ЗНАК ВОПРОСА 1994 № 04

Один из главных источников этой напряженности был заложен в былине с самого начала. Попросту говоря, ее создатели не позволили проявиться в полной мере злодейским способностям Соловья. Практически нереализованной осталась… смертельная сила его свиста. О том, что своим свистом разбойник убивает людей, мы, как и Илья Муромец, узнаем из сообщения черниговцев. Но ведь это, выражаясь научным языком, только экспозиция, обрисовка положения дел до того момента, как стало развертываться действие былины. В самом же этом действии, так сказать, на наших глазах, Соловей уже никого не убивает. Два раза ему по сюжету предоставилась такая возможность — и оба раза у создателей былины нашлись веские художественные причины не допустить смертельного исхода.

Илья Муромец, столкнувшись с Соловьем в лесу, да и позднее, в Киеве, не мог погибнуть от его свиста просто по законам эпоса: богатырь есть богатырь, ему суждено одолеть чудовище. Далее по замыслу былины Соловей должен был продемонстрировать мощь своего оружия на киевской «массовке». Придумывая эту сцену, авторы произведения решали внутренне противоречивую задачу. С одной стороны, желательно было показать действие свиста на киевлян как можно более сильным, оправдывающим грозную репутацию разбойника. С другой стороны, и здесь логика сюжета исключала гибель присутствующих. Теперь разбойник был в полном подчинении у Ильи и свистел по его приказу, а богатырь никак не мог допустить появления новых жертв Соловьева разбоя, даже если они пришлись бы на долю такой малосимпатичной публики, как княжеско-боярская верхушка. Тем более не мог он допустить реальной угрозы для жизни князя Владимира, на службу к которому приехал.

Как вышли из положения создатели былины, мы уже знаем. Киевские князья-бояре от свиста только падают. Каким бы ни было происхождение этого мотива, сюда он введен как очевидная замена смерти. Чтобы предотвратить гибель собравшихся, Илья Муромец приказал Соловью свистеть вполсилы, а Владимира и его жену поставил себе под мышки (богатырь, ясное дело, выше обычных людей), оттого-де княжеская чета и избежала участи остальных.

Все вроде бы придумано гладко, мотивированно… Однако внутренняя противоречивость ситуации была именно сглажена, но не снята, и это еще заявило о себе в процессе дальнейшей жизни произведения. По вариантам отчетливо видно, что для многих исполнителей было недостаточно сказать (устами черниговцев) о смертоносной силе соловьиного свиста — они испытывали соблазн показать ее в сюжетном действии. А где, как не в кульминационной киевской сцене, заманчивее всего это сделать? Но и нарушать трактовку этой сцены, узаконенную традицией, вроде бы негоже. Дилемма… Сколько разнообразных попыток разрешить ее мы наблюдаем в записях сюжета о Соловье-разбойнике!

Некоторые певцы, не мудрствуя лукаво, отбросили все сомнения и позволили Соловью напоследок проявить максимум своих способностей — от его свиста «все люди во Киеве мертвы стали», «князи-бояре все мертвы лежать и т. п. Однако большинство исполнителей все же придерживалось изначальной версии «все люди упали», а попытки драматизировать сцену свиста Соловья в Киеве выливались в поиск каких-то компромиссных решений. Иногда, например, мотив смерти вносился в киевскую сцену лишь в «сослагательном наклонении»: Соловей хотел убить людей, но они уцелели. Другие исполнители допускали и реальную гибель, но только части присутствующих. Наиболее же распространенной оказалась тенденция приписывать пострадавшим от свиста Соловья тяжелейшее физическое состояние, близкое к смерти, внешне ее напоминающее.

«Все вроде замертво упали», «словно как мертвы лежат», «ни живы, ни мертвы», «чуть живы», «полумертвы» — эти формулировки, появлявшиеся в территориально удаленных друг от друга вариантах, красноречиво выражают названную тенденцию. Сказители также характеризовали состояние людей после соловьиного свиста как обморок, беспамятство, потерю сознания. «Все пали бояре кособрюхие на пол», — воспроизвел один певец традиционную фразу былины и от себя пояснил: «Без ума, значит». Порой отмечалось, что киевляне лежали «без ума», «без памяти» три часа, а потом очнулись.

По ходу всех этих поисков формулы «квазисмерти» совершалась малозаметная, но очень важная перестановка смыслового акцента. Если поначалу ссылка на физическое состояние людей вводилась ради того, чтобы объяснить их падение (упали, потому что потеряли сознание), то со временем это состояние закономерно стало восприниматься как главный результат свиста, а падение — лишь как внешнее, самоочевидное его проявление (потеряли сознание и, естественно, упали). Согласитесь, утверждение ряда былинных вариантов, что у князя Владимира от свиста «подломились ножки резвые», можно без особого ущерба для смысла передать и так: «Ему стало плохо». В подобных условиях мотив «полусмерти» уже не всегда связывался только с падением («Влади-мир-князь едва жив стоит»), а порою и вовсе заметно безразличие к тому, в какой позе человек находится («князь Владимир полумертвым был», «княгиня полумертвая»). Интерес к внутреннему состоянию людей явно брал верх.

Итак, изображение человеческих реакций на свист Соловья-разбойника в огромной, даже решающей степени предопределялось мыслью о его смертельности. Но почему свист убивает? Вопрос из самых трудных. В имеющихся записях сюжета о Соловье нет деталей, по которым можно было бы догадаться, каким путем мифотворцы пришли к идее убийственного звука и как вообще понимали такое его действие на людей. Однако подсказку ответа, не исключено, несут в себе разработки позднейших исполнителей. Ведь многие сказители объясняли смерть и падение киевлян от свиста Соловья очень просто: все тем же испугом.

Для подобной интерпретации имелась прочная жизненная основа. Каждому приходилось на собственном опыте убеждаться в том, что у страха не только глаза велики, но — по другой пословице — и ноги хрупки. Известно также, что при крайней степени душевного потрясения может наступить смерть. Певцы охотно использовали немудреный житейский опыт такого рода, описывая последствия соловьиного свиста. И дело не ограничивалось фразами типа «испугалися они, все с ног попадали», «все богатыри припугалися… и мертвы лежат». Из чисто служебного мотива, призванного сделать понятнее падение или смерть людей, мотив испуга тоже вырос в самостоятельный, подсказывавший, в свою очередь, новые подробности происходившего в Киеве: от страха князья-бояре «на карачках по двору наползались», разбежались, сошли с ума.

Интерпретация многими свидетелями губительного действия свиста выявилась, таким образом, достаточно четко. Совпадает ли она с тем, как мыслили себе это создатели фигуры Соловья? В отношении мотива смерти можно сказать: по-видимому, да, ибо другой, более удовлетворительной интерпретации пока не видно. Во всяком случае, смерть от урагана или землетрясения здесь не подразумевалась, это абсолютно ясно из былины. Не похоже, чтобы свисту Соловья приписывали и какое-то магическое, волшебное влияние на людей, объяснимое только по законам мифологической фантастики. При всей своей красочной необычайности звуковое оружие Соловья-разбойника не производит впечатления чего-то сверхъестественного, чудесного — наоборот, все его свойства «взывают» к сопоставлениям с реальностью, что, кстати, великолепно чувствовали сказители, постоянно насыщавшие картину свиста деталями, почерпнутыми из жизни. Так что, за неимением разумной альтернативы, примем в качестве вероятного объяснения мотива смерти: людей убивал не свист сам по себе, а наводимый им страх.

Что же касается мотива падения людей, то альтернативная интерпретация тут, как мы знаем, имеется, и весьма резонная. «Бурная» природа Соловья наверняка еще осознавалась в пору создания былины о нем, а сказки изредка упоминают о падении человека (или возможности падения: «насилу устоял») от свиста или дуновения Змея — следовательно, и этот эффект оружия Соловья мог быть «наследственным». С другой стороны, падение людей в былине предворяется падением коня Ильи, а в этом мотиве четко видна реакция испуга, да и попытки объяснить падение киевлян их испугом, которые мы наблюдаем в поздних записях, «по духу» кажутся довольно органичными, не противоречащими логике сюжета. Короче, обе трактовки по-своему обоснованы, и вернее всего предположить, что справедливы и та и другая, но для своего времени и своего контекста. А именно: способность чудовища валить людей наземь своим свистом была позаимствована у мифологических предтеч Соловья, но в былинном сюжете ее интерпретировали по-новому; причем на первых порах старое понимание мотива (свист «сдувал» людей) еще могло быть памятным и отчасти даже конкурировать с новым, собственно былинным (свист пугал), пока последнее не победило в сознании сказителей окончательно.

Как видите, выводы приходится формулировать с изрядной осторожностью. Она продиктована не только отсутствием прямых доказательств правильности наших предположений, но и тем еще, что мнение поздних исполнителей, пусть даже распространенное и кажущееся нам верным, зачастую отличалось от замысла творцов произведения. Сейчас самое время рассмотреть один такой факт, который, кстати, высвечивает и очень важную особенность соловьиного оружия.

Давайте снова представим себе, что мы придумываем существо, которое обладает необычайно сильным свистом. Какое качество звука было бы естественно преувеличить прежде всего? Конечно же, громкость! А в описании его действия на людей мы соответственно подчеркнули бы, что он оглушает. Так же мыслили и многие исполнители. В записях сюжета о Соловье-разбойнике встречаются указания и на громкость свиста, и на его оглушающий эффект. Последним даже пытались объяснить то, что произошло с людьми в Киеве: «Тут бояры оглушилися, падают они на кирпищат пол», «лежали по часу они, ничего не слышали» и т. п. Соответствующее развитие в вариантах былины получили защитные меры от свиста. Порой Илья Муромец накрывает князя и княгиню шубой, зажимает им уши («чтоб у них перепонки не полопались», сказано в одном тексте), а то и затыкает «листочками маковыми» уши себе и своему коню перед встречей с Соловьем в лесу.

Однако текстологически очень легко показать, что все это появилось сравнительно поздно. Свист Соловья-разбойника в его древнейшей, исконной обрисовке людей не глушил. Фантазия сочинителей образа почему-то не пошла по пути, который напрашивался и по которому так охотно устремлялась затем мысль исполнителей былины.

Странно? Пожалуй. Хотя, если первичной моделью для описания свиста Соловья послужил образ бури, особой загадки тут, может статься, и нет. Ведь буря, ветер страшны не громкостью производимого шума, а совсем другим — разрушительной силой, способностью сбить человека с ног… Стоп. Едва наметив решение одной загадки, мы сразу же упираемся в другую. Вид пригнувшихся к земле деревьев, трясущихся зданий и вылетающих окон мог, конечно, навести на человека страх но никогда, ни в одном варианте не говорится, что люди падали и умирали от этого ужасного зрелища. Человеческие реакции стоят в одном ряду с природными и прочими эффектами свиста, а не в причинной зависимости от них. На людей, как и на лес, и на дома, свист Соловья действовал «напрямую».

Так чем же он пугал людей — до обморока, до смерти? Некоей абстрактной «силой»? Пусть так; но странно, почему создатели образа не придумали какого-то непосредственно воспринимаемого человеком проявления этой силы, не попытались, например, гиперболизировать громкость свиста… короче, смотрите предыдущие абзацы. Какой-то заколдованный круг получается. Или жертвы Соловья-разбойника падали и умирали не от страха?

Увы, мы так и не получили четкого и целостного представления о характере действия свиста Соловья-разбойника. Нужно только добавить: не имели его и сказители XVIII–XX веков, на чьи тексты мы опирались. Все-таки дистанция в полтысячелетия — не пустяк. Ушли в прошлое мифологические взгляды, обусловившие фантастику былины, забылись факты, в соотнесении с которыми только и можно понять ее историческое содержание… Многое в традиционном тексте исполнителям приходилось осмыслять заново, неизбежно что-то додумывая, вырабатывая подспудно своего рода «художественную гипотезу» о тех давних эпических событиях. В результате, например, не только у нас, но и у сказителей родились альтернативные объяснения смерти и падения людей от свиста, причем одно из них (оглушение) явно неадекватно исконному пониманию этих мотивов, а адекватность другого (испуг) мы сами подтвердили лишь предположительно.

Согласно нашей реконструкции замысла былины свист Соловья-разбойника действовал на природу и строения как сильный ветер, а на живых существ влиял скорее психологически. Но только в первой своей части, касающейся природных эффектов, эта гипотеза выглядит достаточно бесспорной. Описания действия свиста на постройки имеют такой сильный перекос в сторону эффектов сотрясения, что вся картина последствий свиста обнаруживает странную близость к «взрывной» модели, а это абсурд и с точки зрения исторических условий, в которых создавалась былина (какие взрывы в Древней Руси?), и с точки зрения наших знаний о натуре Соловья. Сомнения же по поводу интерпретации «человеческих» эффектов свиста высказаны только что, и нет нужды их повторять.

Словом, до полной ясности далековато. Это дает нам право обратиться еще к одному варианту интерпретации соловьиного оружия, каковой я до сей поры придерживал из-за его откровенной неординарности. Существует ведь на самом деле звук, который и разрушает и убивает, но при этом не оглушает. Правда, его возможности стали широко известны только в наши дни.

А МОЖЕТ БЫТЬ?

Инцидент, приключившийся несколько лет назад на Королевских скачках в Лондоне, заставил говорить о себе британскую и мировую прессу. Жокей, который мчался к финишу первым, вдруг почувствовал мощный звуковой импульс, пришедший, как ему показалось, со стороны трибуны. В тот же миг лошадь под ним резко дернулась, и всадник очутился на земле. Победа была упущена.

Следствие довольно быстро нашло виновника, а с ним — и орудие преступления. Это было ультразвуковое ружье, мастерски вмонтированное… в обыкновенный бинокль. Оно обладало поражающим действием на расстоянии до 15 метров. С помощью чудо-оружия преступник и те, кто за ним стоял, намеревались «выбивать» фаворитов скачек ради получения выигрышей на тотализаторе.

Параллель между случившимся на ипподроме и былинным эпизодом настолько ярка, что не требует комментариев.

Итак, оружием Соловья-разбойника мог быть ультразвук? В исследовательской литературе этот вопрос еще не поднимался. Между тем идея не нова. Только прозвучала она там, куда историки и фольклористы заглядывают редко — в научной фантастике.

Повесть А. П. Казанцева «Внуки Марса», вышедшая в начале шестидесятых, описывала ситуацию, которая по тем временам казалась правдоподобной. Космонавты высадились на поверхность Венеры, а условия здесь — как на нашей планете миллионы лет назад: исполинские папоротники, гигантские ящеры… Сами герои — командир экспедиции Илья Богатырев, инженер Добров и биолог Алеша — своими именами подчеркнуто напоминают былинную троицу. Естественно, что и сразиться им пришлось с противником под стать былинному… Это — ящер, который своим свистом парализовал жертвы. Илья Богатырев не только окрестил чудовище Соловьем-разбойником, но и победил его, вовремя вспомнив эпический способ, — выстрелом в глаз. А инженеру Доброву не составило труда разгадать секрет оружия венерианского Соловья: «Это был ультразвук».

Не будем смущаться формой подачи идеи. В конце концов, мысль сама по себе разумна. Сходство результатов свиста Соловья-разбойника с проявлениями ультразвука — ив еще большей степени, добавлю от себя, инфразвука — достаточно очевидно, чтобы стать предметом серьезного обсуждения.

Напомню известные факты. При облучении ультразвуком мелкие животные сначала проявляют беспокойство, затем впадают в шоковое состояние и умирают — это свойство звука сверхвысокой частоты успешно используется для борьбы с грызунами. У людей слабый ультразвук вызывает недомогание, усталость, головокружение, расстройства нервной системы; сильный ультразвук, по некоторым данным, может привести к параличу или смерти. Люди, подвергнутые воздействию инфразвука, ощущают дискомфорт, безотчетный страх, теряют равновесие; наконец, и инфразвук может быть смертелен. Более того, он способен вызвать сотрясение и разрушение твердых объектов.

В начале тридцатых годов выдающийся американский физик Р. Вуд сделал для сценического эффекта особую органную трубу, издающую очень низкий, почти неслышный звук. Первое же применение этой трубы в спектакле дало потрясающий — в прямом и переносном смысле — результат. Вот как описывает случившееся сотрудник Вуда и его биограф В. Сибрук: «Последовал эффект вроде того, который предшествует землетрясению. Стекло в канделябрах… зазвенело, и все окна задребезжали. Все здание начало дрожать, и волна ужаса распространилась на Шэфтебюри авеню». За последние годы много писали об экспериментах марсельского ученого В. Гавро по созданию инфразвукового ружья. При испытании такого аппарата даже на малой мощности по потолку и стенам помещения поползли трещины…

Главная же отличительная черта инфра- и ультразвука состоит, как известно, в том, что они практически не слышны для человека, хотя их излучение может сопровождаться и слышимым звуком — например, тем же свистом, ревом и т. п. Иначе говоря, человеческая смерть, разрушение зданий и прочие инфра- и ультразвуковые эффекты показались бы непосвященному наблюдателю беспричинными либо, в крайнем случае, ему было бы трудно объяснить их тем звуком, который слышен.

Но ведь это, если вдуматься, отличает и свист Соловья-разбойника. Былинный персонаж издает звук, который не оглушает, не «бьет» сопутствующей ему струей воздуха, а люди почему-то умирают, падают, дома трясутся и т. д. Налицо видимая, точнее, слышимая причина и видимые следствия, а ясной, понятной обыденному сознанию, детерминирующей связи между ними не видно; сказителям пришлось домысливать ее самостоятельно.

Что же до результатов свиста, то цитаты из былины прямо-таки просятся в качестве иллюстраций пагубных возможностей звука сверхнизких и сверхвысоких частот. Особенно впечатляют параллели с действием инфразвука, который, в частности, у человека поражает органы равновесия тела. «Ой еси ты, Илья Муромец, уйми ты Соловья-разбойника, не можно мне от ево свисту в тереме ни стоять, ни сидеть», — молит князь Владимир в одной из редакций рукописной повести, и эта фраза замечательно передает то понимание эпизода, которое угадывается в вариантах былины. Не от внешнего, четко обозначенного и ощущаемого «удара» попадали наземь киевляне, а от внутреннего расстройства организма, внезапно появившейся неустойчивости, каким-то непостижимым образом вызванной свистом Соловья. «Не можно» стало находиться в вертикальном положении — и все тут.

В ультра-инфразвуковую модель легко, без малейшего нажима вписываются почти все эффекты соловьиного свиста: вибрация зданий, реакция коня, разнообразные оттенки состояния людей, от чувства страха и потери равновесия до шока и гибели. Этим рассматриваемая гипотеза безусловно привлекает. Однако не оставим без внимания оговорку: почти все эффекты. Действительно, по крайней мере, один исконный для сюжета мотив — от свиста клонятся леса — недвусмысленно указывает на действие сильного ветра. В стройной на вид гипотезе обнаружился первый изъян, который, правда, вряд ли грозит обернуться для нес роковым. Можно ведь предположить, что инфра-ультразвуковое воздействие на мир (разумеется, взятое лишь во внешних проявлениях, без понимания его истинной природы) было приписано персонажу где-то на полпути от мифологического Змея к былинному Соловью-разбойнику и не вытеснило полностью в арсенале его средств древнейшие способности «бурного» чудовища. При туманности предыстории образа это предположение не опровергнешь, хотя и не докажешь, но нет особой необходимости углубляться в данный вопрос, потому что для оценки «ультра-инфра-гипотезы» он не является решающим. Настоящие трудности встают перед ней в иной плоскости.

До сих пор мы не задавались вопросом об источнике инфра- или ультразвука, другими словами, о том, кто или что может стоять за фигурой самого Соловья. В принципе прототипом Соловья-разбойника могло быть либо живое существо, либо техническое устройство, которое уже народная фантазия сделала одушевленным. Прикинем сначала правдоподобность первой версии. Ультразвук излучают многие представители животного мира, используя его обычно для локации, хотя и высказывались мнения, что дельфины и кашалоты с помощью ультразвуковых импульсов способны поражать других обитателей моря. Как недавно установлено, некоторые животные, например слоны, обмениваются инфразвуковыми сигналами. Таким образом, мысль о существовании некоего издававшего ультра- или инфразвук лесного зверя, может быть, реликтового, последний экземпляр которого был подстрелен, скажем, в начале нашего тысячелетия, сама по себе не абсурдна. Но нам, следуя былинному описанию, пришлось бы еще допустить, что это животное: а) своим ультра- или инфразвуком могло убивать людей; б) излучало инфразвук, заставлявший дрожать дома. Это уже настолько превосходит возможности, которые демонстрирует животный мир, что я не уверен, согласятся ли биологи обсуждать такое предположение даже в качестве научно-фантастического.

Вторая версия в этом отношении кажется реалистичнее: все, что натворил своим свистом Соловей, близко к возможностям современной техники. Но именно современной — для Древней Руси подобная техника немыслима. Остается только позвать на помощь, как водится в таких случаях, пришельцев из космоса. Кстати, еще в 1970 году востоковед И. В. Можейко, более известный как писатель Кир Булычев, придумал эту версию (Соловей — пришелец с ультразвуковой сиреной) в качестве примера заведомой чепухи, до которой можно докатиться, если не придерживаться в интерпретации памятников прошлого строго научной методы. Что ж, фигура инопланетянина, сидящего на дереве и убивающего оттуда всех проходящих и проезжающих мимо него землян, действительно способна вызвать скептическую улыбку. Да и само пребывание на Земле гостей из космоса отнюдь не доказано, так что ссылки на них — дело рискованное…

Ко всему прочему, мы снова упираемся в отсутствие внебылинной (по происхождению) информации о Соловье-разбойнике, точнее, о его предполагаемых прототипах. Если бы существовало в реальности животное или устройство, обладавшее столь необычными звуковыми качествами и наводившее ужас на людей, сведения о нем, весьма вероятно, отразились бы не только в былине, но и в источниках, более восприимчивых к конкретике фактов — преданиях, легендах, исторических сочинениях и т. п. Но и предания, и сказки о Соловье, как мы видели раньше, так или иначе восходят к былине, а летописи о «прото-Соловье» молчат.

Кстати, это обстоятельство не позволяет принять еще одну оригинальную трактовку образа Соловья-разбойника. Ее предложил историк Г. И. Босов, исследовавший очень интересное явление — архаический язык свиста, которым пользуются для дальней связи многие народы. Поясню: это не какая-то простенькая система условных сигналов, овладеть коей может любой из нас, а своеобразная имитация с помощью свиста звуков обычной речи. Отметив, что свист такой мощи, слышимый порой на расстоянии до 14 километров, у близко стоящего человека вызвал бы болезненные ощущения, автор провел напрашивавшуюся параллель: люди, владеющие этим языком, «могли бы помериться свистом с легендарным Соловьем-разбойником русских былин, в образе которого, может быть, нашли отражение какие-то смутные воспоминания о «свистящих» лесных племенах, некогда живших в муромских лесах». С названием лесов историк немного напутал, но в принципе его идею стоило бы даже обсудить, если бы не полное отсутствие данных о том, что какие-то древнерусские племена использовали язык свиста. А разве, к примеру, составитель «Повести временных лет», расписывавший «звериньские» обычаи, по которым жили вятичи и другие лесные племена, упустил бы возможность подчеркнуть, что и переговаривались они, яко птицы?..

Конечно, аргументы такого рода всегда оставляют лазейку для сомнений: нет соответствующих сведений сегодня, но, может быть, они появятся завтра? И главные, самые весомые соображения, заставляющие преодолеть искус более или менее экстравагантных интерпретаций свиста Соловья, основаны все же на другом. На фактах, относящихся к сфере художественного мышления.

«Ищите аналоги!» Такую заповедь можно смело поставить рядом с требованием учета всех вариантов фольклорного произведения. При внешней пестроте фантастические образы и мотивы у разных народов обнаруживают высокую степень типологической повторяемости, сходства. Это вызвано повторяемостью жизненных ситуаций, общностью людской психологии и глубинных законов фантазирования. И зачастую ощущение необычности, странности образа, которое испытываешь, «уткнувшись» в этот образ при ею анализе, начинает рассеиваться по мере накопления широкого сравнительного материала.

Не буду останавливаться на аналогах природных эффектов свиста Соловья-разбойника, хотя в мировом фольклоре можно подобрать массу примеров того, как земля дрожит, море волнуется, деревья ломаются от крика богатыря, топота богатырского коня, звука выстрела из лука и т. п. В конце концов, соответствующая сторона деятельности Соловья не породила у нас недоуменных вопросов. Затронем лучше мотивы, по которым сомнения остались.

Есть ли, например, параллели к сотрясающему, разрушительному действию свиста на постройки? Сколько угодно. Один пример читатели могут назвать и без моей помощи — это библейский рассказ о падении стен Иерихона от звука труб и голосов осаждавших город (Книга Иисуса Навина, 6:4, 19). Но возьмите для сравнения хотя бы фразу из вьетнамского мифологического сказания: «В гонг ударят в доме Дам Зи — стропила обрушатся, бронзовый барабан загремит — столбы покосятся». Принципиально иная культура, даже «фактура» мотива другая, а представление о возможностях звука то же, что и в Библии, и в былине.

Однако более всего показательна, с моей точки зрения, повесть Джанни Родари «Джельсомино в Стране лжецов» — про мальчика, которого природа наделила голосом невероятной силы. Фантазируя на тему, аналогичную былинной, современный писатель во многом пришел к чрезвычайно схожим результатам.

Смущавший нас в былине акцент на сотрясающем действии звука присутствует и в фантазии современного сказочника, но уже с откровенной ссылкой на аналогичное действие бури. Для былины эту смысловую связь мы были вынуждены додумывать гипотетически.

А пагубное действие звука на людей? И по этой части в международных художественных параллелях нет недостатка. У меня нет здесь возможности рассматривать подробно эти произведения, останавливаться на фактах — каждый из них заслуживает отдельного разговора и, вероятно, особого исследования. Да и задача моя состоит в другом. Приведенная выше беглая и очень неполная сводка типологических параллелей к деяниям былинного чудовища сама по себе является важным аргументом. Второго Соловья-разбойника в мировой словесности нет, но принципиальные элементы, из которых слеплен этот образ, ей известны. Разумеется, это не делает автоматически ясной всю картину свиста Соловья-разбойника, но, по крайней мере, дает основание считать, что она восходит не к каким-то экстраординарным явлениям действительности (которые, надо думать, были бы локализованы в пространстве и времени), а родилась на почве неких вполне тривиальных жизненных обстоятельств, в результате типовых, многократно повторявшихся — у разных народов, в разные эпохи — ходов творческой мысли. Остается понять, как именно…

Предварительная, не снявшая всех вопросов гипотеза на сей счет набросана в предыдущей главе. Может быть, кто-то предложит лучшую?

Славин С. Н

ЕСТЬ ЛИ ТАЙНЫ У РАСТЕНИЙ?

Автор

СЛАВИН СТАНИСЛАВ НИКОЛАЕВИЧ — журналист, автор многих научно-популярных статей и очерков.

К ЧИТАТЕЛЮ

«Строго говоря, я не имею никаких оснований браться за эту книгу. У меня нет ни осведомленности ботаника, чтобы я мог сообщить миру нечто новое, неизвестное современной науке, ни опыта, скажем, цветовода, чтобы я мог поделиться им, ни накопленных веками, а может быть, во многом интуитивных знаний знахаря, чтобы я мог обогатить народную медицину..»

Начиная эту работу цитатой из книги Владимира Солоухина «Трава», ваш покорный слуга преследовал как минимум две цели. Во-первых, прикрыться именем известного прозаика: «Дескать, не один я такой, дилетант, берусь не за свое дело». Во-вторых, лишний раз напомнить о существовании хорошей книжки, автор которой, на мой взгляд, все-таки не довел дело до конца. Возможно, впрочем, не по своей вине. По дошедшим до меня слухам, публикация в 1972 году отдельных глав этой книги в почитаемом многими журнале «Наука и жизнь» вызвала такой скандал в определенных кругах на Старой площади, что редакция была вынуждена прекратить публикацию. Уж очень не стыковались высказываемые Солоухиным суждения о растениях с общепринятым в то время мичуринским учением, главный тезис которого люди старшего и среднего поколения помнят, наверное, и по сей день: «Нечего ждать милостей от природы…»

Теперь, похоже, волей-неволей мы вынуждены вновь обернуться лицом к природе, осознать, что человек — вовсе не пуп Земли, царь природы, а всего лишь одно из ее творений. И если он хочет выжить, сосуществовать с природой и далее, то он должен научиться понимать ее язык, выполнять ее законы.

И вот тут-то оказывается, что мы не знаем очень и очень многого о жизни существующих рядом с нами животных, птиц, насекомых, даже растений. В природе заложено куда больше разума, чем мы привыкли считать. Все со всем так тесно взаимосвязано, что иной раз стоит семь раз подумать, прежде чем сделать единственный шаг.

Сознание этого медленно зрело во мне, но, похоже, я еще долго собирался бы сесть за машинку, если бы вокруг меня не стали происходить вещи удивительные. То попалось на глаза сообщение, что давние, уже четвертьвековой давности, опыты индийских ученых, установивших, что растения воспринимают музыку, получило в наши дни неожиданное коммерческое приложение: теперь ананасы на плантациях выращиваются под музыку, и это 'в самом деле улучшает вкус и качество плодов. То вдруг одна за другой стали встречаться книги, о которых наш широкий читатель знает лишь понаслышке, да и то не всякий. Что, например, слышали вы о книге Метерлинка «Разум цветов» или о работе Томпкинса и Берда «Тайная жизнь растений»?..

Но, что называется, доконал меня один мой знакомый. Вполне положительный человек, кандидат сельскохозяйственных наук, и вдруг как о вполне обыденном говорит мне, что каждую весну рассчитывает положение звезд по астрологическому календарю, чтобы точно подгадать, в какой именно день сажать картошку на своем участке.

— Ну и как, помогает? — с известной долей ехидства поинтересовался я.

— Хочешь верь, хочешь нет, но урожай при прочих равных условиях соблюдении агротехники, своевременном поливе и т. д. — на 10–15 процентов выше, чем у соседей.

«Ну раз уж аграрии полагают, что растения, как и люди, смотрят на звезды, — сказал я сам себе, — то тебе, верно, и сам Бог велел обнародовать все, что накопил за прошедшие годы по этой интересной, хотя и далеко не до конца проясненной проблеме. Выложи накопленное, а там уж пусть читатель сам разбирается, что к чему…»

ПОЛЕ НАД ПОЛЕМ

С чего начинается урожай? Для начала мой собеседник предложил провести небольшой опыт. Взял горсть семян и рассыпал их по металлической пластинке.

— Это будет у нас отрицательная заземленная обкладка конденсатора, — пояснил он. — Теперь приближаем к ней такую же пластинку, но заряженную положительно…

И я увидел маленькое чудо: семена, как по команде, приподнялись и замерли, словно солдаты в строю.

— Подобный конденсатор есть и в природе, — продолжал мой собеседник. — Его нижней обкладкой является земная поверхность, верхней — ионосфера, слой положительно заряженных частиц, расположенный на высоте около 100 километров. Влияние электромагнитного поля, создаваемого им, на живые организмы Земли весьма сложно и разнообразно…

Так начался наш разговор с руководителем одной из лабораторий Института инженеров сельскохозяйственного производства, тогда кандидатом, а ныне уже, как я слышал, доктором технических наук В. И. Тарушкиным.

Владимир Иванович и его коллеги занимаются диэлектрическими сепараторами. Что такое сепаратор вы, конечно, знаете. Это устройство, отделяющее, например, сливки от обрата в молоке. В растениеводстве сепараторы отделяют шелуху от зерен, а сами зерна сортируют по весу, размерам и т. д. Но причем тут электричество? А вот причем.

Вспомните-ка опыт, описанный вначале. Семена вовсе не случайно подчиняются командам электрического поля в конденсаторе. Каждое зернышко — будь то семя пшеницы, ржи, другой полевой, огородной культуры — представляет собой как бы крошечный магнит.

— На этом свойстве семян и основана работа, принцип действия наших сепараторов, — продолжал рассказ Владимир Иванович. — Внутри каждого из них есть барабан, на котором уложена обмотка — слои электрических проводов. И когда к проводу подключается напряжение, вокруг барабана образуется электромагнитное поле.

На барабан из бункера струйкой сыплются семена. Сыплются и под действием электрического поля как бы приклеиваются, примагничиваются к поверхности барабана. Да настолько сильно, что остаются на барабане даже при его вращении.

Наиболее электризованные и легкие семена счищаются щеткой. Другие семена, потяжелее, сами отрываются от поверхности барабана, как только та часть его, к которой они прилипли, оказывается снизу…

Таким образом и происходит разделение семян на отдельные виды, фракции. Причем разделение это зависит от силы приложенного электрического поля и может регулироваться по желанию человека. Таким образом можно настроить электрический сепаратор на отделение, скажем, «живых», всхожих семян от невсхожих и даже повысить энергию прорастания зародышей.

Что это даст? Как показала практика, такая сортировка перед началом сева обеспечивает увеличение урожая на 15–20 процентов. А невсхожие семена можно использовать на корм скоту или для размола на хлеб.

Диэлектрические сепараторы оказывают немалую помощь и в борьбе с сорняками, которые очень хорошо приспособились к совместной жизни с полезными растениями. Например, крохотное зернышко повилики не отличишь от семечка моркови, а амброзия искусно маскируется под редиску. Однако электрическое поле легко различает подделку, отделяет полезное растение от вредного.

— Новые машины могут работать даже с такими семенами, для которых не годятся иные способы технической сортировки, — сказал на прощание Тарушкин. — Не столь давно, например, нам прислали мельчайшие семена, две тысячи штук которых весят всего один грамм. Раньше их перебирали вручную, наши же сепараторы справились с сортировкой без особого труда. И то, что сделано, по существу, только начало…

Дождь, растения и… электричество. Влияние природного конденсатора Земли — электромагнитных полей — сказывается не только на семенах, но и на ростках. День за днем они вытягивают стебли вверх, к положительно заряженной ионосфере, а корни зарывают поглубже в отрицательно заряженную землю. Молекулы питательных веществ, превратившись в соках растения в катионы и анионы, повинуясь законам электролитической диссоциации, направляются в противоположные стороны: одни вниз, к корням, другие вверх, к листьям. С верхушки растения к ионосфере струится поток отрицательных ионов. Растения нейтрализуют атмосферные заряды и таким образом накапливают их.

Несколько лет назад доктор биологических наук З. И. Журбицкий и изобретатель И. А. Остряков поставили перед собой задачу: выяснить, как влияет электричество на один из главных процессов в жизни растений — фотосинтез. С этой целью, например, они ставили такие опыты. Заряжали воздух электричеством и пропускали воздушный поток под стеклянным колпаком, где стояли растения. Оказалось, что в таком воздухе в 2–3 раза ускоряются процессы поглощения углекислого газа. Подвергались электризации и сами растения. Причем те, которые побывали под отрицательным электрическим полем, как выяснилось, растут быстрее обычного. За месяц они обгоняют своих собратьев на несколько сантиметров. Причем ускоренное развитие продолжается и после снятия потенциала.

— Накопленные факты дают возможность сделать некоторые выводы, — говорил мне Игорь Алексеевич Остряков. — Создавая положительное поле вокруг надземной части растения, мы улучшаем фотосинтез, растение будет интенсивнее накапливать зеленую массу. Отрицательные же ионы благотворно влияют на развитие корневой системы. Таким образом, кроме всего прочего, появляется возможность избирательного влияния на растения в процессе их роста и развития, в зависимости от того, что именно — «вершки» или «корешки» — нам нужно…

Как специалиста, работавшего в ту пору в производственном объединении «Союзводпроект», электрические поля интересовали Острякова еще и вот с какой точки зрения. Питательные вещества из почвы могут проникнуть в растения только в виде водных растворов. Казалось бы, какая разница растению, откуда получать влагу — из дождевого облака или из дождевальной установки? Ан нет, опыты неопровержимо показывали: вовремя прошедший дождь куда эффективнее своевременной поливки.

Стали ученые разбираться, чем дождевая капля отличается от водопроводной. И выяснили: в грозовом облаке капельки при трении о воздух приобретают электрический заряд. В большинстве случаев положительный, иногда отрицательный. Вот этот-то заряд капли и служит дополнительным стимулятором роста растений. Вода в водопроводе такого заряда не имеет.

Более того, чтобы водяной пар в облаке превратился в каплю, ему нужно ядро конденсации — какая-нибудь ничтожная пылинка, поднятая ветром с поверхности земли. Вокруг нее и начинают скапливаться молекулы воды, превращаясь из пара в жидкость. Исследования показали, что такие пылинки очень часто содержат в своем составе мельчайшие крупинки меди, молибдена, золота и других микроэлементов, благотворно влияющих на растения.

«Ну а раз так, почему был искусственный дождик не сделать подобием естественного?» — рассудил Остряков. И добился своего, получив авторское свидетельство на элсктрогидроаэронизатор — прибор, который создает электрические заряды на капельках воды. По существу, это устройство представляет собой электрический индуктор, который устанавливается на трубе разбрызгивателя дождевальной установки за зоной каплеобразования с таким расчетом, чтобы сквозь его рамку пролетала уже не струя воды, а рой отдельных капель.

Сконструирован и дозатор, позволяющий добавлять в водный поток микроэлементы. Устроен он так. В рукав, подающий воду в дождевальную установку, врезается кусок трубы из электроизоляционного материала. А в трубе располагаются молибденовые, медные, цинковые электроды… Словом, из того материала, какой микроэлемент нужней для подкормки. При подаче тока ионы начинают переходить с одного электрода на другой. При этом часть их смывается водой и попадает в почву. Количество ионов можно регулировать, меняя напряжение на электродах.

Если же нужно насытить почву микроэлементами бора, йода и других веществ, не проводящих электрического тока, в действие вступает дозатор другого типа. В трубу с проточной водой опускают кубик из бетона, разделенный внутри на отсеки, в которых и помещаются нужные микроэлементы. Крышки отсеков служат электродами. Когда на них подается напряжение, микроэлементы проходят сквозь поры в бетоне и уносятся водою в почву.

Картофельный детектор. В хлопотах и заботах незаметно прошло лето. Пора и урожай собирать. Но даже человек не всегда может отличить покрытую мокрой осенней землей картофелину от такого же черного комка земли. Что же говорить о картофельных комбайнах, гребущих с поля все подряд?

А если производить сортировку сразу на поле? Немало поломали голову инженеры над этой проблемой. Какие только детекторы не перепробовали — механические, телевизионные, ультразвуковые… Пытались было на комбайн даже гамма-установку поставить. Гамма-лучи пронизывали насквозь земляные комья и клубни, словно рентген, а стоящий напротив датчика приемник определял «что есть что».

Но гамма-лучи вредны для здоровья людей, при работе с ними необходимо принимать специальные меры предосторожности. Кроме того, как выяснилось, для безошибочного детектирования необходимо, чтобы все клубни и комья были приблизительно одинакового диаметра. Поэтому специалисты Рязанского радиотехнического института — старший преподаватель А. Д. Касаткин и тогдашний студент-дипломник, а ныне инженер Сергей Решетников — пошли по другому пути.

Они взглянули на картофельный клубень с точки зрения физики. Известно, что емкость конденсатора зависит от проницаемости материала, заложенного между его обкладками. Меняется диэлектрическая проницаемость, меняется и емкость. Этот физический принцип и был заложен в основу детектирования, так как в эксперименте выяснилось: диэлектрическая проницаемость картофельного клубня намного отличается от диэлектрической проницаемости земляного комка.

Но найти правильный физический принцип — только начало дела. Нужно было еще выяснить, на каких частотах детектор будет работать в оптимальном режиме, разработать принципиальную схему устройства, проверить правильность идеи на лабораторном макете…

— Очень трудно оказалось создать чувствительный емкостный датчик, — рассказывал Сергей Решетников. — Мы перебрали несколько вариантов и в конце концов остановились на такой конструкции. Датчик представляет собой две пружинные пластинки, расположенные друг относительно друга под некоторым углом. В эту своеобразную воронку и падают картофелины вперемешку с комьями земли. Как только картофелина или комок касается обкладок конденсатора, система управления вырабатывает сигнал, значение которого зависит от диэлектрической проницаемости объекта, находящегося внутри датчика. Исполнительный орган — заслонка — отклоняется в ту или иную сторону, производя сортировку…

Работа в свое время была удостоена награды на Всесоюзном смотре научно-технического общества студентов. Однако что-то не видно пока картофельных комбайнов, оборудованных такими датчиками. А ведь их делают там же, в Рязани…

Впрочем, сетования по поводу российской неповоротливости оставим до другого раза. Нынешний разговор ведь о секретах растений. О них-то и поговорим дальше.

«ШЕСТЕРНИ»

ЖИВЫХ ЧАСОВ

Растения в сундуке. Приезжий мог легко заблудиться в Париже XVIII века. Названий улиц практически не было, лишь немногие дома имели собственные имени, выбитые на фронтонах… Еще проще было заблудиться в науке того времени. Теория флогистона камнем преткновения лежала на пути развития химии и физики. Медицина не знала даже такого простейшего прибора, как стетоскоп; врач если и выслушивал больного, то делал это, прикладывая ухо к его груди. В биологии все живые организмы именовались просто рыбами, зверями, деревьями, травами…

И все же наука уже сделала огромный шаг по сравнению с прошлыми веками: ученые в своих исследованиях перестали довольствоваться лишь умозаключениями, стали принимать во внимание и экспериментальные данные. Именно эксперимент и послужил основой открытия, о котором я хочу вам рассказать.

…Жан-Жак де Мэран был астрономом. Но, как и положено настоящему ученому, он был еще и наблюдательным человеком. А потому летом 1729 года обратил внимание на поведение гелиотропа — комнатного растения, стоявшего в его кабинете. Как оказалось, гелиотроп обладает особой чувствительностью к свету; он не только поворачивал свои листья вслед за дневным светилом, но с заходом солнца его листья поникали, опускались. Растение как бы засыпало до следующего утра, чтобы расправить свои листья лишь с первым солнечным лучом. Но самое интересное не в этом. Де Мэран обратил внимание, что гелиотроп занимается своей «гимнастикой» и в том случае, когда окна комнаты задернуты плотными шторами. Ученый поставил специальный опыт, заперев растение в подвал, и убедился, что гелиотроп продолжает засыпать и просыпаться в строго определенное время даже в полной темноте.

Де Мэран рассказал о замечательном явлении друзьям и… не стал продолжать опыты дальше. Как-никак он был астроном и исследования природы полярного сияния занимали его больше, чем странное поведение комнатного растения.

Однако зерно любопытства было уже брошено в почву научной любознательности. Рано или поздно оно должно было прорасти. Действительно, 30 лет спустя, там же, в Париже, появился человек, который подтвердил открытие де Мэрана и продолжил его опыты. Звали этого человека Генри-Луи Дюамель. Его научные интересы лежали в области медицины и сельского хозяйства. И потому, узнав об опытах де Мэрана, он заинтересовался ими гораздо больше самого автора.

Для начала Дюамель воспроизвел опыты де Мэрана с возможно большей тщательностью. Для этого он взял несколько гелиотропов, разыскал старый винный подвал, вход в который вел через другой темный подвал, и оставил растения там. Более того, некоторые гелиотропы он даже запирал в большой, обитый кожей сундук и укрывал сверху несколькими одеялами, чтобы стабилизировать температуру… Все оказалось напрасно: гелиотропы поддерживали свой ритм и в этом случае. И Дюамель с чистой совестью записал: «Эти эксперименты позволяют заключить, что движение листьев растений не зависит ни от света, ни от тепла…»

Тогда от чего же? Дюамель не смог ответить на этот вопрос. Не ответили на него и сотни других исследователей из многих стран мира, хотя в их рядах были и Карл Линней, и Чарлз Дарвин, и многие другие ведущие естествоиспытатели.

Лишь во второй половине XX века тысячи накопленных фактов наконец-таки позволили прийти к выводу: все живое на Земле, даже одноклеточные микробы и водоросли, имеет свои собственные биологические часы!