Закон Моисея (ЛП)

Я начала идти в том направлении, откуда появилась, решив не бродить вокруг в поисках Лаки, а вернуться обратно, взять грузовик и колесить по окрестностям, пока не найду его.

— Это ты пытаешься сделать со мной? Ты хочешь, чтобы я так же, как лошадь, дал тебе свою голову? — он произнес мне вслед.

Я остановилась. Моисей никогда не давал мне много. Я подталкивала его день за днем, неделя за неделей с тех пор, как он разрисовал мою комнату, так же, как я подталкивала Лаки. Лаки приблизился, Моисей — нет.

— Ничего мне от тебя не надо, — солгала я.

— Поэтому ты приносишь мне ланч каждый день, шпионишь за мной и приходишь домой к моей бабушке каждый вечер.

Я почувствовала себя, будто снова падала. Но на этот раз вред был нанесен не моему плечу. Мое сердце болело так, словно я получила удар копытом в грудь.

— Мне не нужна твоя голова, Моисей. Просто я думала, может, тебе необходим друг.

— Я не позволю тебе залезть в мою голову, Джорджия. Ты не захочешь видеть то, что творится в ней.

— Хорошо. Просто прекрасно. Тогда я позволю заглянуть в мою, — произнесла я, поворачиваясь к нему.

Не знаю, куда делась моя гордость. Мне бы следовало плюнуть на него и послать к черту, а не раскланиваться перед ним.

— Что-то мне подсказывает, что в твоей голове ничего нет. Я видел, как тебя ударили и скинули, и думаю, ты вернешься за добавкой, как только найдешь свою лошадь.

— Пошел ты в задницу, Моисей.

— Это первая сказанная тобой вещь, которая меня заинтересовала.

Я ахнула от изумления, и он рассмеялся. Снова. Я знала, что он пытался рассердить меня и заставить убежать в слезах. Но я была не из плакс. Он был прав лишь в одном. Я могу получить удар и быть сброшенной, но я вернусь за добавкой.

Поэтому я сделала то, что до этого никогда не совершала. Я развернулась и пошла обратно в его сторону, взяла в ладони его лицо и жестко поцеловала. Возможно, это был самый худший поцелуй в истории злых поцелуев. Это было ужасно. Прежде я никогда никого не целовала, мои губы были сжаты в жесткую линию, глаза крепко зажмурены, а руки также цепко сжимали его лицо, как до этого сжимали гриву Лаки.

Он отстранился, но не слишком далеко, и его резкое дыхание касалось моих губ.

— Осторожней, Джорджия. Тебя могут скинуть.

— Ах ты сукин…

А затем его губы вернулись, поглощая мои слова злости, и я почти тотчас забыла, какой же он придурок. Он не был нетерпеливым или напористым, или грубым — не как я. Он не торопился.

Одной рукой он придерживал мою голову, а другой провел по изгибу моей талии и положил на поясницу. Но когда я попыталась взять инициативу на себя, он прикусил мою губу.

— Остановись, — с шипением произнес он. — Позволь мне вести.

И я позволила.

Он вел меня по кругу снова и снова, вверх и вниз, пока мои ноги не превратились в желе, а глаза не закатились, и я прислонилась к нему, потому что не было сил держаться на ногах.

Но когда он поднял голову и тихо засмеялся, я с трудом открыла отяжелевшие веки и медленно вернулась на землю.

— Ну и ну…

Стряхнув туман в голове, я повернулась и увидела точку, за которой Моисей следил глазами.

Лаки прогуливался по полю, будто вовсе не напугал меня до смерти.

— Видишь? В тот момент, когда ты перестала преследовать его, вот тогда он захотел тебя. Он ревнует и думает, что ему нашли замену.

Наши взгляды столкнулись. Отстранившись от него, я попыталась вести себя так, будто меня целовали сотни раз сотни разных парней.

Моисей скользнул глазами к моему рту, и я засунула руки в карманы, чтобы не было соблазна снова кинуться на него и доказать, что я могу вести так же хорошо, как и он.

Как будто прочитав мои мысли, Моисей кивнул в сторону коня.

— Продолжай. Ты выучила свой урок. Он не хочет, чтобы его объезжали.

Я развернулась, сразу потеряв все желание поцеловать его снова. Стиснув зубы и сжав руки в кулаки, я шла к своей лошади широкими шагами.

Лаки наблюдал за мной. Он не уклонился и не отступил, когда я приблизилась, без малейшего колебания схватила его гриву и одним махом вскочила на него. Он встал на дыбы, кружился и гарцевал, но я была готова и удержалась.

И он сдался.

Когда я погнала его обратно в сторону дома, то не могла не оглянуться. Моисей застыл на месте с выражением полнейшего изумления на лице. Теперь была моя очередь смеяться.

5 глава 

Моисей  

Я спал на втором этаже прямо напротив комнаты Джи. В старом доме не было системы кондиционирования, и к концу дня в комнатах наверху была духота. Но Джи никогда, казалось, так не считала, ей всегда было холодно. Каждую ночь я открывал окно, смачивал футболку водой, прежде чем надеть, а затем включал маленький поворотный вентилятор в углу комнаты на полную мощность, направив прямо на себя. Только так я мог спать, не потонув в бассейне собственного пота.

Все лето температура в Юте била все рекорды, но первая неделя августа была просто невыносимой. Уже четвертую по счету ночь я лежал в кровати посреди ночи, настолько несчастный, что обдумывал, не принять ли мне еще один душ, чтобы остыть, когда услышал, как кто-то зовет меня по имени.

Я сел в кровати, прислушиваясь.

— Моисей!

Я выключил вентилятор и стал ждать.

— Моисей!

Я подбежал к окну и, взглянув вниз, увидел стоявшую под ним Джорджию, одетую в шорты и топ. Через ее шею было перекинуто полотенце, а на плече висела полосатая пляжная сумка.

Она весело помахала мне рукой, как будто ее присутствие в пляжной одежде имело какой-то смысл.

— Я собиралась тайком пробраться в твой дом и подняться в твою комнату, но подумала, что если ты спишь голым, то я могу смутить тебя.

Я ошарашено смотрел на нее. Она не пыталась говорить шепотом или каким-либо образом изменить свой голос. Я оглянулся в сторону комнаты Джи. Коридор между нами был темным, и не было видно света под ее дверью. И все же я приложил палец к губам и покачал головой. Понятия не имею, как она вообще узнала, какая комната моя.

— Я собираюсь пойти к водонапорной башне. Пойдем со мной. Чертовски жарко, чтобы уснуть, — произнесла она, совершенно не стараясь понизить голос.

— Тише! — зашипел я на нее.

Джорджия только улыбнулась и покачала головой.

— Чем скорее ты спустишься сюда в шортах и с ключами от своего джипа, тем скорее мы сможем поехать, и тем скорее я заткнусь. Мы не можем взять Мирт. Она разбудит всю округу.

Я хмыкнул, и это был не самый привлекательный звук. Джорджия улыбнулась, очевидно, хорошо понимая, что если кто и будет в опасности от проснувшихся соседей, или, по крайней мере, моей бабушки, так это она.

— Черт побери, слишком жарко, чтобы спать, — вздохнул я.

И ее улыбка стала значительно шире.

— Встретимся снаружи, — прошептала она.

О, сейчас она была тихой. Вот теперь, когда она добилась своего.

Я никогда не был на водонапорной башне, но Джорджия показывала мне путь, пролегающий по узкой мощеной дороге к югу от города, которая проходила вдоль полей, пересекала множество железнодорожных путей и привела нас к большой металлической башне с лестницей сбоку. Знак предупреждал, что вошедшие посторонние будут привлекаться к уголовной ответственности, и сетчатый забор с замком на воротах еще больше препятствовал тому, что мы собирались сделать, но Джорджия нисколько не беспокоилась об этом.

— Перелезть через забор довольно легко. Я делала это кучу раз. Водонапорная башня качает воду из пруда вверх по каньону, где я обычно плаваю, когда нахожусь в отчаянии. Но я не могу плавать здесь в течение дня, потому что меня поймают и накажут по всей строгости закона, — Джорджия притворно вздохнула. — Но прошлым летом я приходила сюда раз в неделю — каждый раз в это же время — и никто даже не узнал. Это мой личный приватный бассейн.

От мысли, что Джорджия приходила к темной водонапорной башне поздней ночью абсолютно одна, никому об этом не сообщив, у меня по рукам побежали мурашки. Я просто кивнул головой и последовал за ней из джипа. Я был рад, что надел кроссовки, раз уж нам придется взбираться по сетчатому забору. Она протянула мне свою сумку, вскарабкалась по воротам и перемахнула через них так, будто, и правда, делала это сотни раз. Я перекинул сумку через плечо и перелез без проблем. Она, не замедляясь, уверенно поднялась по лестнице башни, что-то болтая всю дорогу и наполняя темноту веселым разговором.

Маленькая дверь открылась внутрь узкого выступа, который шел по кругу вдоль всей башни. Джорджия проскользнула внутрь, и я последовал за ней, оставляя дверь позади нас широко открытой. Мысли быть запертым в водонапорной башне в течение многих дней побудили меня подпереть ее своей обувью и неоднократно проверить ручку.

— Она запирается снаружи, глупый. И замок сломан, вот почему у нас в распоряжении все это.

Джорджия вытащила большой светодиодный фонарь из своей полосатой сумки, которая по-прежнему висела на моем плече, и включила его, освещая внутреннюю часть башни, похожую на пещеру со скрытыми бассейнами.

— А теперь закрой дверь, чтобы никто не заметил свет.

Я немедленно послушался.

— Круто, правда?

Должен признать, это было действительно круто. В свете фонаря мы отбрасывали тени на стенах, и Джорджия немного потанцевала перед ним, что заставило нас обоих засмеяться.

— Ты упадешь, — предупредил я, когда она демонстрировала элементы хореографии Майкла Джексона из «Триллера», вытянув вперед руки, как зомби, и двигаясь на носочках.

Выступ был недостаточно широким для танцев, но Джорджия, по всей видимости, была с этим не согласна. Я рывком снял свою футболку через голову, бросил ее на наши полотенца и уставился вниз на черную гладкую, как стекло, поверхность, ожидая дальнейших инструкций. Я не прыгал первым.

Джорджия стянула футболку и отбросила в сторону шорты, обнажая все тело, кроме небольших участков, прикрытых светло-голубым бикини, и я забыл о воде или том факте, что под водной гладью, возможно, живет существо, которое любит полакомиться темным мясом. Джорджия могла бы спасти меня. Я бы с радостью позволил ей это, если бы она была одета в этот комплект. Ее тело было изящное и подтянутое с поразительными изгибами и выпуклостями там, где они и должны быть у девушки. Но самым интересным было то, что она казалась совершенно равнодушной к этому. Будто она совершенно нормально относилась к тому, как выглядит ее тело, и не считала необходимым красоваться или позировать передо мной, или искать моего одобрения.

Она потянулась за моей рукой, но я отдернул ее, не желая, чтобы Джорджия тащила меня в воду прежде, чем я подготовился бы к этому.

— Мы пойдем вместе. Первый прыжок всегда самый лучший. Вода ощущается просто потрясающей, сам увидишь.

Я не уступал, и она ждала, продолжая держать руку вытянутой.

— Давай же, Моисей. Я позволю тебе вести, — произнесла она.

Ее вкрадчивый голос отражался от металлических стен. Этот звук был более заманчивый, чем у любого певца в любом ночном клубе по всему округу. Внезапно, мне стало необходимо оказаться в воде, или я бы опозорился в своих тонких шортах. Я схватил ее руку и без предупреждения нырнул, потянув ее за собой в эту непроглядную глубину. Вопль Джорджии заглушился, когда вода накрыла мою голову, и я выпустил ее руку, чтобы выплыть на поверхность.

Мы оба вынырнули, отплевываясь, я со страхом, она со смехом, но у меня не заняло много времени, чтобы отбросить этот страх и начать смеяться вместе с ней. Она подстегивала меня, брызгаясь водой, разговаривая и играя среди мелькающих теней, которые танцевали на стенах. Мы плавали долгое время, не беспокоясь о позднем часе, не опасаясь, что нас обнаружат, и, как ни странно, чувствуя себя непринужденно, рядом друг с другом.

Только когда я оперся руками о выступ, болтая ногами в воде, чтобы дать им отдохнуть, я заметил как свет, отражающийся от воды, оставлял на стене передо мной переливающееся сияние. Я вытянул руку, чтобы прикоснуться к ней, проводя пальцем по водному отражению, задаваясь вопросом, как бы я мог воссоздать это сияние с помощью красок. Джорджия подплыла ко мне, удерживаясь за выступ, и наблюдала, как мой палец вырисовывает невидимые линии.

— Когда ты рисуешь, ты знаешь, что изобразишь, прежде чем начать, или ты просто позволяешь своему сердцу взять верх? — спросила она мягко.

Это был хороший вопрос, милый вопрос, и то, какой милой она была, что-то раскрыло внутри меня. То, что я сдерживал большую часть времени. Я по-прежнему тщательно подбирал слова, не желая, чтобы она все обо мне знала, не желая разрушить момент отвратительной правдой, но еще я не хотел лгать и погубить воспоминания, когда этот момент пройдет.

— Есть так много вещей, которые я вижу… и которые не хотел бы видеть. Образы, которые наполняют мой мозг, и о которых я бы предпочел не думать. Галлюцинации, видения или, может, чрезмерно живое воображение. С моим рассудком может быть что-то не так, но это не только моя голова. С небесами тоже что-то не так, и иногда я могу видеть другую сторону.

Я украдкой посмотрел на Джорджию, желая знать, не напугал ли ее своим признанием. Но она не выглядела испуганной. Она выглядела заинтригованной, полностью увлеченной. Прекрасной. Поэтому я, воодушевившись, продолжил рассказывать.

— Когда я был меньше, я был сильно напуган. Когда я гостил у Джи, она пыталась рассказывать мне истории, чтобы успокоить. Истории из Библии. Она даже рассказала мне о ребенке по имени Моисей. Ребенке, который был найден в корзине, прямо как я. Вот так я и получил свое имя, ну ты знаешь.

Джорджия кивнула. Она знала. Все это знали.

— Джиджи рассказывала мне истории, чтобы заполнить мою голову хорошими вещами. Но только когда она начала показывать мне иллюстрации, все изменилось. У нее была книга по изобразительному искусству на религиозную тематику. Кто-то оставил ее в церкви в качестве пожертвования, и Джи принесла ее домой, чтобы никто в церкви не увидел все те изображения белых обнаженных людей и не оскорбился. Она закрасила все обнаженные части черным маркером.

Джорджия засмеялась, и я почувствовал, как воздух застрял в моем горле. Ее смех был глубокий и мягкий, и это заставило мое сердце в груди раздуваться, как шар, все сильнее и сильнее, пока мне не пришлось украдкой сделать несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоить его.

— Значит, тебе нравятся картины? — Джорджия побуждала меня к дальнейшему разговору после того, как я оставался неподвижным и молчал слишком долго.

— Да.

Джорджия снова засмеялась.

— Но не с обнаженными людьми, — я почувствовал себя нелепо и даже ощутил, как мое лицо начало гореть. — Мне нравится красота. Цвет. Страдание.

— Страдание? — голос Джорджии повысился.

— Страдание было тем, что никак не связано со мной. Страдание мог увидеть каждый. Не только я. И я не ожидал, что все это можно прогнать.

Взгляд Джорджии легко, словно шепот, коснулся моего лица и почти сразу отстранился, следя за моими движущимися пальцами.

— Ты когда-нибудь видела лицо в Пьете (прим. пер. — от итал. pietá — милосердие, в изобразительном искусстве сцена оплакивания Христа Богоматерью) ? — я хотел, чтобы она снова смотрела на меня, и я получил, что хотел.

— Что такое Пьета? — спросила она.

— Это скульптура Микеланджело. Скульптура, изображающая Деву Марию с Иисусом на руках. Ее сыном. После того, как он умер.

Я сделал паузу, задумываясь о том, почему я вообще рассказывал ей это. Я всерьез засомневался, интересно ли ей. Но в любом случае я продолжил.

— Ее лицо, лицо Девы Марии… оно такое прекрасное. Такое умиротворенное. И настолько же мне не нравится остальная часть скульптуры. Но лицо Марии изысканно. Когда я не могу выдерживать бардак, творящийся в моей голове, я думаю о ее лице. И я так же наполняю свои мысли другими вещами. Я думаю о цвето- и светопередаче Мане, о деталях Вермеера. Вермеер изображает свои картины в мельчайших деталях — маленькие трещины в стенах, пятно на воротнике, один единственный гвоздь. И в этих маленьких вещах столько красоты. Совершенная заурядность. Я думаю об этих вещах и выталкиваю образы, которые не могу контролировать, вещи, которые не хочу видеть, но вынужден видеть… все время.

Я прекратил говорить. Я почти задыхался. Мой рот ощущался странно, онемело, будто я превысил ежедневный лимит слов, и мои губы и язык были ослаблены от такой нагрузки. Я не помнил, когда в последний раз говорил так много за один раз.

— Совершенная заурядность…

Джорджия вздохнула и подняла свою руку, проводя по влажной дорожке, которую я сделал своим пальцем, будто тоже могла рисовать. А затем посмотрела на меня с серьезным видом.