перейдёт в британский сектор Берлина, и это снимет массу проблем. В английском мундире и с английским языком, с качественными документами, Кристиан выйдет сухим из воды. Он зря волнуется. 2 мая немец отправится в плен, а русского наверняка арестуют, парень, следует думать, самовольно оставил позицию на фронте. Кристиан без шума зайдёт, заберёт коллекцию, спустится в тайную комнату…

Хотя нет, вовсе не зря.

Он до сих пор невредим именно потому, что излишне предусмотрителен. Осторожность никогда не бывает ненужной. Он обыграет этих животных, как и всех предыдущих. О боже, грозный следователь разыскивает убийцу, какой кошмар, дрожу от ужаса. В Кливленде его поимкой занималась спецбригада ФБР. Куда круче, профессиональнее, лучше обученная. С криминалистами и докторами. И он играючи ускользнул от них.

…Кристиан движется вперёд среди деревьев, целясь из «снайперки», аккуратно пригибается. Дичь не должна заметить охотника. Очень жаль, но придётся сначала обездвижить её, ранив в ногу, а потом уже перерезать горло. Не слишком-то честно, Фейербах это признаёт… Но сделайте, пожалуйста, скидку на обстоятельства. Совсем рядом проходит линия фронта, и дичь может наскочить на солдат той или другой армии. Скорее всего, не разобравшись, её пристрелят, а это досадно – как тогда забрать голову? Правильно он сделал, решив присматриваться к особям и сортировать их задолго до охоты. Хватать что-то с бухты-барахты – не лучший вариант. Вон, ни одна голова из Флоренции не подошла – правда, он не особенно старался. Иногда охотник наслаждается первобытным чувством убийства, а на трофеи ему в принципе плевать.

– Помогите-е-е! Умоляю! Помогите-е-е!

О, совсем рядом. Она уже не просто кричит, истерично визжит – в полнейшей панике. Резвая особь, хотя убежала недалеко. Кристиан с удовольствием погонял бы её по парку пару часов, но, увы, и Тиргартен больше не тот (выгорел, куча деревьев повалена), и небезопасно. Особь, скорее всего, у ручья с беседкой, где когда-то отдыхали во время охоты курфюрсты Пруссии. Обессилела. Хм, он ожидал от этого животного большего.

– Господи! Кто-нибудь! Я ногу подвернула! На помо-о-ощь!

Фейербах самодовольно улыбнулся. Да, вот почему он предпочитает дичь чуть постарше. Думал, раз славянка, тут и сильная воля, и любовь к жизни, и выносливость. Куда там. О’кей, по крайней мере, он получил хороший охотничий опыт. Не стоит придираться – славянка всё равно показала себя лучше западных европеек. Немецкая ровесница свалилась бы в рыданиях ещё на поляне, не добежав до леса. Калеку даже подстреливать не придётся. Любимый, классический вариант – только лезвие и горло, ничего больше. Кристиан не спеша поднялся во весь рост: скрываться уже незачем. Лес пуст, ни единого солдата. Он шёл уверенно, используя как ориентир непрекращающиеся крики. Остановился, проверил нож за поясом. Отлично. Да, всё как он и думал. Особь в промокшем и порвавшемся платье – прообраз Белль из «Красавицы и Чудовища», диснеевского мультфильма и нового популярного ремейка. Последнее платье из старого театрального реквизита, оставшееся на квартире у Мэддока, – порадовал покойный старина Брайан, так порадовал, устроил сюрприз. Кристиан застыл на мгновение, любуясь зрелищем. Финал охоты – всегда волнующий, незабываемый. Когда ты подкрадываешься к жертве и знаешь – кто-то прямо сейчас умрёт. И этот кто-то – вовсе не ты. Однако некое чувство удерживало его желание опустить винтовку и пойти к дрожащей славянской самке с одним ножом.

Листья кустарника справа от особи слегка колыхнулись.

Обычный человек не обратил бы на такое внимания, но Фейербах был опытным охотником. Он вскинул «снайперку» и не глядя выстрелил в листву. Почти одновременно с отдачей Кристиан ощутил страшную боль в левой ноге. Выронив оружие, он свалился на траву. Из бедра хлестала кровь, армейские брюки тут же промокли. Выругавшись, Дисней потянулся за ножом, однако из зарослей прозвучал второй выстрел, и Фейербах закричал – пуля прошила правую руку повыше локтя. О ноже он уже не помышлял. Лёжа на боку, Кристиан увидел: ветви кустарника раздвинулись, и оттуда вышли двое. «Дьявол и все его грёбаные черти, – в ужасе подумал швейцарец. – Меня поймали на манок – ловушку, когда охотник имитирует зов оленихи с помощью особого устройства. Только тут использовали настоящую олениху. Моя коллекция не будет собрана». Было ясно одно – он ранен, ему нужна медицинская помощь, иначе истечёт кровью. Двое подошли поближе, и он узнал их. Те самые, седой с одним глазом и блондин-шарфюрер, он видел их в Тиргартене, а затем переворачивающими трупы у виллы. Как они выследили? Откуда узнали, что сегодня здесь будет охота? Как смогли пробраться на территорию, со всех сторон окружённую фронтовым кольцом?

– Следователь Вольф Лютвиц, криминальная полиция Берлина, – вежливо представился тот, что постарше, моргая воспалённым от бессонницы глазом. – Искренне приятно полюбоваться на ваше настоящее лицо, господин Дисней. Я искал вас почти месяц.

Вольф глядел на Диснея и не верил себе самому. Он ожидал увидеть монстра из ночных кошмаров, но перед ним лежал худой, спортивного сложения человек лет под пятьдесят, с вытянутым, как у лошади, лицом и бритой головой. Рост – примерно метр семьдесят пять, мускулист, чуть выдающаяся вперёд челюсть, жёлтые, как у кошки, глаза. Встретив такого на улице, в жизни не назовёшь убийцей. Он даже испытал нечто вроде разочарования.

– Мне нужна медицинская помощь, – простонал раненый. – Я Кристиан Фейербах, подданный Швейцарской Конфедерации. Она занимает нейтральное положение в текущей войне. Арестуйте меня, но я требую срочно связаться с посольством моего государства.

Второй человек в чёрной форме зловеще усмехнулся, и это встревожило Кристиана.

Он понимал – даже бронежилет не даёт полную неуязвимость, и с ним в любой момент во время перемещений может случиться что-то фатальное. Главное – его не убили сразу. Он спокойно объяснит, что не подлежит суду по местной юрисдикции как человек из будущего, и предложит со всеми доказательствами переместиться вместе с ним в 2018 год. Там, конечно, будет грандиозный скандал и разбирательство. Но суд пройдёт в Швейцарии, под защитой самых лучших адвокатов. В конце концов, если рассуждать логично, его преступления имеют срок давности – он охотился на дичь в глубоком прошлом. Глупо сажать человека в тюрьму за убийство негров в Африке сто лет тому назад. Все уголовные дела давно закрыты, они лишь материалы для исследований историков. С Флоренцией, конечно, сложнее – расследование убийств продолжается и 33 года спустя, но на время суда он, скорее всего, получит домашний арест. Придётся доказать свою невменяемость, это уже забота адвокатов. Пять лет в элитной психлечебнице с мягкими диванами, пиццей и Интернетом, и он снова на свободе по причине излечения. Только вот кровь надо скорее остановить.

– Разумеется, мы должны соблюдать ваши права, – мягко согласился Лютвиц. – Пожалуйста, ответьте мне на один вопрос. Меня любопытство мучает с тех пор, как ваш телохранитель поведал нам одну забавную новость. Вы использовали одно из величайших научных открытий, чтобы гоняться за девушками по лесам и отрезать им головы?

– Я болен, – скороговоркой произнёс Фейербах. – Я очень болен. Всё в каком-то тумане. Я понимаю ситуацию, но сейчас же есть военно-полевые врачи. Я дам нужные показания.

Ему было очень неприятно – как никогда раньше. И это раздражало.

– Давай заканчивай, – сильно уставшим голосом произнёс второй человек. – Я понимаю, хочется насладиться напоследок. Но у нас мало времени. Неизвестно, сколько его дали вашим на безоговорочную капитуляцию. В любую минуту могут начать обстрел.

Вольф и сам это знал. Они провели две бесплодные ночи в Тиргартене, сидя в засаде, и почти отчаялись – к сегодняшнему утру. Машины с громкоговорителями стали ездить по Берлину на рассвете, в четыре, приказывая всем подразделениям вермахта, СС и фольксштурма прекратить огонь – стартовали переговоры с русскими. Именно тогда Зергиус сказал, что надо срочно, без колебаний, возвращаться в Тиргартен – вряд ли Дисней пропустит возможность беспрепятственно и безопасно поохотиться, когда объявлено перемирие. А уж найти человека среди остатков парка – как нечего делать. И вот перед ним маньяк, за время поимки которого пережито столько приключений. Действительно, ожидал увидеть чудовище, а встретился с учителем начальной школы.

Он вытянул руку с вальтером, целясь Диснею в голову.

– Что вы делаете? – с неподдельным удивлением спросил убийца.

– Ты действительно поступаешь неправильно, – вмешался Комаровский. – На, держи. С первого раза может не получиться, но ты просто хорошо постарайся. Он заслужил.

Вольф Лютвиц, ощутив в ладони плексигласовую рукоятку, отлично понял, что от него хочет русский. По сердцу разлилось тепло. Он придержал Фейербаха за складки на затылке, приподнял голову и одним сильным движением перерезал горло – от уха до уха.

Дисней в ужасе схватился за рану ладонями, тщетно пытаясь её зажать.

Сквозь пальцы мелкими фонтанчиками брызгала кровь. Кристиан не мог осознать: неужели это случилось с ним?! Ему снится. Нет, господи, нет! Он же сейчас умрёт! Так обыденно! Они даже не стали его слушать – взяли и без рассуждений перерезали горло. ЧТО ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ? В голове шоком взорвалась мысль – так вот какие ощущения были у дичи. Он старался встать на ноги, но боль в бедре мешала это сделать. Кристиан упал на бок. Ему страшно захотелось спать, и он осознавал почему. Кровь вытекает, теряются силы. Фейербах попытался закричать: помогите, я отдам все деньги, я богатый человек! Но разрез в горле выталкивал лишь свист и тёмные сгустки крови.

Лютвиц с неподдельным интересом наблюдал происходящее.

Глаза Диснея остекленели. Вокруг головы по зелёной траве растекалась багровая лужа. Мир в глазах Кристиана Фейербаха исчез, расплывшись красным, – он банально умер.

– Ну, вот и всё, – подвёл итог Комаровский. – А теперь сдай нож и оружие. Ты официально с этой минуты пленный. Сейчас пройдём в расположение нашей армии, передам в штаб.

Лютвиц равнодушно отдал ему финку, вытащил из-за пояса вальтер, бросил на землю.

– Я никуда не пойду, – ровным голосом сказал он. – Мне это не нужно.

– Мне плевать, что тебе нужно, – откликнулся Комаровский. – Руки вверх и шагай.

Вольф тягуче вздохнул, пошарил в нагрудном кармане мундира. Затем вытащил медальон на цепочке, открыл его, протянул Сергею. Тот, недоумевая, взял медальон и оцепенел: с чёрно-белой фотографии смотрел он сам – молодой, весёлый… Именно этот серебряный кулон он когда-то подарил жене на годовщину свадьбы. Другая половина улыбалась фотографией Ленки – счастливой и смеющейся.

– Откуда это у тебя?! – простонал Комаровский.

– В сорок втором моя часть стояла в Брянске, – не глядя ему в глаза, ответил Лютвиц. – Мне, как унтерштурмфюреру СС, поручили командовать расстрелом заложников. На краю вырытой ямы выстроили женщин с детьми на руках… Всё, что я помню, каждая закрывала ребёнку ладонью глаза. Меня трясло, но понимаешь, это приказ… Сказал: «Огонь!» – и отвернулся. Когда посмотрел снова, на краю ямы уже никого не было. Как в тумане, подошёл к груде вещей расстрелянных. Рейх очень практичен. Мы забирали одежду, обувь, все ценности, составляли опись, переправляли на склады. Сверху лежал этот медальон. Я взял его и раскрыл. И увидел радостную молодую женщину, любящего мужа. Не приди я в их страну, на их землю, они были бы живы. И, наверное, состарились бы вместе. Ругались бы, не без этого… может, иногда бы даже изменяли… но очень любили бы друг друга и растили замечательного сына. Но всё перечеркнул я своими словами: «Огонь!» Конца вечера не запомнил, сильно напился. И пил всю неделю. А потом мы попали в засаду партизан, меня тяжело ранили. Когда очнулся в госпитале, мне с остальными вещами отдали этот медальон… Оказалось, я так и ушёл, сжимая его в руке. С того момента у меня не набралось сил выбросить безделушку. Я понимал, что сотворил ужасное. Три месяца назад бомба убила моих детей. Наверное, Бог существует… воздалось мне по делам моим.

Комаровский слушал Лютвица с абсолютно белым, как мел, лицом. Пуля Фейербаха, единственная, какую тот успел выпустить, попала ему в бок – участок тела, не закрытый пластинами бронежилета. По коже обильно струилась кровь, сил оставалось всё меньше. В голове мутилось, волной нарастала слепящая ярость.

– Ты врёшь, – глухо сказал он. – Так не бывает. Ты придумал это, чтобы в плен не идти. Скажи честно, Волк. Ты ведь не из этих блядей? Ты сейчас специально… Скажи, правда?

Лютвиц опустился на колени, смотря снизу вверх – в лицо Комаровскому.

– Нет, Зергиус… я хорошо разглядел тебя. Удивительно, как сразу не догадался при встрече. Убедился, когда ты кровь Пройсса с себя смывал – стоял в профиль. Словно кусок льда проглотил. Молчал, потому что понимал – ты меня тут же убьёшь и мы не поймаем Диснея. А теперь всё кончено. Задай себе вопрос: откуда у меня медальон? Я виновен в гибели твоей жены и ребёнка. Я – их убийца.

Комаровский с трудом нагнулся, поднял с земли вальтер Лютвица.

Размахнувшись, ударил комиссара рукоятью в скулу. Вольф не стал вытирать кровь.

– Давай же, – спокойно сказал он. – Бронежилет я снял, так что не волнуйся. Я буду платить за то, что мы сделали с вашим народом. Как и остальные немцы. Я, интеллигент с хорошим образованием, убил твою жену и ребёнка, Зергиус. И хочу…

Комаровский выстрелил ему в сердце. Изо рта Лютвица выплеснулся фонтанчик крови. Сергей нажал на спусковой крючок вторично, и пуля попала в глаз под чёрной повязкой. Гауптштурмфюрер обвалился молча, кулем, замер рядом с трупом Диснея. Не подходя к убитому, Комаровский двинулся назад – к зарослям кустарника, где они оставили Оксану. Девушка смотрела на него с ужасом, её трясло мелкой дрожью.

– Зачем вы убили немца? – спросила она.

– Была бы возможность – ещё раз убил бы, – устало сказал Сергей. – Помоги мне переодеться, – он достал вещмешок. – Не хочу к нашим выходить в этой собачьей форме.

…Оксана, разумеется, сразу увидела и рану, и измазанную кровью грудь (в иссиня-чёрных кровоподтёках, аж нет живого места), но промолчала. Комаровский с ненавистью разрезал эсэсовский мундир, отбросил лохмотья и кое-как, со стоном, надел красноармейскую гимнастёрку – по ней тотчас же разошлись тёмные пятна. Оксана безмолвно подставила плечо, он обнял её – и они медленно (Комаровского сильно шатало, он с трудом держался на ногах) пошли в сторону советских позиций. В правой руке Сергея качался на цепочке раскрытый медальон, и девушка увидела на фото женское лицо.

– Жена ваша?

– Да. Нет её больше, девочка. Фашисты расстреляли, вместе с сыном.

Оксана посчитала, что лучше не задавать вопросов. Они брели не спеша, но вскоре вышли к немецким позициям. У пулемёта за колючей проволокой спали двое – щуплый молодой солдат и тучный фельдфебель с рыжей щетиной, как у кабана. Сергей скинул руку девушки и, опустившись на четвереньки, без замаха воткнул унтер-офицеру в грудь нож. Тот захрипел, Комаровский, выдернув лезвие, всадил финку в шею солдату. Затем выпрямился, чтобы идти дальше. Оксана не произнесла ни единого слова.

– Их всех убивать надо, – пояснил Сергей. – Чтобы по земле нашей больше не ходили.

Воздух удивлял небывалой тишиной. Первый раз за почти четыре года фронт замолчал. Люди спали на тротуарах города – с обеих сторон. Комаровский шёл, и каждый шаг разрывал мозг чудовищной болью. Он сам не помнил, как они оказались прямо перед рейхстагом. Здание было испещрено тысячами следов от пуль и осколков, над крышей поднимался дым. У основания лестницы застыли два чёрных, сожжённых танка «тигр», на ступенях вповалку лежали тела убитых немецких солдат – их больше было некому убирать. Сергей запрокинул голову, и глаза ему ослепило солнце, ярко светившее через огромное красное полотнище, развевающееся над крышей рейхстага. «Победа, – подумал старлей. – Война закончена». Сквозь алую материю, в золотом луче, он ясно увидел лицо Елены – не мёртвое, с землёй во рту, а улыбающееся, родное, нежное. Сын тоже смеялся и тянулся к нему, крича: «Папа!» Сергей раскинул руки, чувствуя, что падает.

…Их толпой обступили красноармейцы, в изумлении глядя на умирающего человека с застывшей на губах улыбкой и девочку-подростка в нелепом, вымокшем до нитки жёлтом платье. Оксана обняла голову Комаровского – и громко, навзрыд заплакала.

Эпилог

(Москва, 25 сентября 2019 года)

Секретарша не потрудилась подняться из-за стола, она просто повысила голос.

– Анатолий Васильевич готов вас принять, – не сказала, а отчеканила, как железо.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Сдайте, пожалуйста, смартфон. Таковы правила.

– Да, конечно.

Никита Архипов поднялся с кожаного дивана в приёмной, протянул строгой девушке «айфон» – и направился в кабинет, куда предусмотрительно была открыта дверь (она захлопнулась, едва он вошёл внутрь). Архипов сиживал здесь раньше, ничего не изменилось – британский коричневый минимализм, стены и потолок отделаны клёном и дубом, люстра хоть и муранского стекла, но однотонная. Наверное, когда-то тут правили бал золото и слоновая кость, однако сейчас вкусы миллиардеров сильно сдержаны общественным мнением. За бивни с тебя «зелёные» живьём кожу сдерут, а золото в соцсетях дружно объявят «безвкусицей» и «пиром во время чумы». Да уж, стоит ли становиться миллиардером? Впору пожалеть их, бедненьких. Анатолий Васильевич поднялся из-за стола, обитого болотного цвета кожей (все они обожают Кремлю подражать), – он сиял, как новенькая десятирублёвка. Никита тоже изобразил радость. Оба собеседника присели в кресла, на подставке между ними дымились фарфоровые чашки с кофе, поблескивали вазочка с конфетами и фарфоровое блюдце с манго.

– Мой друг отрекомендовал вас с самой лучшей стороны… – сказал хозяин кабинета.

Никита поднёс к губам кофе (сваренный отменно) и кивнул. Да. Прождав год, он убедился – Кристиан Фейербах не вернётся. Как, собственно, и планировалось. Теперь можно снова включать машину времени и открывать новое членство в «историческом клубе». В каком-то смысле Никита даже скучал по швейцарскому олигарху. Всё-таки двадцать пять долгих лет сотрудничества, мужик был самым первым (и лучшим) клиентом, обеспечил старт успешного бизнеса Архипова. Но со временем у Фейербаха стало просто-напросто «срывать резьбу» от вседозволенности. Он слишком произвольно выбирал времена и города, перемещался в прошлое без предупреждения, убивал без разбора. Словно наркоману, ему требовалась всё большая доза – только не героина, а человеческой крови. И если четверть века назад он использовал машину времени, чтобы убить максимум двух женщин, то дальше ему уже было трудно остановиться. Заявится в Италию семидесятых, перебьёт кучу баб, а потом заявляет – не, не то, головы не подошли. Натурально, крыша поехала, вконец свихнулся. Поехать за адреналином в безумно опасный Берлин перед самой капитуляцией сорок пятого года и туда же потащить личного телохранителя Мэддока – даже не легкомыслие, идиотизм. Это и стало точкой кипения. Ладно, ещё те дурацкие выходки, когда Никите пришлось персонально мотаться в прошлое, в архив Скотланд-Ярда, и зачищать сперму Фейербаха с пальто Мюриэль Дринкуотер. Да, не слишком помогло, но осторожность никогда лишней не бывает. Архипов не сразу пришёл к окончательному решению. Как-никак Кристиан сам вышел на него в то время, когда все хором только смеялись и издевались над «фейковым изобретением». Предоставил прекрасно оснащённую лабораторию. Неограниченное финансирование. Никогда не торопил, хотя и видно было – трясётся от нетерпения. Но своим другом Никита его не считал. Друзей для него не существовало в принципе, особенно после случая, когда коллеги отвернулись после «неудачного» изобретения. Да и хуй с ними.

Фейербах думал, будто управляет машиной времени.

Наивный парень. Это Никита всегда мог отключить и включить её дистанционно, из своей собственной лаборатории. Он и не собирался отдавать контроль над изобретением Кристиану: это всё равно что позволить обезьяне играть с гранатой. Учёный не открыл миллиардеру даже части функций. Скажем, перемещаться можно не только в XX век, но и в другие времена. Первый раз Архипов проделал такое, когда проник в Берлин 1840 года и купил превосходный дом в центре, обустроив секретный подвал. В подземелье целенаправленно доставлялись все, кто ему когда-то не угодил. Коллеги. Научные руководители. Бывшие друзья. Просто неприятные люди. Человек семьдесят, если не больше, – Никита мелочными подсчётами не занимался. Формально Архипов упокоился на Ваганьковском кладбище в закрытом гробу: передав Фейербаху машину времени в управление, он инсценировал собственную смерть и похороны. Понадобилось время, чтобы сделать новые документы, исправить отпечатки пальцев, да и пластическая операция – вещь сложная. От инвалидной коляски отказался легко – встал и пошёл. Его взрывом-то почти не задело, в отличие от погибшего профессора Семёнова: он изображал калеку, чтобы не «пришили» убийство по неосторожности – и так ведь, типа, неудачник парализован. В «инвалидке» и театральном изображении паралитика надобность давно отпала – Никита вернулся совершенно новым человеком, неузнаваемым для прежних знакомых и родственников. Система была проста. Пригласить старого врага на деловую беседу под видом желающего вложиться в науку бизнесмена, обещать хорошие условия и гонорар на новой работе, а затем переместить в секретную камеру начала XIX или XX века, дабы тот умер от удушья. Когда Кристиан поделился мыслью, что хорошо бы поохотиться на женщин в Берлине, Никита даже вздрогнул – это судьба. И сообщил: есть специальный, давно купленный дом с уже открытым порталом. Только не нужно задавать вопросов при виде груды черепов в подвале. Фейербаха условие устроило – Никита не интересуется особенностями его путешествий, он тоже не из любопытных. Черепа и черепа. Мало ли, может, интерьер такой. Ну а остальное было делом техники. Портал отключен, и привет. Даже если Кристиан и выживет в хаосе падения Берлина, через семьдесят три года он вряд ли предъявит претензии.

Так и получилось. Ни Фейербаха, ни Мэддока. Красота.