И тут снова перед глазами поплыли счастливые картины посиделок в редакции, и он почувствовал, как все его существо восстает против такого решения. К горлу вдруг подкатил комок, будто ему действительно предложили расстаться со своим прошлым. Даже несбывшихся надежд стало жалко:
«Ведь они тоже когда-то согревали тебя и давали силы!»
Глава 4
Назад в «счастливое» детство!
Около десяти часов Ленка и Алена вместе вошли в квартиру. Видимо встретились где-то по дороге, и успели уже и поругаться и помириться. Обе пребывали в хорошем настроении. От Ленки пахло ликером «Амаретто». С некоторых пор, Денис возненавидел этот запах красивой жизни, но сейчас удержался от комментариев. Проинформировав жену, что ее дочь опять почти ничего не ела, он отправился в спальню и включил телевизор. После короткой перепалки с девчонкой, Ленка еще с полчаса пребывала на кухне и, судя по ползущему оттуда запаху табака, курила. Потом долго шумела вода в душе, и, наконец, жена появилась в спальне в соблазнительно короткой и полупрозрачной ночной рубашке.
— Выключай шарманку! Спать пора! — потребовала она прямо с порога.
— Как скажешь! — буркнул Денис. Выключив телевизор, взял с журнального столика папку.
— Устала, ко мне сегодня не приставать, — заявила Ленка, прыгая под одеяло. Никак на это не отреагировав, Денис отвернулся в сторону ночника. Такое поведение мужа, судя по всему, задело супругу.
— Опять что-то не так?! Сцена ревности на сон грядущий!
— Да, нет, все нормально. Читаю вот. Рукопись интересную подкинули.
В ответ Ленка презрительно фыркнула. Минут пять она молчала, затем подвинулась ближе и поинтересовалась, о чем нынче графоманы пишут.
— Герой собирается перенестись в собственное прошлое, сохранив при этом память.
— Зачем ему это? — искренне изумилась супруга.
— Чтобы исправить ошибки, и прожить другую жизнь, — пояснил Денис. Ленка на несколько мгновений задумалась, затем изрекла вердикт:
— Ничего у него не получится! Лучше бы о будущем подумал… Кстати, некоторым моим знакомым тоже советую.
— Намек понял, с завтрашнего утра начну — пробурчал Денис.
А, между тем, герой повести всерьез намеревался вернуться в семидесятые, приблизительно за год до своего окончания средней школы.
… Попрощавшись, наконец, со своим настоящим, я снова положил руку на прерыватель и попытался сосредоточиться. Девятый класс выбран был мною не случайно. В те годы он имел статус предвыпускного, и я рассудил, что именно с этого момента нужно начинать переделку своей судьбы. Я напряженно пытался вспомнить до мелочей обстановку того времени и себя самого — ленивого школяра, мечтателя и неудачника. По пальцам моим снова бежало тепло, но, пока, ничего другого прерыватель не делал. И вот, когда я уже начал сомневаться в его работоспособности, комната опять озарилась вспышкой. Уже не сильно удивляясь, я снова полетел в черную пустоту и провалился в объятья сна, из которого меня почти сразу выдернул дребезжащий звук механического будильника. А потом, откуда-то из бездны времен, на меня обрушился молодой мамин голос:
— Медвежонок, подъем! Опять в школу опоздаешь…
Читая о первых впечатлениях героя, Денис чувствовал, как и его захлестывает волна ностальгии. Словно он сам перенесся в прошлое, и каждая мелочь вокруг задевала потаенные струны души. А герой повести шел на кухню, где ждал приготовленный мамой завтрак. Он видел, как солнечные лучи весело играют на новых обоях, и в то же время хорошо помнил, как они с отцом много лет спустя отдирали от стены их пожелтевшие остатки, и отец тогда вдруг всплакнул, то ли от нахлынувших воспоминаний, а, может быть, над своей одинокой долей. А потом был двор, который даже сложно было узнать из-за отсутствия плотно припаркованных иномарок и еще не подросших деревьев. И, наконец, школа, возвращение в которую стало настоящим шоком…
… Представьте себе, мой читатель, что вы проходите мимо беснующейся компании подростков. С высоты своего возраста снисходительно взираете на и глупые забавы молодежи. И вдруг, вы уже не за броней своего положения, а в центре круга. И это на вас со всех сторон сыплются толчки и затрещины, а над ухом звучит оглушительный глупый смех. Вот так и я шел по школьному коридору. Молодые люди, от которых давно привык слышать только вежливое «Вы», фамильярно хлопали меня по плечу, а под ногами, мешаясь, носилась мелкота из младших классов.
Войдя в кабинет литературы, я проследовал к своей парте и первым делом проверил сидение на наличие кнопки. Она лежала там, где и положено быть — в самом центре стула, заботливо замаскированная серым хлебным мякишем. Выкинув это орудие издевательства, я поинтересовался, кому на этот раз «дать по шее». Ответом было молчание и усмешки. Мой сосед и лучший друг Колька Салохин, как ни в чем не бывало, протянул руку:
— Привет, Вини! Опять кто-то кнопку подложил?
Забытое школьное прозвище остро резануло слух. Вини-Пухом меня окрестили за медвежью неуклюжесть и внушительные габариты. Кольку пробовали звать Пятачком, но прозвище не прижилось. По характеру он совершенно не походил на преданного поросенка. Сейчас уже могу побиться об заклад, что кнопку либо подложил он сам, либо хорошо видел, как это происходило, но даже намеком не собирался предупредить товарища. Всю подлость Колькиного характера я узнаю уже в зрелые годы. Сейчас же представился шанс заранее прекратить эту дружбу, но я еще не решил, стоит ли это делать.
А вскоре мне стало не до Салохина. Взгляд, словно магнитом, притянуло к первым рядам класса. Маша Коноплянова сидела за второй партой. Волосы ее были собраны в хвостик, но кончики их распушились, и когда она наклоняла голову, темно русые завитки дрожали над белым воротничком школьной формы. Солнечный луч как-то по-особому падал на ее хрупкие плечи и трогательно тонкую шею. Склонившись над партой, Маша что-то увлеченно писала, наверное, очередное послание Вике Кошелевой. Литераторша рассадила подруг в разные концы класса, и на ее уроках девочки общались записками. Однажды, будучи дежурным по уборке класса, я нашел одну из таких депеш, скомканную до размеров бумажного шарика. «Восстановив» документ, несколько раз в каком-то мазохистском экстазе перечитывал откровения Марии про их сложные отношения с Костиком. Себя в тот момент ощущал героем романа, который перехватил тайное послание своей возлюбленной к сопернику. Чувства, которые меня в тот момент переполняли, тоже были оттуда — из виртуального пространства любовной классики. Но самое удивительное, что сейчас эти глупые и наивные призраки снова начинали обретать плоть и кровь, и набирать силу.
«Стоп! Не за этим ты сюда вернулся!» — прикрикнул я на самого себя. Чтобы окончательно отрезветь, вспомнил, что рассказала мне на встрече выпускников Аля Присыпкина. Как выяснилось, к тому времени, героиня моего несостоявшегося романа успела три раза выйти замуж. Все три попытки были неудачными. А на встречу, по словам Альки, Маша Коноплянова не пришла потому, что сильно подурнела и не хотела разрушать оставшийся в памяти одноклассников образ. Сама же Присыпкина выглядела тогда на все сто и пользовалась у постаревших и полысевших «мальчиков» большим успехом. И сейчас я с удивлением смотрел на неказистого лягушонка, сидевшего за одной партой с первой красавицей класса.
Наконец, в кабинет ворвалась, стремительна я как вихрь, Анна Петровна — наш классный руководитель и учительница литературы. Начался урок, и я попытался вспомнить, что знаю по текущей теме. Надо сказать, что с моей памятью происходили странные вещи. Юноша из семидесятых послойно перемешался с человеком успевшим перешагнуть рубеж тысячелетий. Я хорошо помнил, как эту, так и свою будущую жизнь, но из-за наслоений воспоминания мешали друг другу.
А в теме урока стоял «Вишневый сад». Эту чеховскую пьесу я прочитал гораздо позже и несколько раз потом видел в театре, так что багаж из моего будущего пришелся сейчас очень кстати. Мне даже хотелось, чтобы Анна Петровна вызвала меня отвечать. Но какой-то опыт за прожитые пятьдесят лет я все-таки приобрел, поэтому старался не обнаружить свое желание. И, наверное, я убедительно прятал глаза и изображал не выучившего домашнее задание школяра. Не прошло и пяти минут, как Анна Петровна объявила:
— Новиков, к доске! Раскроешь нам образ Лопахина.
И вот я уже я под перекрестным огнем тридцати пар глаз. Правда, лица у одноклассников скучные. Ждут, что, как всегда, что-нибудь промямлю и, получив свой трояк, вернусь на место. А я вдруг действительно ощутил страх. Умудренный опытом мужчина в какой-то момент уступил место пятнадцатилетнему подростку, который боится уронить себя в глазах таких же сопляков, да еще и мечтает произвести впечатление на юную особу со второй парты.
— В образе Лопахина Чехов изобразил явление возникающего в России капитализма, — сумел я все-таки из себя выдавить. Анну Петровну слегка передернуло от построения фразы. Однако, она кивнула головой:
— Продолжай, Новиков. Или это все, что ты можешь сказать?
В классе послышался смешок. Кажется, это был Костик. Тут меня разобрало и, постепенно обретая уверенность, я начал говорить, что образ Лопахина эту предупреждение о том новом явлении, которое набирает силу и вскоре подомнет под себя страну. И остальные герои пьесы, по сути, обречены. Они уже не смогут сохранить свой мир, свой «вишневый сад». Он будет безжалостно уничтожен, превращен в площадку для добывания арендной платы. Что деньги скоро станут единственным мерилом значимости человека, и их безграничная власть придет на смену дворянской культуре, с ее старомодными понятиями чести, служения отечеству, поисками красоты и смысла жизни. Говоря это, я видел исчезнувший на моих глазах НИИ, где начинал свою трудовую карьеру. Чтобы не говорили о подобных советских учреждениях, мне там когда-то хорошо жилось и работалось. Однако, ветер перемен не пожалел этот маленький и уютный мирок, где по пятницам играли в футбол с соседним отделом, и все лабораторией отмечали праздники и дни рождения. А потом пришел какой-то новоявленный Лопахин и сдал площади в аренду…
— Хорошо, Новиков! — оборвала меня Анна Петровна. — Я не согласна с твоей идеализацией паразитирующего дворянского класса, но пять с минусом ты сегодня заработал.
Класс даже притих, а Маша Коноплянова посмотрела на меня как-то очень внимательно и по-особому. Чувствуя себя победителем, я проследовал на свое место. Правда, перед тем как сесть, снова проверил стул. Но на этот раз кнопки там не было…
Подробное описание нескольких последующих дней, Денис снова пролистал по диагонали. Отметил только, что автопортрет, который рисует господин N, мало похож на его сегодняшний образ. А вот его приятель Колька Салохин, под эти приметы очень даже попадал. Во всяком случае, автор несколько раз упомянул аномальную худобу и похожий на флюгер нос.
«Наверное, человек подсознательно недоволен своей внешностью и в рассказе переносит ее на отрицательный персонаж. Но тут уже область ведения профессора Фрейда».
Фамилия же лучшего друга очень походила, на фамилию нового спонсора журнала «Прорыв», и тут тоже можно было сделать некоторые умозаключения.
«Если Самохин так печется о своем протеже, значит они приятели. Возможно, даже дружат со школы. Интересно, читал ли он сам рукопись? А если читал, то, как ему понравился персонаж под очень схожей фамилией?»
Денис отложил папку и осторожно, чтобы не разбудить спящую жену, вылез из-под одеяла. Шлепая тапочками, отправился на кухню. После двойной дозы «Балтики» очень хотелось пить. Заварив себе чай, он долго сидел за обеденным столом. В распахнутое окно веяло ночной свежестью. Со стороны шоссе долетал шум проносящихся на огромной скорости машин, а в соседнем дворе заунывно выла неисправная авто-сигнализация. Денис чувствовал, что еще долго не сможет заснуть. В отличие от жены, он никак не мог привыкнуть к шумовым эффектам последних лет. Да еще и прочитанное разбередило душу. Он опять думал о том, что сам бы хотел поменять в своей прошлой жизни, и задавал самому себе вопрос:
«А в какой бы год, перенесся ты, если бы получил этот инопланетный артефакт?»
Глава 5
На школьной вечеринке
Утром, придя в редакцию, Денис первым делом позвонил Самохину. Сообщил, что рукопись его очень заинтересовала. В майский номер он ее, к сожалению, не успеет вставить, но, начиная с июньского номера, начнет публиковать отдельными главами. Говорил он вполне искренне, правда, уже по ходу своего монолога, сообразил, что выход июньского и всех последующих номеров напрямую зависит от щедрости спонсора. Так что, в его словах при желании можно было усмотреть мелкий шантаж.
— Благодарю вас. Будем вместе с автором ждать июньского номера, — сухо ответил Самохин. Но Денису показалось, что он слышит в его голосе усмешку. Положив трубку, редактор журнала «Прорыв» опять почувствовал неловкость. Хуже всего ему давалось общение с людьми, от которых он в чем-то зависел. Причем, самым сложным контингентом были бескорыстные благотворители.
«С начальством куда проще. Тут зависимость обоюдная», — рассуждал Денис. А потом неожиданно пришла мысль, что парадоксальная нелюбовь, которую объекты щедрот порой испытывают к своим благодетелям, объясняется именно этим чувством неловкости и униженности.
«Спонсор, профессия небезопасная. Много тайных врагов наживаешь».
После короткого экскурса в психологию Денис все-таки заставил себя сесть за верстку. Ко второй половине дня майский выпуск можно было отдавать в набор. Облегченно вздохнув, он извлек из сейфа бутылку виски, и отметил рождение очередного номера полной рюмкой. Напиток «настоящих шотландцев» Ленка подарила ему на двадцать третье февраля. С тех пор, соблюдая традицию, он выпивал примерно по семьдесят грамм только после окончания очередной верстки. Теперь в бутылке оставалось около половины.
«До августовского номера хватит. А дальше уже и загадывать нечего!» — думал он в очередном приступе фатализма. Между тем в голове наступило приятное состояние легкого опьянения. Чтобы усилить эффект, Денис закурил. Потом, устроившись поудобней, достал из портфеля папку с рукописью. Читать начал с того момента, где герой хочет пойти на школьную вечеринку, но еще сомневается, нужно ли ему это делать…
…Отправляясь в свое школьное прошлое, я искренне собирался полностью посвятить себя учебе. С высоты прожитых лет хорошо видел, сколько драгоценного времени было потрачено зря, и какой шаткий фундамент я заложил для своего будущего. Вспоминая, что руководило мной в наивной и глупой молодости, я хорошо осознавал ошибочность своей прежней стратегии жизни:
«Чего ты добивался в те годы? Уважения среди одноклассников? Любви сверстниц?»
Скромная роль зубрилы никак не увязывалась тогда с этими благородными целями. Но сейчас, с высоты прожитых лет было видно, что только кропотливый труд мог заложить основу будущей карьеры. Она же давала абонемент на все остальные составляющие успешной жизни. И уже к этому входному билету прилагались и авторитет, и успех у прекрасного пола.
«И что с того, если уважение окружающих будет отдавать лицемерием! Оно всегда неискренне, потому, что несет в себе элемент зависти. Нет беды и в том, что любовь к тебе женщин может иметь меркантильную подоплеку. Тут ведь своекорыстный интерес перемешан с природным женским началом. Они инстинктивно выбирают себе успешных и сильных особей, как производителей жизнеспособного потомства. А сила, в наше время, определяется не гусарской бравадой, а умением добывать презренный металл, и, полученная вовремя квалификация, в этом первый помощник».
Правда, думая о «нашем времени», я имел в виду начало будущего века. А до этого мне еще предстояло пройти добрую половину жизни. И не малая часть ее придется на совершенно иную эпоху с другими лозунгами и приоритетами. Вглядываясь в путь, который еще предстоит проделать, я уже чувствовал, что не смогу уподобить себя машине, которая скрупулезно исправляет совершенные когда-то ошибки. К тому же юноша, который обитал во мне на равных правах с познавшим суету бытия мужем, хотел жить здесь и сейчас.
Кончились мои сомнения тем, что, выбрав подходящую одежду из своего небогатого гардероба, я все-таки отправился на вечеринку. Отец с улыбкой пожелал мне удачи. Мать строго предупредила, чтобы не смел прикладываться к спиртному. По сведениям от Анны Петровны, запретное зелье стало появляться на подобных сборищах. Послушно кивнув, я отправился навстречу приключениям.
Вечеринка организовывалась для двух параллельных девятых классов. Я всегда предпочитал такие мероприятия общешкольным, на которые просачивалась дворовая шпана из окрестных микрорайонов. Войдя в полутемный актовый зал, я увидел принаряженную Анну Петровну в окружении нескольких наших девочек. И тут случился курьез. Пятидесятилетний мужчина во мне сразу выделил «училку», как объект, наиболее достойный внимания. Я уже раздумывал над тем, удобно ли будет пригласить классную руководительницу на танец, когда рядом со мной оказался Салохин:
— Гони рубль, Вини! Все уже скинулись, сейчас гонцов пошлем, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. Высыпая из кармана сэкономленную на школьных завтраках мелочь, я увидел, что на меня подозрительно смотрит Анна Петровна. Стараясь не подавать виду, что совершаю нечто противозаконное, я вложил деньги в потную ладонь Салохнина и тихо произнес:
— Анька сечет. За дверями пересчитаешь.
Понимающе кивнув, Салохин куда-то исчез. А я проследовал к краю зала, где стояли сдвинутые ряды кресел. Тем временем, на сцене физрук Анатолий Павлович возился с аппаратурой, ему помогал Костик.
Этот плейбой класса и объект воздыхания доброй половины наших девочек выглядел старше своего возраста. Наверное, тут сыграла роль заложенная в его генах программа ускоренного развития. Пройдет еще пару лет и Костик потеряет данную ему природой фору. С большим трудом он поступит в заштатный вуз, а на втором курсе женится на Альке Присыпкиной. Где-то на рубеже тысячелетий супруги разведутся. Алька сделает карьеру в бизнесе, и к сорока пяти годам, следуя поговорке, превратится в импозантную даму. Костик же покатится по наклонной. Но сейчас он наголову выше и привлекательней прыщавых пятнадцатилетних подростков. К тому же, играет на бас-гитаре в школьном вокально инструментальном ансамбле.
Вечеринка началась с тяжелых басовых аккордов. Несколько наших парней встали в вкруг. Они дергались, не всегда попадая в такт музыке. Наблюдать это было очень забавно. Если раньше я стеснялся своего неумения исполнять быстрые танцы, то теперь просто не хотел в этом участвовать и я дожидался спокойной мелодии. И вот, наконец, из колонок послышалась романтичная и наивная песня, кажется из репертуара группы «Голубые гитары». Я пошел по залу, собираясь пригласить Анну Петровну. Но она в том момент о чем-то увлеченно говорила с физруком, и я, изменив направление, направился к Присыпкиной. «Лягушонок» даже зарделся от проявленного к ней мужского внимания. Возложив друг на друга руки, мы медленно вращались по залу. Партнерша находилась от меня на «пионерском» расстоянии, но я не собирался сокращать дистанцию:
«Хватит с тебя на сегодня и этого. А вот потом, когда превратишься в прекрасную царевну, мы с тобой Аллочка еще потанцуем!»
Наклоняясь, я болтал ей на ухо какую-то чушь. Присыпкина смеялась, но я замечал, как она ревниво поглядывает в сторону Костика и Маши. Их пара танцевала по соседству с нами.
Как только закончилась мелодия, Салохин утянул меня в закуток за сценой.
— С тебя еще двадцать копеек! — сообщил он по дороге. Я не возражал, хотя почти был уверен, что при пересчете мелочи приятель ошибся, и не в мою сторону.
В укромном месте собралось восемь нарушителей режима. На всю компанию приходилось четыре бутылки сухого. Пили «по жесткому» из горла с одной конфеткой на закуску. В последующие годы мне приходилось принимать куда более серьезные дозы спиртного, так что я отнесся к этому, как к невинной детской забаве, однако, не рассчитал возможности своего еще неокрепшего юношеского организма. Полбутылки «сушняка» резко ударили в голову. Ноги сами понесли в круг, где я лихо дергался под популярную в те годы «Шиизгаре». Когда песня закончилось, я, слегка пошатываясь, двинулся к креслам и тут же снова поймал на себе подозрительный взгляд Анны Петровны. В голове промелькнуло:
«Надо сваливать!»
Конфликт с классным руководителем, а также репутация любителя выпивки, не входили ни в текущие ни долгосрочные планы. Но тут объявили «белый танец». Я увидел, как Присыпкина приглашает Костика, а Маша через весь зал идет в мою сторону. До последнего мгновения я думал, что она выберет кого-то другого. Но она остановилась прямо напротив, и сделал неглубокий книксен. Чувствуя, что волнуюсь, словно настоящий влюбленный подросток, я повел партнершу в центр зала. Танцевать мы начали со строгой дистанции. Но сейчас все было иначе, чем с Присыпкиной. Даже на расстоянии я чувствовал ее близость и улавливал легкий аромат духов (наверное, выпросила что-то из заграничной коллекции мамы). Полагалось что-то говорить, но я терялся в поисках подходящей темы. Наконец, Маша сама нарушила молчание:
— Аля тебя не заревнует? — произнесла она с усмешкой, и кивнула в сторону соседней пары. Я посмотрел, как «лягушонок» пытается прижаться к мужественному плечу Костика, и мне вдруг стало весело.
— Нет, она у меня не ревнивая! — ответил я, как можно беспечней. Маша улыбнулась, оценив мое чувство юмора. И ту же доверительно сообщила:
— А ты в последнее время изменился. Повзрослел что ли…
— Пора уже. Пятнадцать стукнуло — в тон ей ответил я. И тут Мария придвинулась на минимальное для школьной этики расстояние. В волнующей близости от себя я ощутил молодое женское тело.
— Я домой собираюсь уходить. Проводишь? — тихо произнесла Мария, наклоняя к моему плечу голову. Я так же тихо произнес в ответ «Да». И когда мы покидали зал, даже спиной чувствовал ненавидящий взгляд Костика.
Оказавшись на улице, я постарался успокоиться. Опытный и искушенный жизнью мужчина, окончательно взял верх. Эта девочка мнила себя гораздо взрослее своего провожатого, а, на самом деле я был неизмеримо старше ее.
— А ты Костика не боишься? — поинтересовалась она с коварной улыбкой.
— Боюсь! — охотно согласился я, и тут же добавил, что боюсь, но не очень сильно. Мария рассмеялась:
— А ты действительно повзрослел!
Мы медленно шли по тротуару. Редкие фонари отражались в апрельских лужах под ногами. Мария рассказывала мне, что их отношения с Костиком зашли в тупик, и она собирается их разорвать. В голосе ее вибрировал пробуждающаяся женственность. Иногда наши пальцы соприкасались, и мои мысли принимали опасное направление. Но усилием воли я сдерживал себя.
«Зачем тебе это! Ничем серьезным этот флирт не кончится. А если и кончится, это будет совращением малолетних. И не важно, что в теперешней ситуации уголовную статью тебе не пришьешь…»
Проводив Марию до лифта, я по-отечески поцеловал ее в лоб. Не оборачиваясь, сбежал по ступенькам. Но чувствовал, как она в растерянности смотрит мне вслед.
На следующий день, когда входил в класс, меня буквально ожег ее взгляд. Чувствуя, как внутри снова мечется взбунтовавшийся подросток, я даже забыл проверить сидение. За что и получил укол кнопки, прямо в центральную часть левой ягодицы.
Глава 6
Опасный эксперимент
Денис все чаще ловил себя на том, что начинает анализировать авторские фантазии господина N, как реальность:
«А можно ли действительно что-то изменить, если перенесешься в собственное прошлое? И что все-таки такое судьба — наш свободный выбор или стечение случайностей?»
Из институтского курса философии он помнил, что на эту тему писал Шопенгауэр. По теории мудрого немца выходило, что человек практически не волен в своих поступках. С одной стороны давят внешние силы, с другой стороны субъект реагирует на них согласно своему характеру, который дан от рождения и переделке не поддается. Получалось, что при неизменных обстоятельствах, ты обречен повторить те же действия. Похоже, что этим вопросом мучился и герой повести…
…После вечеринки, я почувствовал себе гораздо увереннее. Казалось, полученный опыт дает фору перед сверстниками. Но потом я спросил себя:
— А что собственно изменилось?
Взгляды, которые украдкой бросала на меня Мария, щекотали самолюбие. Но не более того! В целом все развивалось, как и много лет назад. Маша продолжала свои «сложные отношения» с Костиком. В дальнейшем ее ожидали еще более сложные отношения с тремя будущими мужьями. Что касается моей персоны, то и тут мало что поменялось. Успеваемость в школе улучшилась, но не кардинально. Мешало предвзятое отношение учителей, другим сдерживающим фактором оставался я сам. В отличие от моей «первой попытки», я хорошо знал, что должен делать. Но знать и хотеть, это еще не исполнить! Подростковая лень накладывалась на духовную усталость пятидесятилетнего человека. Когда-то, подобно герою повести Лермонтова, я чувствовал в душе «силы великие». Годы развеяли иллюзию. Не так уж и много ожидал я теперь от будущего. Рассчитывал лучше устроить свое материальное благосостояние, Подсуетиться в девяностые, организовать какую-нибудь небольшую фирму.
«На что-то великое ты вряд ли способен!» — этот прискорбный факт я теперь осознавал уже совершенно отчетливо. И все чаше с назойливостью зубной боли сверлил вопрос:
«А зачем ты в это ввязался?!»
Иногда я готов был растоптать ногами предмет, который ввел меня в искушение. Но «прерыватель времени» остался там, в моем будущем. Между мною и инопланетным артефактом лежала пропасть шириной в тридцать с лишним лет. И единственный достойный выход, который я для себя видел, заключался в том, чтобы попытаться изменить свой характер.
А впереди меня еще ожидало опасное испытание. Я мог бы его избежать, но целенаправленно шел на риск. Хотелось проверить, закалился ли я, хотя бы немного, за все прожитые годы.
В первое воскресенье после майских праздников я вошел в подъезд дома, где на четвертом этаже жил Колька Салохин. Но и в этот раз мне не предназначено было туда подняться. Пять длинноволосых отморозков оккупировали нижнюю лестничную площадку. Некоторых я знал по именам, вернее по кличкам. Компания Хорька собирала дань с нашей школы. Один — два раза в неделю, эти порождения подворотен подходили к концу занятий и выворачивали карманы у учеников старших классов. Суммы, которые им доставались, даже по тем временам казались смехотворными. Наверное, куда важнее был моральный фактор. Дети из неблагополучных семей демонстрировали свое превосходство над чистенькими, хорошо одетыми юношами, будущими студентами ВУЗов. А, может быть, парни интуитивно чувствовали, что когда-нибудь настанет их время, и тренировали себя на роль рэкетиров.
Но в тот вечер мне было не до исторических параллелей. Мое появление в подъезде прервало чей-то вялотекущий матерный монолог, и взгляды с плотоядным любопытством обратились в мою сторону. Изо всех сил стараясь не показывать страха, я подошел к лифту и нажал кнопку. Двери уже готовы были открыться, когда на плечо легла тяжелая рука и резко развернула меня в противоположную сторону.
Передо мной стоял Хорек. Он был чуть старше и выше, но не производил впечатление особенно сильного молодого человека. По-настоящему страшным казалось только лицо. Я не знаю, отражало ли это зеркало души ее опасную агрессивную сущность, или гримаса была специально натренирована для устрашения потенциальных жертв. Во всяком случае, впечатление на окружающих угрожающая ухмылка дворового «короля» производила.
— Ты чего, спешишь что ли? Деньги есть? — поинтересовался Хорек прокуренным голосом.
— Для тебя, нет! — как можно тверже ответил я.
На лице вымогателя появилось удивление, и даже растерянность. Но тут рядом возник хрупкий белокурый и розовощекий юноша. Наверное, за этот ангельский вид парня прозвали Мальвиной. Но в данном случае внешность была обманчива. Я знал, что этот один из самых опасных.
— Ты чего, борзый? — с ласковой улыбкой поинтересовался Мальвина и потянулся двумя пальцами к моему носу. Отбив руку, я почти свалил его сильным ударом. И тут же вдогонку врезал боковой Хорьку. Правда, получилось не так успешно. Противник успел отклониться, и кулак только скользнул по подбородку. А после секундного замешательства на меня, изрыгая угрожающие вопли, бросилась вся компания.
В своей первой юности, после этого инцидента я записался в секцию бокса. Потом уже в студенческие времена занимался карате, вернее тем, что выдавалось за этот вид боевого искусства в восьмидесятые годы. А когда стукнуло тридцать пять, я решил возобновить занятия и по счастливой случайности попал в группу к настоящему профессионалу. Продолжая тренировки до самого последнего времени, я надеялся, что подсознание сохранит наработанные рефлексы. Но расчет, увы, оказался неверным. Дикий животный страх заблокировал все мои бойцовские навыки. Закрывая лицо руками, я метался среди нападавших и униженно умолял:
— Ребята простите! Не надо!
Но мои жалкие просьбы только раззадоривали агрессоров. Несколько рук вцепилось в куртку. И я понимал, что меня сейчас повалят на пол и будут бить ногами. Сделав отчаянный рывок, я оставил в их руках куски болоньевой ткани и рванулся к дверям подъезда. Выбежав на улицу, со скоростью перепуганного зайца понесся к своему дому. Вслед летели угрозы.
Плохо помню, как оказался на своей лестничной площадке. Глаз уже начал затекать синяком, губы были разбиты, и я чувствовал во рту солоноватый вкус крови. Но куда больнее, было осознавать свое унижение. Пятидесятилетний мужчина во мне тоже пребывал в полном смятении:
«Ничего не изменилось! В экстремальных обстоятельствах ты снова растерян, испуган, беспомощен. А значит все бесполезно! Ты ничего не изменишь в своей судьбе, а просто побежишь по тому же кругу».
Наверное, от стыда и отчаяния обе моих сущности решились на рискованный поступок. Забежав в квартиру, я открыл стенной шкаф и достал из отцовских инструментов тяжелый молоток.
— Павлик, ты уже вернулся? Иди ужинать, — позвала с кухни мать.
— Скоро приду! — крикнул я, и, стараясь не попадаться ей на глаза, выскочил из квартиры.
Кампания по-прежнему находилась в подъезде и громко обсуждала только что совершенный «подвиг». Снова увидев меня, они что-то почувствовали и, кажется, даже испугались. А я, не тратя времени на словесные прелюдии, подошел к Хорьку и нанес удар. Наверное, Господь, в последний момент немного скорректировал мою руку и вместо виска молоток обрушился на ключицу. Даже через рукоятку я ощутил, как под моим оружием хрустнула кость. Хорек, даже не вскрикнув, просел, словно загнанный в шпалу костыль. Компания подалась назад, но тут ко мне с хищным криком метнулся Мальвина. Его тонкие пальчики цепко впились в мою правую руку. Еще секунда и я бы снова был безоружен и беспомощен. Однако, теперь уже проснулись натренированные рефлексы. Резко сделав полный оборот, я освободился от хватки и слету обрушил деревянную рукоять на его челюсть. От полученного удара Мальвина отлетел назад, и, схватившись за подбородок, начал оседать на пол. А я, играя молотком, поинтересовался:
— Еще кто-то хочет?
Новых желающих рискнуть, к счастью, не нашлось…
На следующее утро я явился в школу в весьма живописном виде. Пришлось врать, давая объяснение учителям, а на перемене рассказать о своих злоключениях одноклассникам. Оказывается, они были уже в курсе. Колька Салохин слышал шум драки, потом видел в окно, как я убегаю из подъезда. В его версии событий я выглядел еще менее героичным, чем на самом деле. Но в тот момент, меня мало волновало, как выгляжу в глазах товарищей по классу. Жизненный опыт все-таки научил не принимать слишком близко к сердцу мнение окружающих. Куда серьезней, представлялась угроза мести со стороны компании Хорька. Уже проверенный в бою молоток лежал в портфеле, но я очень боялся, что и враги придут вооруженными. Однако, как вскоре выяснилось, опасаться надо было совершенно другого.
На математике в класс неожиданно зашла Анна Петровна и попросила взять меня с урока. По дороге к директору она молчала и, кажется, тоже была напугана. Войдя в кабинет, я увидел рядом с Нестором Петровичем невысокого блондина. И хотя молодой мужчина был в штатском, я сразу понял, с кем теперь предстоит иметь дело.
В больницу, где оказывали помощь пострадавшим от моего молотка, вызвали сотрудника милиции. И вопреки понятиям дворовой этики, Хорек и Мальвина дали против меня показания. И теперь вместо поступления в институт мне реально грозили несколько лет исправительной колонии.
Казалось, что это происходит с кем-то другим. Словно наблюдая себя со стороны, я поехал вместе инспектором в отделение милиции. Там мне впервые пришлось сидеть в обезьяннике. Соседями оказались веселый алкаш и сумрачный молчаливый тип, которого вскоре под конвоем увели куда-то по коридору. Затем настала и моя очередь. Дрожащим голосом я давал показания следователю, когда в кабинет вошел отец. Он тоже был испуган, но держался твердо. После нескольких вступительных фраз, следователь потребовал, чтобы я подождал в коридоре.
Десять или пятнадцать минут их разговора за закрытыми дверями показались целой вечностью. Наконец, отец вышел и коротко бросил мне:
— Пошли, герой!
Прямо из отделения мы поехали на метро куда-то в центр, на судебно — медицинскую экспертизу. Там врачи, с холодным безразличием профессионалов, зафиксировали нанесенные мне побои. Домой возвращались в молчании. После пережитого стресса, я чувствовал, как подкашиваются ноги. Даже по-летнему теплое солнце было сейчас не в радость. У папы обнаружился нервный тик с левым глазам. Правда, держался он по-прежнему не плохо. А на подходе к дому предупредил, что не надо пока ничего говорить матери.
В итоге дело все-таки удалось замять. Однако, еще несколько недель страх оказаться в тюрьме висел надо мной дамокловым мечом. Кроме этого, один из одноклассников сообщил, что, по слухам, со мной теперь хотят разобраться личности более авторитетные чем Хорек. Когда я рассказал это отцу, он вполне серьезно воспринял угрозу, и, отпрашиваясь с работы, до конца месяца встречал меня из школы. О каких-то вечерних прогулках с товарищами естественно не могло быть и речи. К счастью учебный год вскоре завершился. Отец договорился с Анной Петровной, чтобы меня освободили от практики и в начале июня я с целой горой учебников был отправлен к бабушке в деревню. Перед ссылкой было объявлено, что меня постараются перевести в элитную школу с математическим уклоном, где-то недалеко от Садового кольца. Но для этого я должен хорошо подготовиться за лето, чтобы сдать вступительные тесты.
Трудно переоценить роль моего родителя во всех этих событиях. Я чувствовал искреннюю благодарность и в то же время жгучий стыд. Я хорошо помнил, что вскоре должно произойти. Через несколько лет, когда нас оставит мать, я буду слишком занят своими проблемами и фактически брошу своего самого близкого человека один на один с одиночеством и бедою. Но теперь я давал клятву, что хотя бы эту ошибку своей первой жизни исправлю.
Глава 7
Попытка выбраться из «туннеля»
Отложив рукопись, Денис потянулся к верхнему ящику стола. Достав сигарету, несколько раз прошелся по комнате, хотел убрать ее обратно в пачку, но потом все-таки не удержался и закурил. Опять прочитанное задело какие-то потаенные струны души. Он снова пытался думать, что слишком серьезно относится к фантазиям автора, но никак не мог избавиться от синдрома сопереживания. Между тем, в помещении с каждым часом становилось все более жарко. Лето набирало силу. К полудню защитная полоса тени уползала на другую сторону здания, и безжалостные лучи до самого вечера били прямо в окна редакции. Не спасали ни занавески, ни открытые настежь рамы. Воздух снаружи был даже горячее, чем в комнате.
Вернувшись за стол, Денис вытер платком пот, подвинул ближе к себе вентилятор и снова начал читать. Настроения героя повести, вырвавшегося на лоно природы, удивительным образом перекликались сейчас с его собственными мечтами о поросшем травой пляже, солнечных зайчиках на листьях созревающей малины и восхитительно прохладной тени от старой березы над верандой родительской дачи.
… Это лето, наверное, было самым лучшим периодом за две моих жизни. Я все-таки получил возможность пробить стену туннеля! Новая элитная школа казалась тогда путевкой в светлую жизнь. Я снова видел впереди сверкающие горизонты будущих свершений. Проснувшийся юношеский задор наполнял душу, словно свежий морской бриз корабельный парус. Правда, пятидесятилетний скептик во мне все еще продолжал сомневаться:
«Ты ведь давно и ни один уже раз на своей шкуре опробовал и подтвердил старую истину: „Хорошо там, где нас нет!“. В новой школе возникнут новые проблемы. И, может быть, они будут еще сложнее прежних. И ты еще не раз с ностальгией вспомнишь типовой корпус в двух шагах от дома, своих старых приятелей, и не особого вредного деспота — Анну Петровну».
Но вокруг, набирая силу, бушевало лето. Вдали от городского чада, на заросших камышом берегах тихой речушки подросток и уставший от разочарований человек какое-то время вместе наслаждались жизнью. Первый часами плескался в теплой воде, по утрам сидел с удочкой на берегу поросшей кувшинками заводи, ходил по грибы, смаковал клубнику со сливками из-под соседской коровы. Второй с таким же наслаждением делал тоже самое, а в долгосрочных планах видел свой загородный особняк, и даже мечтал о собственной ферме, где сможет совместить добывание хлеба насущного и здоровую жизнь на лоне природы. Правда, для осуществления этого еще нужно было удачно пройти грядущие девяностые. А для начала, хотя бы сдать вступительные тесты в новую школу.
К середине августа я опять начал нервничать. Несмотря на продолжающуюся жару, в природе уже стали обнаруживаться признаки увядания. И с осенними настроениями пришли тревожные мысли:
«Смогу ли я успешно преодолеть предстоящее испытание?»
Нельзя сказать, что в прошедшие месяцы я не прикасался к ученикам. Но когда тебе кажется, что впереди еще целая жизнь, невольно откладываешь все наиболее сложное и неприятное на завтра. И вот это далекое завтра однажды наступает! Ты в полной растерянности перед целой горой того, что когда-то не доделал. Лихорадочно берешься то за одно, то за другое и постепенно впадаешь в панику. Именно в таком состояние я пребывал в тот день, когда в деревню за мной приехал отец.
— Ну как успехи? — первым делом поинтересовался он.
— Занимался — сказал, я, опуская глаза.
— Занимался, занимался — словоохотливо подтвердила бабушка.
— Ну, посмотрим — с сомнением проговорил мой родитель. Выпив напоследок чай с клубничным вареньем, мы отправились к автобусной остановке. Самое счастливое лето в моей жизни закончилось.
Дома мы оказались во временно холостяцкой квартире. Отец сухо сообщил, что мама уехала по горящей путевке в Сочи, и через пару дней должна вернуться. Я снова опустил глаза, и ощутил, как откуда-то потянуло холодным сквозняком неизбежности. Если в моей судьбе наметились некоторые перемены, то у родителей все повторялось один в один.
На следующий день мы с отцом снова ехали на метро в сторону центра. Школа, с которой я связывал свои надежды, оказалось довольно старым, но крепким зданием послевоенной постройки. Наверное, еще пленные немцы возводили. По лестнице с допотопными деревянными перилами, мы зашли на второй этаж, и оказались в длинном и широком проходе. Лучи августовского солнца играли на старых рамах, но коридор еще хранил утреннюю прохладу. За окнами покачивала желтеющими листьями высокая липа, и, казалось, что в воздухе уже разливалось ожидание «Первого сентября». Как всегда, перед началом учебного года я чувствовал грусть и радость одновременно. Теперь ко всему этому добавился еще и страх. Навстречу нам попадались подростки обоего пола в сопровождении одного, а иногда и двух родителей. Я понимал, что это были другие соискатели. Сейчас они конкуренты, а в ближайшее время некоторые, возможно, станут моими одноклассниками.
Пройдя весь коридор, мы оказались в широком прохладном холле. Перед кабинетом, где должна была решиться моя судьба, стояли еще две пары: — Полная невысокая девочка с очень похожей на нее мамой. Худой сутулый парень в очках в сопровождении отца, на интеллигентном умном лице которого была написана как минимум ученая степень кандидата наук. Все они, как и мы с отцом, сильно нервничали. Первым зашел очкарик. Довольно быстро он вернулся, улыбающийся и счастливый. Девочку продержали гораздо дольше. Когда она, наконец, появилась, мать кинулась к дверям, словно потерявшая яйцо наседка. Они одновременно что-то затараторили и быстро пошли по коридору.
— Ну, с Богом! — неожиданно перекрестил меня отец и подтолкнул вперед.
В кабинете за длинной партой сидели двое. Бородатый мужчина лет сорока и совсем молодая светловолосая женщина в открытом летнем платье. Напротив их был поставлен стул для экзаменуемых. Я подошел ближе и назвал фамилию. Блондинка наклонилась над столом и стала искать меня в списках. А мой взгляд непроизвольно уткнулся в ее широкое декольте. Для страны, в которой пока еще не было секса, открывшееся зрелище казалось весьма впечатляющим. Видимо почувствовав столь пристальное внимание, она удивленно подняла глаза. Я быстро отвернулся.
— Рады вас видеть, Павел! Садитесь, пожалуйста, — произнесла она вежливо, но с затаенной в голосе иронией.
Первым вопрос задал бородач. Математическая задача была не особо сложная, и наверное, с перепугу, я ее достаточно быстро решил. Бородач оживился и дал задание намного сложнее. Тут я уже поплыл. Следя за ходом решения, экзаменатор очень живо реагировал на метания моей мысли, и, как показалось, искренне был раздосадован неудачей.
— Ладно, давайте, теперь пробуем…, — произнес он и, не договорив, начал писать на листе формулу.
— Евгений Маркович! А можно, теперь я? — ласково пропела блондинка.
— Хорошо, хорошо — согласился бородач и недовольно отодвинул листок в сторону.
По теме вопроса я понял, что привлекательная молодая особа представляет здесь «ее величество» физику. Этот предмет я вроде бы подготовился лучше, но подвела олимпиадная изюминка задания. Уже потом, за дверями кабинета, меня осенило, что можно было решить гораздо изящнее и проще. Я же залез в километровые формулы и в итоге наделал ошибок. Экзаменаторша с явным удовольствием констатировала мою неудачу. Следующий вопрос был не сложным, но тут злую шутку сыграло нервное напряжение. Ошибку я сделал, уже при написании исходного уравнения. Увидев, хотел исправить, но не успел.
— Спасибо, Павел! Не смеем больше вас задерживать, — ехидно произнесла блондинка. Уходя, я поймал на себе взгляд, бородача, и увидел в нем сочувствие.
— Ну как! — кинулся ко мне с вопросом отец.
— Плохо — пробормотал я, и тут же увидел, как мой родитель прямо на глазах осунулся и постарел. В метро мы расстались. Отец поехал на работу, я домой. Хорошо помню, как по дороге меня угнетало созерцание веселых беззаботных лиц вокруг. Все эти незнакомые люди были в тот момент для меня воплощением бездушного окружающего мира, которому нет никакого дела до твоей боли.
Вечером до прихода отца, я провалялся на диване. Это были не просто переживания подростка после одной из первых жизненных неудач. Очередной крах потерпел и умудренный опытом человек, возомнивший было себя хозяином судьбы. Упругая стена туннеля отбросила назад, да еще и посадила в натекшую с потолка лужу.
На следующий день вернулась из отпуска мать — загоревшая, похорошевшая, не в меру возбужденная. Узнав о моем провале, она поохала, но как-то не очень искренне. Видно другие проблемы уже пересиливали материнский инстинкт.
И вот наступило тридцать первое августа. Все еще пребывая в депрессии, я не выходил из своей комнаты. Предстоящее свидание с одноклассниками и учителями на этот раз не вызывало ни единой положительной эмоции. Я чувствовал себя узником, который надеялся на амнистию, но получил отказ. Около восьми вечера в комнату вошел отец.
— Готовься, завтра в новую школу поедешь. Надеюсь, дорогу запомнил. Провожать больше не буду. — произнес он еле сдерживая раздражение. Потом, все-таки не удержавшись, добавил — Засранец!..
На следующее утро я уже бежал не по проторенному маршруту, а в противоположную сторону к метро. Чувства, которые переполняли меня в тот день, были очень противоречивы. С одной стороны я был счастлив, что течение моей судьбы с этого момента поворачивало в другое, возможно более счастливое русло. Но я хорошо понимал, что моей заслуги тут нет. Судя по всему, отец, всеми правдами и неправдами добился моего зачисления, возможно даже кому-то заплатил. И этот прискорбный и стыдный для меня факт, ставил под сомнение возможность окончательно вырваться из проложенной еще до моего рождения колеи.
Обливаясь потом, Денис тащил наверх пачки еще пахнувших типографией журналов. Когда-то эта процедура казалась священнодействием, но в последнее время стала раздражающе обыденной и порождала неприятный вопрос: «Куда теперь все это девать?»
«Пять шесть пачек в киоски на реализацию. Через пару месяцев, добрая половина вернется». — уныло думал он. — «Какую-то часть должны раскупить авторы. Но все равно, как минимум, сотня экземпляров зависнет».
С левой стороны комнаты постепенно вырастала баррикада из нереализованных журналов. Недавно, посетив место работы мужа, Ленка обнаружила эти залежи и устроила скандал. Может быть, с излишней женской эмоциональностью она говорила в целом правильные вещи:
— Ты же видишь, что это уже никому не нужно! И все равно толкаешься, как баран в закрытые ворота! Может, пора, наконец, чем-нибудь полезным заняться?
Полезной, по мнению супруги, была только деятельность, за которую в данный момент хорошо платили. И бессмысленно было доказывать, что есть еще работа на дальнюю перспективу. Есть, в конце концов, и труд ради вечности.
— Вот она, твоя вечность! Сейчас у стенки пылиться, потом на макулатуру пойдет. Но пионеров теперь нет. Сам будешь на пункт вторсырья таскать!
И все же Денис продолжал упорствовать. Казалось, еще чуть-чуть и наступит перелом. Плоды многолетних усилий не пройдут даром. Даже на публикацию господина N, он в тайне надеялся, хотя хорошо понимал:
«Ели и удастся сделать из повести конфетку, все равно это мало кого заинтересует. Журнал читают в основном сами авторы. Иногда кто-нибудь случайно купит экземпляр, чтобы полистать в электричке. Даже чем-то сверх гениальным ты массовое внимание не привлечешь. Тут нужна серьезная реклама, серьезные вложения. Деньги рождают славу, слава приносит деньги. Замкнутый круг, в который тебе никак не вписаться!»
И все же надежда на счастливый зигзаг удачи не пропадала. Перетаскав тираж, Денис в туалете сполоснул лицо и шею холодной водой, вернулся в редакцию, включил компьютер и достал из стола рукопись. Теперь, чтобы сэкономить время, он одновременно с прочтением набивал и редактировал текст. От какого-нибудь другого автора он бы обязательно потребовал дискету с электронной версией «шедевра». Но господин N шел «от Салохина», по этому чего-то просить, тем более требовать, Денис постеснялся. Работа шла медленно. На очереди стоял эпизод, где главный герой осваивается в новой школе:
… Прошлая жизнь меня все-таки многому научила. В отличие от подростков, я хорошо осознавал, что даже перемены к лучшему никогда не несут только хорошее. К бесспорно положительным сторонам новой школы я мог бы причислить уровень преподавания. К некоторым учителям, до сих пор, храню теплые чувства. Особенно выделялся математик — тот самый бородач, что принимал вступительные тесты. Любовь к своему предмету, искреннее желание и умение донести свои знания, искупали в глазах учеников и строгость в оценках, и излишнюю эмоциональность. Среди остальных учителей я бы, пожалуй, отметил физрука. В школе, где физическое здоровье было далеко не приоритетным направлением, этот бывший кандидат в сборную Союза сумел заложить во многих из нас любовь к спорту и основы культуры владения собственным телом.
Правда, был среди преподавателей еще один человек, оставивший глубокий след в памяти. Но учительница физик и Маргарита Евгеньевна или прекрасная Марго (как мы ее про меж себя звали) — это случай особый, об этом чуть позже…
К отрицательным сторонам я бы, как ни странно, отнес контингент сверстников, с которыми поневоле приходилось выстраивать товарищеские отношения. И тут виноват не «эффект новичка» — более четверти учащихся пришло, как и я, уже в десятом классе. Проблема заключалась в том, что школа была элитной, я же к этой разновидности рода людского никогда не принадлежал ни духовно, ни номинально. А элита в те времена была явлением весьма своеобразным. Несмотря на вступительный отбор, не так уж и много наших учеников обладало действительно выдающимися способностями. Такие, как Володька Либерман (очкарик с которым мы столкнулись на вступительных тестах), были, пожалуй, исключением. В основном здесь учились дети высокопоставленных людей: ответственных партийных и хозяйственных работников, дипломатов, сотрудников зарубежных торговых представительств. Имущественное и социальное неравенство не признавалось еще на официальном уровне, но уже активно пускало свои корни, разрушая гранитный монолит страны победившего социализма. Выражалось оно не столько в доходах (за этим пока еще строго следили), а в доступности к источникам блага, выраженного емким понятием «дефицит». В нашей школе не практиковались ограничения, которые сейчас по заграничному называют дресс-кодом. Ученики приходили на занятия затянутыми в недоступную для многих «джинсу» и хорошо отличали это вид одежды от того, что советские люди называли тогда «техасы». На переменах обсуждали последние пластинки рок-групп, просмотренные на домашних видеомагнитофонах голливудские фильмы. Те же, к ому не посчастливилось с возможностями родителей. попадали в разряд париев.
Мне — испытавшему на своей шкуре куда более жесткое неравенство, вроде бы и нечего было волноваться. Но странная вещь человеческая психика. Находясь в определенной среде, ты поневоле приспосабливаешься под ее нравы. Живя среди папуасов, начинаешь ценить удачный бросок копья и красоту ожерелья из ракушек. Среди средневековых феодалов, наверное, проникнешься культом поклонения прекрасной даме и кодексом рыцарской чести. Так вот и я — человек уже многое повидавший на своем веку, поневоле испытывал комплекс неполноценности среди хвастающих благосостоянием родителей подростков. А отношения с товарищами из старой школы довольно быстро прекратились. Из-за угрозы дворовой вендетты, я еще опасался по вечерам гулять по микрорайону. Да и времени на это не было. Приезжая домой далеко за полдень, я вынужден был сразу садиться за уроки. Так что, единственной ниточкой из старой жизни остался Колька Салохин. По странному курьезу судьбы именно с этим одиозным типом мне дольше всего удавалось поддерживать приятельские отношения.
Другим отрицательным фактором была катастрофическая нехватка в моей новой школе симпатичных девушек. Основной причиной, скорее всего, был физико-математический уклон. Напрасно старался я убедить себя, что не за этим сюда пришел. Естество брало вверх и обе моих внутренних сущности страдали из-за дефицита общения с прекрасным полом. Единственным ярким пятном в нашем «мужском монастыре» оказалась прекрасная Марго. Не один я заглядывался на эту молодую «училку». На переменах в наших «мужских разговорах» Марго часто обсуждали и даже позволяли по ее поводу сальности. Но это все была подростковая бравада. Я же действительно видел в ней женщину, с которой можно завязать отношения. И однажды такой случай представился.
На занятиях Маргарита Евгеньевна часто появлялась в новых нарядах. Они, конечно, были не столь откровенны, как ее летний сарафанчик на вступительных тестах (для учителей дресс-код все-таки существовал), однако всякий раз нашей прекрасной физичке удавалось срывать свою порцию восхищенных взглядов. И я чувствовал, что она ценит это мужское внимание и даже позволяет себе провокации с некоторой долей высокомерного кокетства. Потом, я стал замечать, что она хоть и неявно выделяет меня среди остальных. Наверное, почувствовала в моем взгляде нечто более взрослое. Правда, часто это выражалось в мелком женском садизме. Вызывая меня к доске, Марго с удовольствием фиксировала ошибки и давала волю своему острому язычку. Иногда мне удачно удавалось парировать ее нападки. И я видел, как это озадачивает нашу физичку и повышает интерес к моей особе.
В тот день, когда мы перешагнули грань между учительницей и учеником, физика стояла в расписании последним уроком. Марго явилась в облегающем сером платье. Оно застегивалось со спины молнией, идущей от шеи до самого основания талии. Замочек был чуть приспущен, и это сразу порождало мальчишеское желание дернуть и расстегнуть дальше. Об этом мне еще в начале урока прошептал сосед по парте. Марго, как раз в тот момент, проходила мимо нас. Наверное, она что-то услышала и резко обернулась. Мы встретились взглядами, и на этот раз ей пришлось опустить глаза раньше меня.
В конце урока я был назначен дежурным. В мои нехитрые обязанности входило протереть доску, парты и навести порядок в каморке, где хранились физические приборы. Марго осталась в классе, проверять контрольные. Она увлеченно чиркала в наших тетрадях и, казалось, не обращала на меня никакого внимания. Потом, попросила разобрать стоявшую в каморке электрическую установку для школьных опытов. Агрегат был не особенно сложным, но умение демонтировать механические конструкции никогда не входило в перечень моих сильных качеств. Я все еще раздумывал над тем, что отвинтить в первую очередь, когда вдруг почувствовал аромат ее духов.
— Вот мужчины пошли, ничего руками делать не могут! — иронично посетовала, наклоняясь ко мне, Марго. Она начала помогать, подвинулась еще ближе, и я ощутил на своем плече прикосновение упругой груди, затянутой в узкую полосу заграничного бюстгальтера. В следующее мгновение мы уже страстно обнимались.
— Закрой дверь, — шепотом велела Марго.
Ключ видимо заранее был вставлен в замочную скважину каморки. Выполнив приказ, я увидел, что она стоит, повернувшись ко мне спиной, и пальцы с длинными накрашенными ногтями медленно опускают вниз замок платья.
— Может быть, поможешь? — поинтересовалась Марго, не поворачивая ко мне головы…
В тот день, не смотря на длительный перерыв и походную обстановку, я проявил себя очень даже не плохо. Правда, всерьез меня по-прежнему не воспринимали.
— Уроки к следующему занятию не забудь выучить! — иронично напутствовала на прощание, моя новоиспеченная любовница.
Глава 8
На круги своя
Откровенный эпизод вызвал у редактора усмешку:
«Это господин N выплескивает так свои застарелые эротические фантазии! Наверное, в школе заглядывался на молоденькую училку».
Тут же Денис вспомнил «англичанку» уже из своего подросткового прошлого. Она тоже чем-то походила на прекрасную Марго. И разговорчики среди старшеклассников велись похожие. Один юноша-переросток даже хвастался, намекая на интимную близость. Скорее всего, этот подрастающий Дон Жуан пережил в своих мечтах нечто подобное:
«Хотя, кто его знает. В мечтах ли? Всякое в жизни случается!»
Но в дальнейшем, темы близости с учительницей автор почти не касался. Все помыслы героя теперь были сосредоточены на главной цели:
…Время неумолимо двигалось к концу учебного года. Я снова чувствовал нарастающее волнение, временами переходившее в панику. Просыпаясь по ночам, подолгу смотрел в потолок, и в эти тоскливые часы начинало казаться, что все мои усилия тщетны.
«Хорошо, если эта моя вторая жизнь пойдет, хотя бы, по старому сценарию. А то ведь, все может сложиться гораздо хуже!»
Однако, цель я себе поставил весьма амбициозную. Мехмат МГУ выбран был не только потому, что наш Евгений Маркович сумел привить любовь к царице наук. В основном мною руководил прагматичный расчет. Я вовсе не горел желанием внести свою лепту в сокровищницу мировых знаний, но был уверен, что престижный факультет расширит мои возможности. Поле университета я собирался стать высоклассным программистом и, может быть, аналитиком в области финансов. В эпоху грядущих перемен такая квалификация давала, куда больше, шансов, чем скромные инженерный опыт, с которым встретил девяностые в прошлый раз. Как один из вариантов, я рассматривал возможность поработать за границей. По рассказам знал, что хорошие программисты и аналитики из России окажутся востребованы как в Европе, так и за океаном. Правда, переселяться туда на всю жизнь я вовсе не собирался. «Заграничный вариант» рассматривался только как стартовая площадка и добывание начального капитала. В дальнейших планах виделась собственная обустроенная по последнему слову сельхозтехники ферма где-нибудь в среднерусской глубинке. И тут уже не было места прагматизму, а только мечта, запавшая в сердце во время моих последних деревенских каникул.
Четкая постановка цели давала преимущество, но как упорно не стремился я к цели, мозг мой отказывался проявлять нужную гибкость. И чем ближе были вступительные экзамены, тем страшнее мне становилось. Школу я закончил с отметками чуть выше средних. Математику, правда, сподобился сдать на отлично. На физике меня завалила на трояк прекрасная Марго. Впечатление было такое, что она мстила мне (До сих пор не могу понять, за что!). Но самое тяжелое ожидало в ближайшем будущем. Примерно за два месяца до поступления родители наняли репетиторов. По этому поводу у них даже возникла размолвка. Через дверь кухни я подслушал разговор, где мать доказывала, что элитная школа и так дает мне все необходимое.
— Было бы у парня желание! И нечего деньги на репетиторов тратить. И так гроши зарабатываешь! — заявляла она отцу. Отношения их в последнее время все сильнее накалялись. Я видел это, хорошо знал, что произойдет дальше, но ничем не мог помочь.
И вот настал поворотный момент моей второй попытки. Письменная математика на Мехмате была сепаратором, который отсеивал основной поток соискателей. После нее конкурс опускался до отметки «чуть больше, чем один человек на место». Оставшиеся экзамены надо было просто не завалить, или получить хотя бы одну четверку. На письменной же математике и тройка была великим счастьем.
Я хорошо помню торжественную обстановку аудитории, и себя среди других перепуганных абитуриентов. Ощущения, которые я тогда испытал, до сих возвращаются ко мне в страшных снах, трансформируясь в фантастические аллегории. Возможно, я даже боялся больше других, потому, что знал будущее и слишком много поставил на карту.
Страх, как известно, не лучший помощник! Распечатав конверт, я обнаружил, что задания существенно отличаются от тех типовых вариантов, что мы прорабатывали с репетитором. Сердце сразу ушло в пятки. Тут надо было бы максимально сосредоточиться, но я с ужасом чувствовал, что мой мозг, уставший от бесконечных тренировок, просто отказывается работать.
Три первых задания я все-таки решил. Для тройки этого было достаточно, но уверенности, что все сделано правильно, не чувствовал. Дни ожидания результатов прошли в депрессии. Я чувствовал себя полностью опустошенным. Накануне напился с Колькой Салохиным. Мой старый приятель готовился к поступлению в Текстильный институт, где у его родителей был железный «блат» и потому не сильно переживал о будущем. На следующее утро я с больной головой ехал получать приговор. Когда подходил к Университету, навстречу попались Володька Либерман и его отец. Оба выглядели безмерно счастливыми. Меня они даже не заметили, да и я тоже старался избежать встречи. У стены с вывешенными списками толкалось множество молодых людей. Некоторые пришли с родителями, которые волновались, чуть ли не больше самих абитуриентов. Пробившись, наконец, к спискам, я несколько раз просмотрел номера счастливцев. Не обнаружив среди них своего, уступил место следующим и медленно побрел обратно к метро.
Чувствовал я себя совершенно раздавленным. Экзамены в МГУ принимали на месяц раньше, чем в других институтах и до осеннего призыва у меня была еще одна попытка. Выбор хороших Вузов был достаточно широким. Но откуда-то сверху навалилась страшная усталость. Приехав домой, я уже твердо решил, что через месяц буду поступать в свой родной, мало престижный институт, где у отца имелись кое-какие знакомства…
Денису вдруг стало искренне обидно за героя и появилось несогласие с автором:
«Он упорно пытается развивать концепцию „туннеля“. Но ведь, должна же, быть у человека хоть какая-то свобода выбора. Если очень захотеть, то все получится!»
Воспитанный на советской классике, главный редактор журнала «Прорыв» все еще верил этому лозунгу. Из уроков школьной истории он помнил, как хилый от рождения Суворов, сумел превозмочь свою телесную немочь. Но некий внутренний голос, развенчивая оптимизм, нашептывал:
«Ему ведь пришлось закалять только тело. Железный характер Александру Васильевичу, наверняка, был дан от рождения».
Денис понимал, что переделать себя внутренне не легче, а может быть даже тяжелее чем преодолеть физические недостатки. И все же ему хотелось верить, что в человеческой судьбе далеко не все прописано заранее. А потом мысли переключились уже на свое будущее.
«Вдруг оно тоже предопределено? И где-то там в иных сферах некие экспериментаторы с усмешкой наблюдают за твоими жалкими попытками выстроить жизнь по своему усмотрению».
«Ну уж, нет! Врешь не возьмешь! Мы еще побарахтаемся — мысленно прокричал Денис, невидимым хозяевам своей судьбы. Он чувствовал, как в душе закипает протест — Даже если впереди только узкий проход, а вокруг бетонные стены, можно хотя бы попытаться сделать подкоп. Во всяком случае, хватит двигаться по инерции, туда, куда судьба тебя тащит!»
И тут взгляд упал на пачки свежее испеченных журналов.
«Пожалуй, обо всем этом я подумаю завтра. А сейчас продукцию надо пристраивать». — решил он. Потом обреченно вздохнул, убрал рукопись, выключил компьютер и «сел на телефон».
Судя по оставшемуся объему страниц, повествование господина N приближалось к развязке. Прекратив набивать текст, Денис решил, что сначала прочитает до конца. Некоторые абзацы он опять просматривал по диагонали, на ходу соображая, как потом их сократит и отредактирует. Да и сам автор описывал свое возвращение в родной институт без особых подробностей, акцентируя внимание только на том, что студенческая жизнь, показалась ему куда более бледной, чем при первой попытке:
…Если в первом варианте моей судьбы было и хорошее и плохое, то сейчас отрицательные эмоции никуда не ушли. А вот с положительными дело обстояло куда хуже! Наивный юношеский энтузиазм больше не окрашивал мою жизнь. Я уже не мог без оглядки влюбляться и мужскую дружбу больше не верил.
Вот мой закадычный дружок Валька Кошелев. Когда-то мы вместе ходили в походы и слеты Клуба Самодеятельной Песни. Любили помечтать и пофилософствовать у костра под звездами. Сейчас занимались тем же самым, но искренне мечтать у меня не получалось, да и философствовать тоже не хотелось. Я уже знал, что на четвертом курсе Валька скоропостижно женится, а потом, наверное, по настоянию супруги, резко оборвет «ненужные» связи. Не лучше я чувствовал себя и с остальными друзьями. В девяностые мы все растеряем друг друга, но мне и сейчас уже не хотелось ни с кем сближаться. Только Колька Салохин упорно тащился за мной, как тень из прошлой жизни.
В политических спорах, которые часто вспыхивали на попойках в общаге, я тоже старался не участвовать. Традиционно противники разбивались на два лагеря — «либералов» и «идейных комсомольцев». Спорщики до хрипоты доказывали друг другу свою правоту, я же только внутренне усмехался. Потому как, заранее знал, во что выльются для страны либеральные идеи, и как поведут себя некоторые из «идейных комсомольцев», когда представится возможность в полной мере реализовать хищнические инстинкты человека.
Правда, учился я в этот «подход» гораздо успешнее. Надежда лучше устроиться в жизни еще до конца не иссякла. Однако, на пятом курсе при распределении, хотя и имел большую возможность выбора, остановился на прежнем месте работы. Потому, что это был мой шанс снова встретиться с Ниной!
Не смотря на все заново пережитые неудачи, эту попытку я жаждал повторить! Начиная трудовую карьеру в качестве молодого специалиста, я еще год терпеливо ждал. Наконец, девичья рука робко отворила дверь нашей рабочей комнаты и на пороге появилась юная выпускница техникума. Чувства, которые обрушились на меня в тот момент, были подобны водопаду. Казалось, под его напором рушатся грязные стены туннеля, и впереди в алмазных брызгах воды открываются сверкающие горизонты. Я искренне верил, что на этот раз все у нас сложиться гораздо лучше.
«Все острые углы я обойду! Опыт, который сейчас гирями висит на шее, станет, наконец, моим союзником. И даже если через несколько лет нашей совместной жизни, она снова решит мне изменить, проявлю мудрость. Прощу!»
Словно в моей первой юности, я чувствовал, как за спиной вырастают крылья. И какой коварный сюрприз преподнесла мне судьба!
На этот раз Нина сразу отвергла мои ухаживания. Я пытался это анализировать, но так и не сделал окончательного вывода.
«Возможно, в прошлый жизни она увидела во мне неотесанного, но искреннего и отчаянного парня, который часто лез на рожон, вступал в конфликты с начальством. Во всем этом, с женской практичностью, нашла материал, из которого со временем можно вылепить что-то стоящее. Сейчас же, интуитивно почувствовала в глубине моей души страх и холодную усталость, и решила не тратить времени».
На все более настойчивые попытки ухаживания она отвечала все более решительным отказом. Наконец, я понял:
«Дальше уже нельзя! Еще чуть-чуть, и она просто начнет бегать от тебя, как от маньяка».
В попытке возбудить ее ревность, я закрутил роман с сотрудницей из соседнего отдела и не успел опомниться, как оказался под венцом. К тому времени родители успели развестись. Мать со своим новым избранником уехала в длительную загранку. Надо отдать ей должное, на нашу с отцом жилплощадь она не претендовала. Молодую жену я привел в родительскую квартиру. Через пару месяцев у супруги начались трения с отцом. А через год моя случайная избранница потребовала, чтобы мы переехали к ее маме. Я помог перевести вещи, но сам там не остался. К тому времени Нина успела выйти замуж, и мне уже все было безразлично.
А потом грянули девяностые. Больно, и в то же время забавно, было наблюдать, как некоторые мои сослуживцы в дурмане от первых глотков свободы бегали на митинги. Я то знал, что ветер перемен не вынесет их к горизонтам безграничных возможностей и даже не переместит в уютные современные кабинеты. Если они там и окажутся, то в качестве офисных рабов, в зависимости, куда более жесткой, чем при проклятом коммунистическом режиме. А для начала многим, мечтающим сейчас о свободе, еще предстояло поторговать в грязных переходах женским бельем под «отеческой» опекой бандитов.
Сам я готовился к переменам без всяких эмоций и иллюзий. Кое что из нажитого, удалось сохранить. Во сяком случае, я не потерял так бездарно, как в прошлый раз, трудовые накопления. Но одно дело сохранить, другое преумножить! Мощный поток перемен закрутил всех нас. Я знал его направление, но надо еще было хорошо уметь плавать. Морально волевых качеств, необходимых для того, чтобы утвердиться в те неспокойные годы у меня и во втором подходе не появилось. Правда, попытку я все-таки сделал. И опять меня кинули!
Угадайте с трех раз. Кто?… Совершенно верно, та же самая парочка — Колька Салохин и Василиса.
Правда, на этот раз события развивались несколько по другому сценарию. Я все-таки поступился моральными принципами и наставил Николаю рога. Моему отцу тогда, как пенсионеру, дали путевку в санаторий. Квартира была предоставлена в мое полное распоряжение. Василиса явилась ко мне вроде бы по делам фирмы. Она была в летнем платьице — миниатюрная соблазнительная пигалица. Потрясающе эффектно смотрелся пышный хвост рыжих волос на фоне нежной совсем не тронутой загаром кожи. Все получилось как бы само собой. До сих пор эти порочные, но сладкие воспоминания, будоражат мою память. Совершенно голые мы валялись на родительской тахте, и пили коньяк из отцовских запасов, и мне было так хорошо, что не хотелось ни о чем думать. Только потом пришли запоздалые угрызения совести:
«Каким бы порочным и беспринципным типом не был твой приятель, в данном случае, подлость совершил ты!»
А потом пришла и расплата. Угрызения совести сковывали меня, к тому же я непроизвольно начал доверять Василисе. Но, как оказалось, в ее хорошенькой голове очень успешно разделялись бизнес и личное. Удар был нанесен немного позже, но все равно застал меня врасплох. И последствия оказались более тяжелыми. Парочка смоталась заграницу, а на мне повис долг перед серьезными людьми. В итоге отцу пришлось продавать квартиру. Так все мои благие пожелания, поддержать и скрасить его одинокую старость, окончились постыдным провалом.
Миллениум мы встретили в однокомнатной квартире в старой пятиэтажке. И я уже не ждал никакого новогоднего чуда. Отец мой принимал, свалившееся на нас, с пугающим безразличием. Большую часть своего пенсионерского досуга он теперь проводил в четырех стенах. К частью не у телевизора, а за чтением исторических и философских книг. Я же продолжал плыть дальше по течению судьбы. Однако, по мере приближения роковой в моей жизни даты, внутри снова что-то проснулось.
— Хватит! Мало ты нажегся на этих экспериментах со временем! — кричал я на самого себя. Но откуда-то появилось и укреплялось с каждым прожитым годом незнакомое раньше злое упрямство. Пустота, которая зияла в моей душе, вдруг стала источником какой-то таинственной энергии. Я хотел повторить все еще раз, и уже без эмоций, без колебаний и страха. Исправить все, что натворил во вторую попытку. И главное чувствовал, что смогу теперь рассчитать каждый ход с хладнокровием профессионального разведчика.
И вот я снова в тот же час, на том же самом мосту. И уже не надо ни каких женских криков над ухом. Я целенаправленно иду в сторону нужного мне объекта…
Через пару часов я быстрым шагом удалялся от дверей японского ресторана. В кармане бултыхался прерыватель времени. А в груди пеплом несбывшихся надежд стучали строчки Киплинга:
«…Когда внутри все пусто, все сгорело, когда одна лишь воля говорит…»
На этом месте рукопись прерывалась. Денис проверил, не затерялись ли какие-то листки. Но, похоже, это был финал. Закурив, он несколько раз прошелся по комнате. Размышлял, что делать дальше с творением господина N. Сам он в принципе был не против таких открытых концовок.
«Но читателю нужна конкретика. А тут, вроде бы как на самом интересном месте, и продолжение следует…»
Похоже, настало время поговорить с самим автором. Вспомнив, что этот чудак так и не оставил свой номер телефона, Денис решил позвонить Самохину и долго слушал длинные гудки в трубке. Почувствовав что-то неладное, решил лично навестить благодетеля. Все равно в том же районе располагался банк, посещение которого планировалось в ближайшие дни.
По дороге неприятные предчувствия только усилились. Денис даже не сильно удивился, когда на вахте ему сообщили, что фирма Самохина вчера съехала в неизвестном направлении. В банке же его ожидал другой сюрприз. Оказывается, накануне на расчетный счет журнала была переведена довольно крупная сумма денег. А на следующий день в редакцию принесли заказное письмо. Распечатав конверт, Денис начал читать и с первой же строчки почувствовал знакомый стиль:
…Вы, наверное, уже пролистали рукопись и несколько удивлены. Но это действительно финал. Я не хочу утруждать ни вас, ни предполагаемых читателей подробностями моей третьей попытки. Скажу только, что она удалась. Почти все, что хотел, я исправил. Отцу обеспечил безбедную старость. Кроме того, проявил неожиданно талант свахи и познакомил его с хорошей женщиной. Надеюсь, остаток отмеренных им дней они проживут в мире и согласии. Постарался помочь и вашему журналу. Уверен, что вы делаете благородное и полезное дело. Однако настоятельно советую переходить в будущем на интернет издание. И затрат меньше, и аудитория больше.
Кстати, теперь уже вам представится возможность предотвратить в будущем попытку одного самоубийства. (далее следовало подробное описание места, а также дата и время). Но если в итоге «прерыватель» окажется у вас, заклинаю, выкиньте его в ближайшую канаву! Человек может изменить свою судьбу. Но для этого не надо совершать прыжки в прошлое. Не забывайте, что существует еще и будущее! И если у вас есть горячее желание что-то поменять, именно туда направляйте свои усилия. Я же не собираюсь третий раз возвращаться на то же место. Завтра улетаю в Тибет. Прочитал, что там еще остались настоящие гуру. Под руководством одно из таких мудрых наставников постараюсь окончательно разорвать цепи сансары, которая гоняет меня уже по третьему кругу. Вам же искренне желаю успехов и счастья.
С глубоким уважением,
Павел Самохин. Далее следовала приписка:
P.S. С рукописью поступайте, как хотите. Никаких моральных обязательств передо мной вы не должны чувствовать. Для меня был важен сам процесс написания. Но если вдруг все-таки решите опубликовать, и если (что уж совсем маловероятно) она получит признание читателя, все лавры оставьте моему старому приятелю Николаю. Это он принес вам рукопись, представившись господином N. У меня есть подозрения, что он тоже балуется литературной деятельностью. Так, что успешная публикация под его именем, станет для него хорошей стартовой площадкой.
