Мы в порядке

— Ну ма-ам, — заныла Мейбл. — У нас уже совсем нет времени!

— У тебя куча одежды, — сказал Хавьер.

— Как насчет того желтого платья? — спросила Ана.

Мейбл вздохнула и помчалась вверх по лестнице, а я осталась стоять перед ними в точно таком же платье, что и их дочь, ожидая вердикта. Я чувствовала, как пылает лицо — от смущения, а не от возмущения. Мне хотелось понять, каково это. Хотелось, чтобы они и мне сказали «нет».

Хавьер продолжил читать, однако Ана все еще смотрела на меня. Я видела, как она что-то про себя решает. Я так и не узнала, что бы она мне сказала, подожди я чуть дольше. Сказала бы вообще хоть что-нибудь? Сама мысль, что она могла промолчать, меня расстраивала. Дедуля никогда не обращал внимания на мою одежду.

Я не стала дожидаться ее реакции: отвернется ли, скажет ли что-нибудь? Услышав, как Мейбл хлопнула дверью, я побежала за ней. Она рылась в ящиках и твердила, до чего же дурацкая у нее одежда, но я не слушала, потому что пыталась найти какой-нибудь выход. В конце концов я сняла платье, взяла со стола Мейбл ножницы и разрезала его по линии талии.

— Что ты делаешь? — недоуменно спросила Мейбл. — Ты не обязана переодеваться.

— Все равно так лучше.

Я натянула джинсы и заправила в них неровный край бывшего платья. Затем посмотрелась в зеркало — и так действительно было лучше. Когда мы спустились, Хавьер похвалил новый наряд Мейбл и поцеловал ее в лоб, пока она ворчала и закатывала глаза. Ана вскочила с дивана и взяла меня за руки.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала она. — Отличный выбор.

Когда мы вышли из дома, меня переполняла благодарность. Родители Мейбл повторили на прощание, чтобы мы вернулись на такси, не садились в машину к нетрезвым друзьям и не гуляли после одиннадцати. Мы в ответ вежливо кивали, после чего принялись медленно спускаться по улице Герреро — послушная девочка со своей лучшей подружкой, которая всегда принимает только правильные решения.

* * *

В доме Бена было полно народу. Все толпились в коридоре и на кухне, но из-за шума ничего нельзя было расслышать. Мейбл показала на кухню, но я помотала головой. Оно того не стоило. Заметив Бена в гостиной, я схватила Мейбл за руку.

— Где Лейни? — спросила я его, когда мы уселись на мягкий зеленый ковер.

В окне виднелись огни города, и меня охватила ностальгия. В седьмом классе мы с Беном несколько месяцев целовались, пока не поняли, что нам гораздо веселее просто болтать. Я давно уже не оставалась с ним наедине в этой комнате, а теперь тут вообще толпа, шум-гам и безумные выходки. Мне вспомнились те спокойные дни, когда здесь были только я, он и собака, и мы уже знали, что нам лучше остаться друзьями.

— Я запер ее в родительской спальне, — сказал Бен. — Она нервничает, когда вокруг слишком много людей. Можешь заглянуть к ней и поздороваться, если хочешь. Помнишь, где ее вкусняшки?

— Да, конечно.

Прошло столько лет, но я по-прежнему помнила, что собачье печенье хранится на полке рядом с кипой кулинарных книг. Я протиснулась между группками людей в коридор у кухни и нашла его именно там, где оно всегда лежало.

В комнате родителей Бена было тихо; когда я вошла, Лейни негромко заскулила. Я закрыла за собой дверь, присела на ковер и скормила ей печенье одно за другим — точно так мы делали с Беном, когда нам обоим было по тринадцать. Я долго гладила собаку по голове. Было в этом нечто особенное — сидеть в комнате, куда никому больше не разрешается входить.

Затем я вернулась в гостиную и устроилась между Мейбл и Беном, которые болтали с Кортни и парой других ребят.

— По сути, мы единственные тинейджеры в городе, — говорил один парень. — Частные школы на ушах стоят, потому что учеников с каждым годом становится все меньше и меньше.

— А мы, похоже, переедем, — вставила Кортни.

— Что-о? — Бен изумленно замотал головой. — Ты же была моей соседкой с сотворения мира.

— Знаю. Сама поверить не могу. Но я живу в комнате с братом, и это уже не круто. Когда он был мелким, было еще ничего, но у него вот-вот нагрянет пубертат, а это совсем не весело.

— И куда вы переедете? — спросила я.

Сан-Франциско всегда казался мне островом, у которого с одной стороны мифический восточный берег с ресторанами и парками, а с другой — богатый северный с секвойными лесами. На юге города хоронили мертвых, но только не мою маму — ее прах развеяли над океаном, который она так сильно любила и который ее погубил. Еще южнее располагались маленькие курорты, потом Силиконовая долина и Стэнфорд. Но все, кого я когда-либо знала, жили в самом городе.

— В Контра-Косту, — ответила Кортни.

— Фу, отстой, — сказал Бен.

— Ты, разумеется, там даже не бывал.

— Ты, разумеется, права.

— Сноб! — Кортни шлепнула его по ноге. — Там отлично. Много деревьев. Я уже сплю и вижу дом с тремя спальнями.

— У нас три спальни. Не так уж сложно найти такой дом в округе. Может, вам лучше переехать в район Сансет? Там живет Марин.

— А у вас большой дом? — спросила меня Кортни.

— Довольно большой. Кажется, в нем три спальни, — ответила я.

— Что значит кажется?

— Мой дедушка живет в одной части дома, а я — в другой. Вроде бы, у него там две комнаты. Или три.

Кортни сощурилась.

— Ты что, никогда не была в другой части дома?

— Ну да, — ответила я. — А что такого? У него есть кабинет и есть спальня, а в спальне еще одна дверь — то ли в большой чулан, то ли в маленькую комнатку. Я просто не знаю, что там — еще одна спальня или нет.

— В спальне должна быть гардеробная, иначе это не спальня, — авторитетно заявила Элеанор, дочь агента по продаже недвижимости.

— Ну, значит, не спальня. Там точно нет гардеробной.

— Может, там малая гостиная, — предположила Элеанор. — Во многих старых домах при хозяйских спальнях есть такие.

Я кивнула, хотя на самом деле ничего не знала наверняка. Я лишь пару раз мельком видела это помещение, когда заглядывала в кабинет к Дедуле. Так у нас было заведено: я уважала его личное пространство, а он — мое. Мейбл оценила бы такой расклад, потому что Ана частенько рылась в ее вещах.

Наступил вечер. Кто-то приходил и уходил, музыку выключили из-за соседей, алкоголь лился рекой, а я все еще чувствовала на себе взгляд прищуренных глаз Кортни. И слышала ее удивленное: «Ты что, никогда не была в другой части дома?»

Да. Я там никогда не была.

Я лишь пару раз останавливалась ночью у двери кабинета: Дедуля сидел за столом, курил сигареты, стряхивал пепел в хрустальную пепельницу и строчил письма в свете старомодной зеленой лампы с цепочкой-выключателем. Обычно дверь была закрыта, но изредка он оставлял небольшую щель — наверное, случайно.

Иногда я кричала «Спокойной ночи», и он отвечал мне тем же. Но чаще я тихо проходила мимо двери, стараясь не потревожить его, и направлялась в свою комнату, куда, кроме нас с Мейбл, никто никогда не заходил.

— Что-то случилось? — спросила Мейбл, когда мы вышли на улицу и остановились под фонарем в ожидании такси. Я помотала головой. — Кортни была слегка… навязчива.

Я пожала плечами:

— Не важно.

Я все еще думала о Дедуле, сидевшем за столом. До сих пор задаюсь вопросом, почему я старалась как можно тише проходить мимо его комнат.

Думаю, я просто уважала его личное пространство. Он был уже немолод; белки его глаз с каждой неделей становились все желтее, и кашлял он так, словно внутри у него что-то вот-вот с треском оборвется. Неделей раньше я заметила красное пятнышко у него на платке, когда он отнял руку ото рта. Ему нужны были покой и тишина. Ему нужно было беречь силы. Я просто вела себя благоразумно. Любой поступил бы так же на моем месте.

И все равно меня мучили сомнения.

На дороге показалась машина. Мы сели назад, Мейбл назвала адрес, и водитель посмотрел на нее в зеркало. Затем улыбнулся и заговорил на испанском таким игривым тоном, что даже перевода не требовалось.

— Mexico? — спросил он.

— Si.

— Colombia, — сказал он.

— «Сто лет одиночества» — моя любимая книга. — Я смутилась прежде, чем успела закончить фразу. То, что он из Колумбии, еще не означает, что ему есть до этого хоть какое-то дело.

Он поправил зеркало и взглянул на меня.

— Вам нравится Гарсиа Маркес?

— Обожаю его. А вы?

— Обожаю ли? Нет. Преклоняюсь? О да.

Он повернул направо, на улицу Валенсия. До нас донесся взрыв хохота с тротуара, все еще забитого людьми.

— Cien años de soledad, — сказал он. — Ваша любимая книга? Правда?

— Разве в это трудно поверить?

— Эту книгу любят многие. Но вы так молоды.

Мейбл произнесла что-то на испанском. Я шлепнула ее по ноге, и она тут же взяла меня за руку и крепко ее сжала.

— Я просто сказала, что ты слишком умная для своего возраста.

— Вот оно что. — Я улыбнулась. — Спасибо.

— Intelegente, ясно, — сказал он. — Да. Но я не поэтому спрашиваю.

— Слишком много инцестов?

— Ха! И это тоже. Но нет.

Таксист подъехал к дому Мейбл, но мне хотелось, чтобы он сделал еще круг по району. Мейбл сидела вплотную ко мне — она уже отпустила мою руку, но мы все еще соприкасались. Не знаю почему, но это было так здорово… Мне хотелось, чтобы эти мгновения длились вечно…

Водитель тем временем пытался рассказать мне что-то о книге, которую я столько раз перечитывала. О книге, в которой я каждый раз открывала для себя что-то новое и стремилась открыть еще. Я хотела кататься так всю ночь — сидеть прижавшись к Мейбл и слушать истории о страстной и несчастной семье Буэндиа, о некогда великом городе Макондо, о магии языка Гарсиа Маркеса.

Но водитель уже припарковался и обернулся, чтобы получше меня рассмотреть.

— Дело не в том, что это сложная книга. И не в сексе. А в обилии призраков. В ней нет надежды. Сплошная безысходность. Сплошные страдания. Я хочу сказать лишь одно: не ищи страданий. Их в жизни и так достаточно.

И тут все закончилось — и поездка, и разговор, и наши с Мейбл прикосновения. Мы зашли в сад, а я все пыталась мысленно воскресить те ощущения, но на улице резко похолодало, и в моей голове снова зазвучал голос Кортни.

Мне хотелось от него избавиться.

Мы поднялись в комнату Мейбл, и она закрыла за нами дверь.

— Так он прав? — спросила она меня. — Ты из тех, кто ищет страдания? Или тебе просто нравится книга?

— Не знаю, — ответила я. — Не думаю, что я из таких.

— И я не думаю, — подтвердила она. — Но теория интересная.

А я понимала, что все ровно наоборот: я отгораживаюсь от страданий, ищу их в книгах, рыдаю над выдумкой, а не над правдой. Правда необъятна, не приукрашена. В ней нет места поэтическому языку, желтым бабочкам или эпическим потопам.

Нет никакого города, ушедшего под воду, нет поколения мужчин с одними и теми же именами, которым предназначено повторять одни и те же ошибки. Правда столь безбрежна, что в ней можно захлебнуться.

— Ты какая-то рассеянная.

— Просто хочу пить, — соврала я. — Сейчас принесу нам воды.

Я босиком спустилась на кухню и включила свет. Подошла к шкафу со стаканами и уже повернулась, чтобы наполнить их, как вдруг увидела у стола коллаж Аны с запиской: «Gracias, Марин. Именно это мне и было нужно!»

Черный атлас, оставшийся от моего платья, превратился в волны внизу холста. Черная ночь, черный океан. Крупицы кошачьего золота сверкали в кухонном свете, а в волнах переливались раскрашенные вручную бело-розовые ракушки, которые так любила моя мама.

Я долго смотрела на коллаж. Выпила стакан воды и наполнила снова. Я все смотрела и смотрела — но так и не смогла понять, что это все-таки значит.

Глава восьмая

Теперь я понимаю, что такое снежная буря в Нью-Йорке. Мы уже в безопасности — сидим в моей комнате, а снаружи снег не просто падает, а валит с неба. Земли не видно. Ни дорог, ни тропинок. Белые ветки деревьев склонились под увесистыми шапками. Мы с Мейбл застряли в общежитии. Хорошо, что мы рано вышли из дома, но еще лучше, что успели вовремя вернуться.

Еще только час дня, но сегодня мы уже вряд ли куда-нибудь выберемся.

— Я устала, — вздыхает Мейбл. — А может, это погода нагоняет сон.

Интересно, пугает ли ее, что нам предстоит провести еще столько часов вместе.

Возможно, она уже жалеет, что приехала.

Я тоже пытаюсь вздремнуть, стараясь заглушить тошнотворное чувство вины при мысли, что я для нее лишь пустая трата времени, денег и сил.

Но эта мысль звучит все отчетливее. Дыхание Мейбл выравнивается, она засыпает, а у меня в голове по-прежнему роятся мысли. Я не отвечала на ее эсэмэски. Не перезванивала и даже не слушала голосовые сообщения. Она проделала весь этот путь в Нью-Йорк, чтобы позвать меня домой, а я даже не могу выдавить из себя «да». Пустая трата времени.

Я лежу так около часа, пока не лопается терпение.

Еще не все потеряно.

У нас еще есть время.