Мы в порядке

Официантка уходит, и мы оборачиваемся к окну. Теперь снег падает иначе — валит почти стеной.

— Поверить не могу, что ты живешь в такой холодрыге.

— Да уж.

Мы молча смотрим на снег. Вскоре приносят кофе.

— Хотя здесь все равно красиво, правда? — говорю я.

— Да, красиво.

Мейбл вытаскивает из подставки пакетики с сахаром — розовый, белый и голубой. Выкладывает их в ряд, потом берет еще. Я не знаю, что кроется за этими нервными движениями и отсутствующим взглядом. Ее губы плотно сомкнуты. Раньше я перегнулась бы через стол и поцеловала бы ее. Еще раньше — поддразнила бы, раскидала бы пакетики по столу. А вернись мы в тот день, когда познакомились, я бы принялась сама выкладывать сахар в ряд, пока наши пакетики не встретились бы где-нибудь посередине.

— Может, вернемся к разговору о том, зачем я сюда приехала? — спрашивает Мейбл.

Я цепенею. Интересно, заметно ли ей.

Я не хочу, чтобы она перечисляла причины, по которым мне стоит вернуться в Сан-Франциско к ее родителям, потому что знаю, что все они убедительны. Я не смогу логически их опровергнуть. Просто буду выглядеть глупой и неблагодарной.

— Я бы хотела согласиться, — говорю я.

— Так согласись. Просто разреши себе. Ты и раньше проводила у нас кучу времени.

Она права.

— Мы будем видеться каждые каникулы, и у тебя появится место, куда ты всегда сможешь приехать. Мои родители готовы помогать тебе со всем, что нужно. С деньгами, с советами, с чем угодно. А мы можем быть как сестры, — говорит она и тут же осекается.

Сердце ухает, в голове звенит.

Я заправляю волосы за уши. Смотрю на снег.

— Я не… — она подается вперед и обхватывает голову руками.

Я думаю о том, как по-разному у всех течет время. Какими были эти месяцы для Мейбл и Джейкоба? Они что-то делали, куда-то ходили, что-то смотрели. Ездили на машине к океану. Каждый день забит жизнью под завязку. И я в своей комнате. Поливаю цветок. Готовлю лапшу. Мою желтые миски — день за днем, день за днем.

— Все в порядке, — говорю я. Но это неправда.

Проходит слишком много времени, а она все еще сидит неподвижно.

— Я понимаю, о чем ты, — говорю я.

На столе возникают тарелки с едой. Бутылка кленового сиропа. Кетчуп для моей картошки по-деревенски. Мы принимаемся за еду, хотя, кажется, обе не голодны. Когда приносят счет, у Мейбл звонит телефон. Она бросает на стол карточку.

— Я отвечу, ладно? Сейчас вернусь, — быстро произносит она.

Она отвечает на звонок в другом конце кафе, сев на стул спиной ко мне.

Я встаю из-за нашего столика и ухожу.

Снегопад усилился. Продавец зоомагазина вывешивает табличку «Закрыто». Я толкаю дверь гончарной мастерской, и она, к счастью, еще не заперта.

— О, это опять ты! — восклицает хозяйка.

Я улыбаюсь. Мне немного неловко от того, что я вернулась, но она выглядит довольной, когда я ставлю на прилавок колокольчик.

— Просто не хотела, чтобы моя подруга заметила, — объясняю я.

— Давай-ка я заверну подарок в бумагу, и ты спрячешь его в пальто, хорошо? — спрашивает она.

— Отлично.

Она спешно заворачивает колокольчик, потому что знает, что я тороплюсь, но потом вдруг останавливается.

— А сколько часов в неделю ты готова работать?

— Да сколько угодно.

— Я поразмыслила после твоего ухода… Мне в самом деле не помешала бы помощница. Но сразу скажу, что не смогу много платить, да и это всего на пару смен в неделю.

— Было бы прекрасно! — говорю я. — У меня учеба, так что пара смен мне в самый раз.

— А ты бы хотела делать посуду? Мы могли бы что-нибудь придумать, когда научишься обращаться с печью для обжига.

Меня обдает волной тепла.

— Правда?

Она улыбается.

— Да, — отвечает она. — Я Клаудия.

— А я — Марин.

— Марин. Ты из Калифорнии?

Я киваю.

— Я несколько месяцев прожила в Фэрфаксе. Каждый день гуляла среди секвой.

Я пытаюсь выдавить улыбку. Она хочет от меня что-то услышать, но я не знаю, что сказать.

— У тебя сейчас, наверно, каникулы… а ты все еще здесь.

В ее глазах мелькает тень тревоги. Интересно, что она видит в моих. Пожалуйста, не испорть все на хрен, говорю я себе.

— В Фэрфаксе очень красиво, — наконец отвечаю я. — Я из Сан-Франциско, но моя семья там больше не живет. Можно я оставлю вам свой телефон? Наберете, когда понадобится помощь?

— Конечно, — говорит Клаудия, вручая мне блокнот с ручкой. — Я позвоню тебе в начале января. Сразу после Нового года.

— Буду ждать с нетерпением.

— Пока, Марин. — Она протягивает мне завернутый колокольчик и, прежде чем отдать его, пристально вглядывается в мое лицо. — Хороших тебе праздников.

— И вам. — Я выхожу на улицу. Глаза щиплет.

Я возвращаюсь в кафе. Мейбл нет ни на дальнем стуле, ни за нашим столиком, так что я прячу ее колокольчик в пакет с другими свертками и просто жду. Воображаю, как буду работать в гончарной мастерской. Как буду брать деньги у клиентов и отсчитывать сдачу. Заворачивать желтые миски в бумагу и говорить; «У меня такие же». Говорить. «Добро пожаловать». Говорить; «С Новым годом!» Как буду протирать пыль с полок и мыть плиточный пол. Учиться разводить огонь в печи.

— Извини. — Мейбл присаживается напротив.

Минуту спустя появляется официантка.

— Вы вернулись! Я уж подумала, что вы в панике убежали и забыли свою карточку.

— А ты где была? — спрашивает Мейбл.

Я пожимаю плечами;

— Кажется, я на минуту исчезла.

— Что ж, у тебя это хорошо получается.

Глава седьмая

ИЮНЬ

Мы с Мейбл открыли калитку в ее сад и увидели Ану. На ней был комбинезон, заляпанный краской. Из-под золотых заколок выбились растрепанные волосы. Она стояла с кисточкой и шерстяной нитью в руках и разглядывала свой новый коллаж.

— Девочки, вы мне нужны, — сказала она.

За три с половиной года, что мы дружим с Мейбл, я увидела немало работ Аны — и каждый раз приходила в восторг. Теперь настал еще один волнительный момент. Коллажи Аны уже много лет выставлялись в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Мехико, а за последние месяцы ей удалось продать работы трем разным музеям. Ее фото стали печатать в журналах. Хавьер отыскивал статьи с Аной и оставлял журналы раскрытыми на самых видных местах. Ана разводила руками, потом хватала журналы и убирала подальше. «Еще зазнаюсь, — говорила она нам. — Спрячьте их от меня».

— Эта картина гораздо проще остальных, — сказала Мейбл, и поначалу я подумала так же.

На ней было ночное небо, аккуратные слои черного на черном, и звезды — такие яркие, что почти сверкали. Я подошла ближе. Они и правда сверкали.

— Как вы это сделали?

Ана указала на вазу с блестящими камнями.

— Это пирит, — сказала она. — «Кошачье золото». Я его растерла в порошок.

Картина была глубже, чем казалось на первый взгляд. Она была спокойной, но никак не простой.

— Не могу понять, что еще добавить. Чего-то не хватает, но чего именно? Я уже и перья перепробовала, и веревку. Хочется чего-нибудь морского. Не знаю.

Я понимала ее замешательство. То, что она сделала, уже было прекрасно. Как можно сюда что-то добавить, при этом ничего не испортив?

— Ну ладно, — произнесла Ана, опустив кисти. — Как прошел ваш вечер, девочки? Вижу, вы ходили по магазинам.

Мы целый час проторчали в примерочной Forever 21, выбирая наряды для вечеринки Бена, и наконец вышли с платьями, одинаковыми по крою, но разными по цвету. У Мейбл было красное, а у меня — черное.

— Вы ели? Хавьер приготовил позоле[15].

— Вечеринка уже началась, так что нам лучше поторопиться, — сказала Мейбл.

— Перекусите в комнате.

— Мне жутко любопытно, что же у вас получится с картиной.

Ана повернулась к полотну и вздохнула.

— И мне, Марин. И мне.

Мы начали с макияжа: наносили тени, то и дело отвлекаясь на суп и тостадас[16]. Мейбл высыпала на кровать все украшения из шкатулки, и мы принялись искать среди них подходящие к наряду. Я выбрала золотые браслеты и сверкающие зеленые сережки. Мейбл взяла кожаный браслет со шнуровкой. Она хотела поменять гвоздики на другие сережки, но потом решила оставить их. Мы умяли лепешки и до дна опустошили миски с супом. Затем сняли рубашки и джинсы, натянули платья и посмотрели друг на друга.

— Достаточно разные, — сказала я.

— Как и всегда.

У нас была одна теория о симметрии наших имен. Сначала М, потом гласная, потом согласная, потом еще буква, и в конце — снова согласная. Мы думали, что это важно. Думали, что это что-то да значит. Может, наши мамы чувствовали нечто схожее, когда придумывали нам имена. Может, наша судьба была предопределена уже тогда? Может, хоть мы и родились в разных странах, наша встреча была лишь вопросом времени?

Вечеринка была в разгаре, но мы не очень-то спешили — все равно самое важное происходило сейчас в этой комнате. Какое-то время мы усердно поправляли макияж, хоть толком его и не нанесли, а потом доели позоле, показали друг другу пустые тарелки и спустились на кухню за добавкой.

На обратном пути в комнату я услышала, как Ана и Хавьер беседуют в гостиной.

— Суп вкуснейший! — крикнула я Хавьеру, а Ана отозвалась:

— Покажитесь нам, красавицы!

Они оба устроились на диване: Хавьер читал книгу, а Ана перебирала коробку с лоскутками и всякими безделушками — мысли ее по-прежнему были только о коллаже.

— Ой! — При виде нас Ана обеспокоенно нахмурилась.

— Нет! Нет-нет-нет, — сказал Хавьер.

— В каком смысле нет? — спросила Мейбл.

— В таком, что ты не выйдешь из дома в этом платье, — ответил Хавьер.

— Вы что, серьезно? — удивилась Мейбл.

Хавьер что-то строго произнес на испанском — так, что у Мейбл лицо раскраснелось от возмущения.

— Мам, — обернулась она к Ане.

Ана смотрела то на меня, то на Мейбл. В конце концов она остановила взгляд на дочери и сказала:

— Ты как будто в нижнем белье. Прости, mi amor[17], но так из дома выходить нельзя.