Закон Моисея (ЛП)

Ужин был еще не скоро, и мне оставалось убить еще несколько часов. После того, как я позаботилась о своих цыплятах, подстригла переднюю лужайку и целый час помогала маме с двумя приемными детьми, которых мы взяли на воспитание несколько дней назад, я удалилась в загон. Мои лошади были счастливы видеть меня, и я чувствовала себя плохо от того, что заставила их ждать моего внимания. На поляне повсюду росла трава, у них была вода, поэтому это не выглядело так, будто они голодали, но я редко проводила утро без них. Я загладила свою вину, проведя с ними все время с обеда и до темноты, стараясь заставить Лаки полюбить меня.

У Лаки был черный окрас с еще более темной гривой. Он был самым красивым конем, которого я когда-либо видела, но он знал, что был красавцем, и у него был характер. Он не хотел, чтобы к нему прикасались или катались верхом или уговаривали стоять смирно. Он хотел, чтобы я оставила его в покое. У отца был клиент, не имеющий возможности оплачивать счета от ветеринара, поэтому они заключили сделку. Это не было хорошей сделкой, потому что отец нуждался в лошадях, которых он и мама могли бы обучить находиться рядом с детьми. Но жеребец имел родословную, которая нравилась отцу, и он подумал, что, может быть, удастся выручить денег от владельцев кобыл за случку.

Лаки напоминал мне Моисея — с мощной, словно выточенной фигурой, с четко очерченными мышцами. Манера держать голову и то, как он игнорировал меня, были в точности как у Моисея. Но затем Лаки посмотрел на меня, и я знала, что ему хорошо известно о моем присутствии. Он ни на секунду не забывал обо мне и хотел, чтобы я гналась за ним. Назовите меня сумасшедшей, но я была уверена, что то, что срабатывает с конем, может сработать и с парнем.

Моисей вернулся вечером. И следующим вечером. И следующим. Я с удивлением наблюдала за тем, как он добавлял цвет линиям и придавал истории фантастичности, что заставляло меня ощутить себя, будто я оказалась в голове слепого мужчины и видела все вокруг его собственными глазами, видела мир в самый первый раз.

Моисей не остановился на моих стенах. На третий вечер история продолжилась на моем потолке, и он наспех соорудил несколько лесов, чтобы иметь возможность рисовать свою Сикстинскую капеллу прямо на потолке моей спальни размером десять на двенадцать. Должна была признаться, я ничего не знала о Сикстинской капелле, пока Моисей не рассказал мне все о Микеланджело, собирая платформу, которая предназначалась для того, чтобы лежать на ней во время рисования. Он сказал, что однажды увидит ее вживую. Он хотел путешествовать по все миру и увидеть все великие произведения искусства. Это была его мечта. Я молчала, пока он говорил, поддерживая разговор только когда думала, что он выдохся и мог остановиться. Мне было необходимо, чтобы он продолжал говорить. Я хотела знать о нем все. Я хотела узнать все его сокровенные мысли, мало-помалу, особенно когда он рисовал. Он давал некоторое представление о себе, мимолетные мгновения, которые я бережно хранила, как ребенок хранит собранные хрупкие ракушки и отполированную гальку. И когда он не был со мной, я вынимала эти сокровища и перебирала их снова и снова в своей голове, изучая их со всех сторон, познавая его.

Мои родители не знали, что и думать по поводу моей комнаты. Никто не знал. Это было слишком для такого маленького пространства. Когда вы стояли в центре, история будто укутывала вас цветом; масштаб, детализация и глубина работы ошеломляли и вызывали головокружение. Но я любила ее. Я оставила свою мебель стоять в середине комнаты, словно остров, чтобы ничего не закрывало стены, и повесила золотистые гирлянды по периметру стен, чтобы, когда я выключала лампу в спальне, маленькие огоньки бросали мягкий, теплый свет на изображение сна слепого мужчины. Это было волшебно.

Я чувствовала себя как идиотка, когда протягивала Моисею сотню долларов в тот вечер, когда он закончил. Я была уверена, этого едва хватило на то, чтобы покрыть затраты на краску и продовольствие. Но это все, что у меня было, и я понятия не имела, во что я ввязывалась, когда просила сделать роспись на моей стене.

Он, казалось, был доволен деньгами, будто бы забыл, что ему было обещано вознаграждение, и искренне поблагодарил меня, положив сотню в бумажник из мягкой кожи и убрав его в карман.

4 глава 

Джорджия  

Папа говорил, что лошади отражают энергетику окружающих их людей. Если вы напуганы, лошадь уклоняется от вас. Если вы сомневаетесь в себе, то она воспользуется этим. Если вы не доверяете себе, то и она не станет. Они как детекторы правды. Это не какая-то сложная наука. И не вуду. Поэтому ты отпускаешь поводья, когда теряешься, и она всегда приводит тебя домой.

От меня не ускользнуло то, что лошади боялись Моисея. И если теория папы верна, то это происходило, потому что Моисей испытывал страх, и лошади просто отражали очень сильную эмоцию. Лошади пугают некоторых людей. Они такие большие и сильные, что в противостоянии человека и лошади, она запросто надерет вам зад.

Но я не думала, что Моисей боялся лошадей. Не конкретно их. Я была больше, чем уверена, что Моисей испытывал страх в целом. Тревожный, безнадежный, маниакальный. Какой угодно. И наши лошади знали это.

— Ты знаешь, почему Сакетт ударил меня? — как-то утром спросила я у отца, когда мы готовились к консультации.

— Да, — проворчал мой отец.

— Он просто отражает эмоции Моисея, не так ли?

Мой отец резко вскинул глаза. Ему явно не понравилось предположение, что Моисей хотел ударить меня по голове.

— Моисей напуган, папа. Я думаю, он рисует, чтобы освободиться от накопившейся нервной энергии. Я подумала, что мы могли бы приводить его к лошадям, может, это ему тоже поможет.

— Первое правило терапии, Джордж, — произнес мой отец.

— Какое?

— Ты можешь привести лошадь к воде…

— …но не можешь заставить ее пить, — вздохнула я, заканчивая известную прописную истину.

— Вот именно. Ты можешь быть права насчет Моисея. И я уверен, что мы могли бы помочь ему, когда и если он захочет нашей помощи. Детям, женатым парам, людям с зависимостями, людям в депрессии, каждому и практически любому может помочь конная терапия. Я не знал ни одного человека, которому бы не помогло время, проведенное с лошадьми. Но Моисей должен сам принять это решение. Ты действительно упертая, Джордж, но ты встретила сильного противника в лице этого мальчика.

В этом я убедилась. Встретила сильного противника, это уж точно. Может удар по голове или столкновение с жестокостью на ярмарке полностью изменили меня, может из-за его роли спасителя, а может я просто влюбилась в художника, который вдохнул жизнь в изображение белого коня на стенах моей спальни, но я не могла выбросить Моисея из головы. Я ловила себя на том, что искала его взглядом с момента, как выходила по утрам на улицу, и до момента, когда сдавалась и заходила в дом по вечерам. Его бабушка периодически просила его об одолжениях, и, когда Моисей закончил выполнять разную работу для моего отца, он начал ремонтировать забор для Джин Пауэлл. Вероятно, это заняло бы всю оставшуюся часть лета, учитывая, сколько акров земли было во владении у Джин Пауэлл. Кроме того, его наняли на снос перекрытий внутри старой мельницы к западу от города, которую закрыли двадцать лет назад.

Я могла выдумать кучу причин, чтобы кататься верхом вдоль линии забора, но старая мельница — это уже совсем другое дело. Я полагала, что буду действовать по обстоятельствам, но уже начала все планировать. Я не позволяла себе задумываться о моем страстном увлечении, потому что тогда мне бы пришлось признать, что оно есть. И я не была одной из тех девушек, которые увлекаются кем-то и теряют голову, девушек, которые проверяют помаду на губах и поправляют волосы при приближении парней.

И все же я поймала себя на том, что делала именно это — распустила свою косу и пропустила пальцы сквозь развивающиеся волосы, когда достигла границы земель Джин Пауэлл поздним июлем. У меня с собой был ланч для Моисея. Удостоверившись, что перехвачу Кейтлин на выходе из дома, я вскользь упомянула, что мы с Сакеттом направлялись в ту же сторону. Она улыбнулась мне, словно я ее дурачила, и я почувствовала себя очень глупо. Может Кейтлин Райт и была восьмидесятилетней старушкой, но я была уверена, что она мало что упускала из виду. Особенно когда я заглядывала три дня подряд именно в то время, когда нужно было нести Моисею ланч.

Моисей не выглядел довольным, когда увидел, что я приближалась, и я в сотый раз спросила себя, что я сделала, чтобы так разозлить его.

— Где Джиджи?

— Кто такая Джиджи?

— Моя прабабушка.

— Я увидала, что она направляется в эту сторону и подумала, что пока я катаюсь верхом, то могу привезти тебе ланч.

— Ты увидела, что она направляется в эту сторону, — он раздраженно поднял на меня глаза. — А не «увидала». Ты произносишь это слово неправильно. И не только его.

Для меня оно не звучало неправильно, но я взяла себе это на заметку. Не хотела, чтобы Моисей думал, что я бестолковая.

— Все в этом городе произносят его неправильно. Моя бабушка произносит его неправильно! Это просто бесит, — проворчал Моисей.

Сегодня он был не в лучшем настроении. Но я не имела ничего против того, чтобы он выражал свое недовольство, лишь бы он разговаривал со мной.

— Хорошо. Я поправлю свою грамматику. Хочешь сказать что-нибудь еще, что тебе не нравится во мне? Потому что думаю, это еще не все, — произнесла я.

Он вздохнул, но проигнорировал мой вопрос, задавая свой собственный:

— Почему ты здесь, Джорджия? Твой отец знает об этом?

— Я принесла тебе ланч, Эйнштейн. И мой ответ «нет» на второй вопрос. Зачем ему это? Я не отмечаюсь каждый раз, когда катаюсь на лошади.

— А он в курсе, как ты прыгаешь тут через заборы?

Я пожала плечами.

— Я сижу в седле с тех пор, как научилась ходить. Не такое уж большое дело.

Он на время оставил меня в покое, но откусив сэндвич пару раз, снова начал дразнить.

— Джорджи-Порджи, ну и нахалка! Всех мальчиков перецеловала и побросала. Что это за имя такое — Джорджия?

— Мою прапрабабушку звали Джорджия. Первая Джорджия Шеперд. Мой папа зовет меня Джордж.

— Ага. Я слышал. Это просто отвратительно.

Я чувствовала, что начинаю закипать, и действительно захотела плюнуть в него, сидя верхом на лошади и глядя вниз на его аккуратно подстриженную голову правильной формы. Он поднял на меня глаза и скривил губы, и это еще больше разозлило меня.

— Не смотри на меня так. Я не пытаюсь обидеть тебя. Но Джордж — ужасное имя для девушки. Черт, да для кого угодно, кто не является королем Англии.

— Я думаю, оно подходит мне, — обидевшись, произнесла я.

— Да неужели? Джордж — это имя для человека с консервативным британским акцентом или для человека в белом напудренном парике. Тебе лучше надеяться на то, что оно тебе не подходит.

— Ну и сексуальное имя мне уж точно не подходит. Я никогда не была сексуальной девчонкой.

Я сильно пришпорила Сакетта и резко натянула поводья, более чем готовая уйти. Я поклялась себе, что больше не повезу Моисею ланч. Он был придурком, и меня это окончательно достало.

Но когда я отъезжала, мне показалось, что я услышала, как он крикнул вслед:

— Просто продолжай повторять себе это, Джорджи-Порджи. Я тоже буду продолжать повторять это себе.

Я привезла ему ланч на следующий день.

Моисей  

— Знаешь, а ты ей нравишься, — поддразнивая, улыбнулась мне Джиджи. 

Я только хмыкнул в ответ.

— Ты нравишься Джорджии, Моисей. И она такая хорошая девочка, милая и красивая. Почему бы тебе не уделить ей немного внимания? Это все, что она хочет.

Джиджи подмигнула мне, и я ощутил, как теплое чувство, которое я держал под контролем и гордился этим, распространяется в моей груди и вниз к животу.

Может сейчас Джорджия и хотела только внимания. Но это бы не продолжилось долго. Если бы я уделил ей внимание, она бы захотела проводить больше времени со мной. И если бы я проводил с ней время, она могла бы захотеть, чтобы я стал ее парнем. И если бы я был ее парнем, она бы захотела, чтобы я был нормальным. Она бы захотела, чтобы я был нормальным, потому что она была нормальной. Но понятие «нормальный» было так далеко от меня, что я даже не знал, где его искать.

И все же…

Я думал о том, как она выглядела, когда спала, а я рисовал на потолке в ее комнате. Я взглянул вниз через рейки лесов, и она лежала прямо подо мной, обняв подушку. Я будто дрейфовал над ней, мое тело на шесть футов выше ее. Ее волосы цвета пшеницы, растущей в полях вокруг городка, были распущены и рассыпались по плечам. Они не были жесткими или редкими. Ее волосы были шелковистыми, густыми и волнистыми из-за косы, которую она носила весь день. Она была высокой, но не такой высокой, как я, и стройной, с золотистой кожей и темно-карими глазами, которые резко контрастировали с ее светлыми волосами. Моя полная противоположность. У меня были светлые глаза и темные волосы. Может, если бы нас поставили вместе, наши физические странности сгладились. Мой желудок сжался от этой мысли. Никто не стал бы сводить нас вместе. Особенно я.

Я осознал, что наблюдаю, как она спит, на время забыв о рисовании. Человек в углу комнаты, который делился своими мысленными образами истории Джорджии, наполнившими мой мозг и появляющимися под моими руками, исчез. Я сомневался, смогу ли я вызвать его снова. Я еще не закончил.

Но я не пытался его звать. Вместо этого я долго и пристально смотрел на Джорджию. Я наблюдал за девушкой, которая была, бесспорно, такой же упертой, как и призраки в моей голове. И в кои-то веки мой разум был полон образов и снов, вызванных моим собственным воображением. И первый раз за всю свою жизнь я заснул с умиротворением внутри меня и с Джорджией подо мной.

Джорджия  

До того как Лаки попал к нам, с ним вообще никто не работал. У отца не было достаточно времени, чтобы тренировать его, зато у меня его было предостаточно. У меня был талант, все так говорили. Поэтому я проводила с ним по несколько часов каждое утро, чтобы он привык ко мне, удостоверяясь, что я единственная, кто кормит его, единственная, кого он видит день за днем. Он убегал, когда я подходила ближе, капризно топтался с ноги на ногу, когда я отрезала ему желанный путь, и в большинстве случаев раздражался из-за моего присутствия. До того как я смогла набросить веревку на его голову, и он позволил вести его по кругу, прошел месяц. Еще две недели, и мы были в узде, и он позволил притягивать его голову в мою сторону, когда я стояла сбоку от него.

— Вот так, малыш. Ты дашь мне свою голову?

Я улыбалась, пока говорила, стараясь не выказывать торжества. Вы тренируете лошадь посредством утомления, не боли. Лошадь не хочет заходить в коневоз? Не заставляйте ее силой. Просто скачите вокруг прицепа снова и снова, пока она не начнет тяжело дышать. Затем снова попытайтесь вести ее по рампе. Она не хочет идти? Продолжайте скакать. В конечном счете, лошадь поймет, что давление ослабнет, когда она окажется в прицепе и сможет там отдохнуть. Таким образом, она будет взбираться по трапу охотнее с каждым разом.

Я слегка проявила нетерпение. Мой отец всегда говорил, что когда ты работаешь с людьми или животными, проявление нетерпения — худшая ошибка, которую ты можешь сделать. Но я выросла слегка самонадеянной. Лаки давал мне свою голову, и я хотела всего остального. Я сжала в кулаках его гриву и вытянулась всем телом так, чтобы мой живот слегка касался его сбоку. Он оставался неподвижным, дрожа от волнения, и я чувствовала, как эта дрожь эхом отдавалась в моем желудке, предвкушение охватило все мое тело, делая меня глупой.

— Мы же друзья, не так ли, Лаки? — прошептала я. — Давай немного пробежимся. Всего лишь маленькая пробежка.

Он не отстранился, и я приняла кратковременное замешательство за согласие. Одним быстрым движением я взобралась на него, и как только моя попа ударилась о его спину, наша связь разорвалась, и мои внутренности сжались от понимания, что он не готов. Но было уже чертовски поздно. Я сидела верхом, вцепившись руками в гриву. Со мной все было бы в порядке, реши он скинуть меня. Я знала, как правильно падать. Вместо этого он бросился вперед, мчась по полю вместе со мной, прижатой к его спине. Мы перемахнули через забор, разделяющий наши земли и участок Джин Пауэлл, и я сделала все возможное, чтобы наши тела стали одним целым, но это было невероятно тяжело — оставаться верхом на лошади без седла. Они гладкие, лоснящиеся и сильные, и мои бедра просто вопили от усилия, чтобы удержаться верхом на коне. Мы перепрыгнули еще один забор, и я осталась сидеть, но мои руки дрожали, и я была напугана тем, что Лаки может навредить себе. Лошади ломают ноги, и это не просто быстрая поездка в отделение скорой помощи, большой гипс и костыли. Это конец. Я думала не о себе. Я думала о том, как сильно я ошиблась в своем решении, и как далеко толкнула его. И я не знала, как это исправить.

После третьего прыжка через забор он приземлился жестче, и я начала соскальзывать. Я ругалась такими словами, которые в жизни не произносила, изо всех сил дергая Лаки за гриву и пытаясь выровняться. Но это не остановило мое падение, и я сильно ударилась о землю. Моему плечу и бедру досталось больше всего, когда я грохнулась, уставившись в голубое небо.

Если бы я не была занята попыткой втянуть воздух в мои легкие и вернуть к жизни конечности, то могла бы заметить, где я находилась. Только когда Моисей присел на корточки рядом со мной, вглядываясь в мое лицо, я осознала, что Лаки сбросил меня.

Он не спросил, все ли со мной в порядке. Какое-то время он вообще не произнес ни слова. Мы просто смотрели друг на друга, и я обратила внимание, что его дыхание было таким же затрудненным, как и мое. Было приятно думать, что он бежал, чтобы убедиться, не смертельно ли я ранена.

— Ох, блин, — вздохнула я, пытаясь сесть.

Моисей откинулся назад и наблюдал, как я стряхивала грязь со своего правого бока и морщилась, когда проводила рукой по плечу, от которого почти до локтя тянулась царапина. В остальном же все было в порядке. Ничего не было сломано, но я точно знала, что завтра все будет адски болеть. Отряхивая себя сзади и вглядываясь в горизонт, я встала на ноги без какой-либо помощи со стороны Моисея.

— Ты видел, куда он убежал? — спросила я, бросив взгляд в сторону поля.

— Нет, — в конце концов ответил он. — Я был слишком занят, наблюдая за твоим падением.

— До этого я немного скакала верхом на нем, — произнесла я в свою защиту. — Мы перепрыгнули два забора.

— Для тебя это нормально?

— Что именно?

— Ездить верхом без седла, мчаться сломя голову на лошади, которая явно не хочет, чтобы ее объезжали.

— Он дал мне свою голову. Я посчитала, что он готов. Я ошиблась.

— Дал свою голову?

— Да. Не важно. Это конный термин. Когда лошадь позволяет контролировать свою голову, тяни ее, чтобы контролировать тело, двигайся в этом направлении и все, она — твоя. Но Лаки никто не объезжал. Необходимо еще немного времени, чтобы добиться его расположения.

Моисей сжал губы и насмешливо приподнял брови, и на минуту я подумала, что он собирается засмеяться. Казалось, я производила на него такой эффект.

— Заткнись, — произнесла я.

Он засмеялся, как я и предполагала.

— Я ничего не сказал!

— Но ты подумал об этом.

— О чем?

— О чем-то грязном. Я могу видеть это по выражению твоего лица.

— Не-а. Это не грязь. Просто я черный.

— Ха-ха.

— Тебя никогда не скидывали?

Он поднялся на ноги и встал рядом со мной.

— Меня скидывали множество раз, — отрезала я, отвернувшись.