Наш грешный мир

– Если тебе не интересно, я могу закрыть тему вообще, – насупился Евгений.

– Нет, любопытство буквально раздирает меня, – соврала Ева. – Поэтому и хочу, чтоб ты перешел к сути.

– Ты слышала когда-нибудь о Наталье Анненковой?

– Нет. Чем она была знаменита?

– Как историческая личность ничем. Она была фрейлиной великой княгини Елизаветы.

– Той самой, что вышла замуж за… как там его? Сергея Алексеевича?

– Александровича. Да, ее. Оказаться в свите именитой особы мечтали многие барышни из знатных семейств, но стать фрейлиной удавалось только единицам. Однако заслуга Натальи была не в этом. Она умела влиять на людей. И женщин, и мужчин. Буквально околдовывала их. Под ее влияние попали многие. В том числе великая княгиня. В то время в моде были спиритические сеансы. Экзальтированные барышни развлекались. Наталья во время сеансов впадала в транс, в нее вселялась Екатерина Великая. Устами фрейлины матушка-императрица давала советы Елизавете, к которым та прислушивалась.

– Наталья была шарлатанкой? – оживилась Ева. Ей всегда нравились изобретательные, артистичные, не обремененные моральными принципами женщины. Ведь они были так похожи на нее саму.

– Лично я не верю в существование загробного мира, поэтому отвечаю, как думаю… Да, она была той еще… прохиндейкой. К моменту появления на свет Натальи, эта ветвь рода Анненковых окончательно зачахла. Она родилась где-то в провинции, имение ее родителей пришло в полный упадок. Во дворец попала лишь чудом. И так робела первое время, что слова вымолвить не могла. Ни танцам не была обучена, ни великосветским манерам. Но смогла не только адаптироваться, но и засверкать. Уже через год у нее было нарядов и украшений не меньше, чем у остальных. Ее одаривали подруги и поклонники. И великая княгиня своей фрейлине благоволила. А главное, знакомила с высшей знатью. Даже жениха нашла, маркиза, да Наталья замуж не торопилась. При дворе веселее, чем в затерянном в горах замке супруга. Да еще и детей рожать придется. А Наталья, как сейчас говорят, была убежденной «чайлдфри».

– Ты бы начинал с ее истории, – воскликнула Ева. Между ней и Натальей Анненковой находилось все больше сходства. – Она увлекательна в отличие от той, что о коронах.

– Наталья смогла завладеть одной из них. Поэтому я и начал издалека…

– Она умыкнула у великой княгини венчальный горшок? – Раз корона Сергея Александровича в музее, то оставалась только Елизаветина.

– Нет. Иначе для следующего бракосочетания собрали бы новую корону. Кроме, как ты выразилась, горшков, были и другие свадебные украшения. Браслеты, серьги, колье. Обязательно диадемы. Парюра…

– Чего-чего? – переспросила Ева.

– В переводе с французского – убор, украшение. То есть полный комплект украшений, выдержанных в одном стиле и со специально подобранными драгоценными камнями. Так вот парюра будущей великой княгини Елизаветы, в девичестве Гессен-Дармштадтской принцессы, была, как и короны, изготовлена персонально, из бриллиантов, золота и серебра. Тогда была мода на серебряные украшения.

– О, вспомнила! В Алмазном фонде хранится венец-кокошник какой-то императрицы. В нем розовый бриллиант в тринадцать карат. Я была на выставке – видела.

– Я тоже. Но в каталоге. Диадема великой княгини похожа на императорскую, но чуть скромнее. Ее венчает камень в десять карат.

– Не «Слава», – заметила Ева.

До их фамильного сокровища даже розовому бриллианту из царского кокошника далеко!

– Да, со «Славой» мало какой камень может сравниться, – согласился Евгений, – но все равно… Камень редкий, это раз. Остальные в общей массе тянут на сорок карат, это два. И три, диадема имеет историческую ценность. В России всего одна осталась, та, которую ты видела. Остальные либо проданы пришедшими к власти большевиками за рубеж целиком, либо растерзаны, чтобы сбыть только камни.

– Согласна, вещь достойная.

– Это мягко сказано. Настоящая реликвия. Уже в момент изготовления она имела огромную ценность.

– Как Наталья смогла захапать диадему, не спрашиваю. Потому что догадываюсь. Мозги великой княгине запудрила, притворилась Екатериной Великой, велела ей куда-нибудь диадему снести, а дальше дело техники… – Ева налила себе еще водки. Хряпнула. Какой же дурой она была, что так долго отказывала себе в спиртном. – Мне интересно, как она вышла сухой из воды. Понимаю, что у Романовых до черта было всяких украшений, но за венчальную корону, пусть и не горшок, с Елизаветы этой наверняка спросили. И что она ответила мужу и свекрови? – Ева хмыкнула. – Потеряла? Или дала подружке поносить?

– С нее спросили. При дворе был жуткий скандал. Но Елизавета не могла вспомнить, куда дела диадему. То ли Наталью выгораживала до последнего, то ли та так ей мозги промыла, что княгиня, бедняжка, чуть… как это у вас говорят? Поехала черепицей?

– Крышей.

– Мне надо записывать. Сленгу меня не учили. Я полюбил криминальные российские сериалы. Смотрю и половины не понимаю.

– Так что там с Натальей дальше произошло?

– Она не нравилась начальнику дворцовой полиции. Была и такая, да. Он считал, что не место этой аферистке при дворе. А после случая с пропажей диадемы главный полицай велел подчиненным глаз с нее не спускать. Наталья поняла, что может за любую оплошность поплатиться, и стала вести себя осторожнее. И на всякий случай начала присматривать мужа. Иноземца не хотела. Как и провинциала. Идеальным вариантом ей казался состоятельный московский дворянин в летах.

– Почему московский, а не столичный? И зачем старик?

– Она не хотела дразнить гусей. То есть лишний раз мелькать в свете и рожать детей.

– Дедули хотят малюток не меньше, чем молодые.

– Но не всегда могут. Наталья была равнодушна к сексу. Есть версия, что, находясь при дворе, она оставалась девственницей.

– Крутила мужиками, не давая им? Какая молодчина!

– Уникальная женщина. И я уверен, она вошла бы в историю, как Григорий Распутин. Но произошло событие, которое все изменило. Великая княгиня потеряла первенца. На пятом месяце беременности у нее случился выкидыш. Придворный врач диагностировал моральное и физическое истощение, к коему привело злоупотребление магнетизмом. Поскольку сеансы проводила Наталья, на нее и посыпались все шишки. Она испугалась репрессий и выскочила замуж за первого попавшегося дворянина. Им оказался граф Проскурин. Денежный москвич, годящийся ей в отцы. Вроде вариант неплохой, вот и уцепилась. Но оказалось, что супруг морфинист. Еще и садист. Он, находясь под кайфом, издевался над молодой женой, насиловал ее. Потом шел в игорный дом, на скачки и просаживал там состояние. Наталья сбежала от него через семь лет. Уехала в свое разоренное именье с тремя детьми. В провинции зарабатывала на жизнь теми же спиритическими сеансами. Но с уездных помещиков много не возьмешь. Пришлось продавать украшения. Ушло все, кроме диадемы. Ее Наталья сохранила и передала отпрыскам, когда уезжала за границу. Младшему из детей исполнилось семнадцать, и Наталья посчитала свой материнский долг выполненным. Она сделала для детей все, что могла, даже избавила их от фамилии, данной при рождении. Сыновья и дочка стали Анненковыми после официального развода их матушки. Наталья сумела добиться не только расторжения брака, но и развенчания.

– Она покинула Российскую империю насовсем?

– Да. Но, отправляясь во Францию, не была уверена в том, что осядет там. Хотела пожить, присмотреться, а если понравится – остаться.

– На какие шиши?

– Она к мужчине поехала. Познакомилась с ним по переписке.

– Такое было возможно в девятнадцатом веке?

– Вообще-то уже шел двадцатый, но не суть. Конечно, это практиковалось. Кто-то из родственников или хороших знакомых рекомендовал джентльмену даму, он отправлял ей послание, и так завязывалось знакомство. Да каждый второй монарх женился на девице, с которой всего лишь переписывался.

– Так, давай про монархов пропустим. Мне про Наталью интересно. Что дальше было?

– Во Франции ей понравилось. И особенно понравилась легковерность местной знати. Наталья дурила всех на «раз-два». Мужчину того Наталья бросила, как только он ввел ее в свет. Но одной все же трудно, поэтому она была в вечном поиске. Не любви или секса – мужской поддержки. Потом вызвала к себе старшего сына. Он присоединился к матери, и Наталья Анненкова развернулась. У нас, в Париже, до сих пор помнят ее. Она открыла спиритический салон, который посещали важные особы. Он просуществовал до начала Второй мировой войны. Во время оккупации ее особняк был сожжен, сын погиб при пожаре. Но самой Натальи в живых уже не было. Она умерла в тридцать седьмом.

– А что с диадемой?

– Диадема осталась в России. У одного из детей.

– Моя прапрабабка Ксения кем приходилась Наталье? Я так и не поняла. Точно не дочкой. Племянницей?

– Нет. Родство куда более дальнее. Отец Ксении приходился Наталье двоюродным дядей, а сама Ксения вряд ли была даже знакома с детьми Натальи. Когда он с женой, дочкой и внучкой собрался бежать на Запад, то надеялся в первую очередь на помощь Натальи. Та неплохо устроилась во Франции и готова была приютить на время двоюродного дядю с семьей, но с одним условием. Он должен был доставить в Париж диадему.

– А два других ее ребенка не собирались эмигрировать? Они бы корону и привезли.

– Второй сын погиб. А дочка удачно вышла замуж за коммуниста, да какого-то влиятельного, и всем была довольна.

– Диадема хранилась у этой дочки?

– Да. Но по просьбе матери она передала ее твоему прапрадеду.

– Незнакомому дядьке? Пусть родственнику, но дальнему. Да и близким доверять нельзя. – Ева знала, о чем говорит, ведь именно она выгнала бабку из собственной квартиры и отправила в трущобы. – А если бы он зажал?

– Тот дал слово дворянина, оно нерушимо.

– Я тебя умоляю! – закатила глаза Ева.

– Зачем? – не понял Евгений. То есть слова он понял, но не контекст.

– Проехали. Забыли то есть. Натальина дочка отдала диадему родственнику и…?

– До Парижа они так и не доехали.

– Понятное дело – Анненковых убили. Всех, кроме Элеоноры.

– И все сокровища, им принадлежащие, достались именно ей. Значит, и диадема. – И посмотрел вопросительно. Но так как Ева никак на его взгляд не отреагировала, а взялась за бутылку, в которой оставалось совсем чуть-чуть, спросил: – Была в бабкиной коллекции подобная вещь?

– Не припомню.

– Как же так?

– Бабка много ценных вещей продала. Можно сказать, разорила фамильную коллекцию. Но винить ее за это не стоит. Тяжело нам жилось в девяностые. Жрать нечего было. А мы к деликатесам привыкли, – она щелкнула ногтем по банке с икрой.

– Но как можно было продать такую реликвию? Выменять, можно сказать, сокровище на икру?

– После революции аристократы фамильное добро даже не на икру – на хлеб меняли, – заметила Ева. – Перестройка ничем не лучше. И это не мои слова, бабкины. Но уверена, если б она знала, какова истинная ценность диадемы, сохранила бы ее, как и фамильный гарнитур Шаховских.

– Почему мать не предупредила ее?

– Тут два варианта. Первый, сама не знала. Второй, зная, спрятала диадему отдельно. Ведь она принадлежала другим людям. Не ты ли уверял меня, что слово дворянина что-то значило? Если так, то Ксения не имела права присваивать чужое.

– Я не подумал об этом, – промямлил Евгений.

– Но есть еще вариант. Третий. Дочка Натальи не отдала диадему старику Анненкову. Себе оставила. А матери своей наврала. – Ева опрокинула в себя стопку и поморщилась. Водка нагрелась и пилась уже не так хорошо. – Так что не у той наследницы спрашиваешь. Если хочешь узнать судьбу диадемы, тебе потомков Натальиной дочки искать нужно.

– Было бы время, – грустно сказать Евгений. – Но мне скоро возвращаться во Францию.

– Без невесты?

– Ты же видела тех, кого мне представлял граф Бестужев. Одна другой страшнее. Мне красивые женщины нравятся, такие, как ты. – И потянулся к Еве, желая погладить ее по колену. Но та резко встала. Не до глупостей ей сейчас! Все мысли диадемой заняты. – Ты что, танцевать? – спросил Евгений недоуменно.

– Нет, кофе варить. А то ты, смотрю, поплыл.

– Куда?

– В синюю бездну, – хмыкнула Ева. – Опьянел то есть.

– Я почти не пью, вот и… поплыл.

– Понимаю. Поэтому и предлагаю взбодриться. А то до отеля не доедешь, уснешь в такси.

– Мне уже пора? – разочарованно проговорил он.

– Я утром прилетела из Штатов и сейчас с ног валюсь. Извини.

– Но мы еще встретимся?

– Я оставлю тебе свой номер. А теперь идем на кухню пить кофе.

– Ты знаешь, я, пожалуй, откажусь. Хочу остаться в «поплытом» состоянии и еще раз пройтись по Арбату. Это ведь не опасно?

– Нет. Гуляй спокойно.

Она дала ему телефон, проводила до двери. На прощание Евгений хотел поцеловать ее в губы, но Ева подставила щеку. К заморскому гостю она потеряла интерес. Больше ее волновала диадема. Та, которую унаследовала чмошница Анька. Ева соврала Евгению. Была в коллекции бабкиных цацек диадема с ярким камнем в центре. Громоздкая, тяжелая, почти целиком выполненная из серебра. Она не нравилась Еве. Иначе именно ею она завладела бы при разделе коллекции. Но кто же знал, что диадемой венчалась сама великая княгиня Елизавета Федоровна?

Никто. Даже Элеонора. В противном случае оставила бы отдельные распоряжения на этот счет.

«До чего же везучая баба, эта Анька, – с завистью подумала Ева. А ведь ей казалось, что она давно победила. – И колье Шаховских захапала, и диадему Романовых. Одно хорошо, о ценности последней не знает…»

Это немного Еву успокоило. К Анненковым Анька никакого отношения не имеет. По крови она на малую часть Шаховская. Элеонора ее внучкой считала только лишь потому, что девку родила ее приемная дочка. А Ева не только Шаховская, но и Анненкова тоже. Так что диадема по праву ее.

Твердо решив завладеть царским венцом, она отправилась в кровать. План на завтрашний день Ева составила до того, как опустить голову на подушку.

Альберт

Он зашел в квартиру и первым делом сорвал с себя пиджак. Чересчур приталенный и сковывает движения. Да еще этот маркий белый цвет… Альберт обожал черное. Носил джинсы, футболки и кожаные куртки. Байкером не был, но мотоцикл имел и передвигался в хорошую погоду на нем. Девки млели. И это при том, что мотик был дешевенький.

Алби (так называли его друзья), скинув туфли, прошел в ванную. Умылся. Глянул на себя в зеркало, скорчил гримасу. Как же он себе сегодня не нравился!

Надо смыть весь негатив… И этот чудовищный гель с волос.

Раздевшись, Алби встал под душ.

Через десять минут, обернув полотенце вокруг бедер, он снова стоял у зеркала. Влажные черные кудри лезли в глаза, и это тоже было непривычно. Алби до недавнего времени носил длинные волосы и стягивал их резинкой на затылке. Бороду носил обычную, ухаживал за ней редко. И брови не выщипывал. В общем, был обычным мужиком. Можно даже сказать, слегка архаичным. Пах не потом, порохом и конем, но сигаретами и бензином. Иногда несвежими носками. Грязнулей не был, но в берцах, удобных для езды на мотоцикле, ноги потели, и когда Алби разувался, то чувствовал запашок. Женщин это, впрочем, не смущало. Как и его небритые гениталии. Альберт знал, что сейчас интимные стрижки и мужчины делают, но категорически не желал расставаться со своими паховыми зарослями…

Но пришлось расстаться: с «хвостом», с неопрятной бородой, с монобровью… С косухой из плохо выделанной свиной кожи, берцами, сигаретами. Альберта постригли, облагородили растительность на лице, переодели. Когда он впервые взглянул на себя нового, то едва узнал. Хотелось все с себя сорвать, растрепать волосы, а художества на подбородке сбрить вовсе, потому что лучше совсем без бороды, чем с этой пошлой эспаньолкой.

Но ничего этого Альберт делать не стал. Его преобразили ради дела. Как актера перед ролью. Тем, кто играет супергероев, приходится проводить в качалке по три часа в день. Кому-то, как Рене Зеллвегер, толстеть, чтобы стать похожей на Бриджет Джонс. А уж с волосами чего актеры только не делают! Кто брился наголо, кто отращивал патлы. Алби тоже играл роль, пусть и не в кино.

Он расчесался. Укладывать кудри не стал. Как высохнут, так и высохнут. Сдернув полотенце с бедер, прошел в комнату. Плюхнувшись на диван, включил телевизор. Хотелось есть, но он знал, что холодильник пуст. Придется заказывать пиццу. Но телефон в прихожей, а вставать лень.

Тут раздался звонок. Проигнорировать его Алби не мог, пришлось вставать и топать за мобильным. Как он и думал, звонили по делу.

– Как все прошло? – услышал он, поднеся трубку к уху.

– Ужасно, я чуть не потерпел фиаско.

– Ты не соблюдал инструкции?

– Да. Иначе меня бы в лучшем случае послали. – Алби прошел в кухню, распахнул холодильник и с надеждой обозрел его содержимое. Вдруг завалялся на одной из полок заветренный кусочек сыра или «попка» колбасы? Но нет. Даже майонеза не было, а его можно было бы съесть с хлебом, что черствел на подоконнике. – Она вообще не такая, как ты говорил. Не «синий чулок», не мечтательница, не депрессивная, не доверчивая дуреха.