Английское право

Эта практика на деле придает общему праву ту гибкость, которая составляет лучшую его особенность. Но она непригодна в тех случаях, когда требуется серьезное отклонение от признанных принципов, даже если применение последних сопровождается явной несправедливостью. Такие проблемы должны разрешаться парламентом.

Когда говорят, что общее право обладает полнотой, то не надо думать, что оно имеет характер исключительности, т. е. что норма этого общего права покрывает нормы всех других родов права. Подобное предположение весьма далеки от истины. Все парламентские акты, например, бесспорно отменяют противоречащие им нормы общего права; так же обстоит дело с указами исполнительной власти, санкционированными законодательной или верховной властью, хотя не раз возникали споры о том, как далеко распространяются прерогативы верховной власти. Даже местные и торговые обычаи имеют преимущество перед общим правом в вопросах, непосредственно относящихся к их сфере. Общее право является наиболее уступчивым и в то же время наиболее всеобъемлющим из всех систем английского права.

Естественно, что в настоящей работе значительное место должно быть уделено рассмотрению общего права, ибо, несмотря на появление у него впоследствии соперников, в частности в виде законодательства вездесущего парламента, общее право все еще продолжает поставлять нормы для разрешения целого ряда вопросов, обнимаемых сферой действия английского права. Правда, в важных проблемах, связанных с недвижимой собственностью и с преступлениями, в которых общее право долго господствовало безраздельно, оно в последнее время оттеснено парламентскими актами, хотя (как мы увидим ниже) не в полной мере. Но что касается движимой собственности, во всяком случае ее древнейших видов, то многие нормы никогда не были оформлены законодательным путем и могут быть обнаружены лишь путем изучения общего права.

Многие из важнейших областей права, относящегося к прерогативам короны, права граждан в отношении к исполнительной власти и то, что известно под общим именем «конституционного права», могут быть поняты только в связи с общим правом. Оно дает добрые три четверти норм, регулирующих такую важную проблему, как совершение, толкование и исполнение договоров. Наконец, право, регулирующее ответственность за правонарушения, т. е. предоставляющее гражданское удовлетворение в случаях таких нарушений, как причинение вреда либо личности, либо недвижимости или движимости, как клевета, присвоение чужого имущества, злоупотребление судебным процессом и т. п. зависит, подобно договорному праву, в значительной степени от норм общего права, не оформленных законодательным путем.

2. Уже указывалось, что, несмотря на национальный характер английского права, некоторые иностранные правовые системы оказывали влияние на его развитие. По крайней мере две из этих иностранных систем, именно – римское и каноническое право, представляют собой право, писанное в том смысле, что они воплощены в определенных, хорошо известных актах, содержащих, как предполагается, их полное и точное изложение, поэтому казалось бы странным, что их можно относить к числу материалов, используемых судебной практикой. Даже в купеческом праве, которое никогда не было воплощено в едином кодексе, имеющем силу закона, тем не менее имеется, как мы уже видели, несколько важных актов, могущих не без основания быть отнесенными к законам или формально установленному праву. Однако, существует общепринятое мнение, что какая-либо часть этих трех правовых систем может считаться вошедшей в состав английского права лишь в силу судебного решения или парламентского акта. Основание такого взгляда кроется, вероятно, в том, что в течение последних четырех веков как парламент, так и суды не склонны были признавать за этими иностранными системами какой-либо силы в Англии. Их терпят лишь в узких пределах, которые определяются парламентом или судами.

Действительно, согласно теории, которая была распространена еще полвека тому назад, каноническое право западной церкви не считалось даже до реформации обязательным для английских церковных судов и связывало их только в тех пределах, в которых оно было «принято» или признано английскими судами. Это учение, правда, подверглось такой серьезной критике, что теперь его надо считать отпавшим. Однако, со времен реформации положение стало во всяком случае совершенно ясным. Парламентский акт, который впредь до предполагавшегося, но фактически не имевшего; места пересмотра, сохранил действие канонического права в том виде, в каком оно существовало до реформации[9], ограничил его применение многозначительной оговоркой, гласившей, что каноническое право сохраняет свою силу постольку, поскольку оно «совместимо с законами или актами королевства или прерогативами короны, не противоречит им и не нарушает их». Ясно, что разрешение применить каноническое право, данное в такой общей форме, нуждалось в судебном толковании для того, чтобы им возможно было воспользоваться. Так же ясно, что ограниченное число норм римского права, вошедших в состав английского права в результате судебных дел о наследовании по завещанию и по закону, могло быть вообще заимствовано из римского права лишь благодаря правотворчеству английских судей. То же самое можно сказать о купеческом праве, воспринятом английским правом в восемнадцатом и девятнадцатом веках. Даже знаменитый лорд Мансфильд, горячий поклонник купеческого права, не отважился отменить давно установленную, довольно неудобную норму английского права, по которой товары считаются собственностью покупателя еще до их передачи и даже до их оплаты, хотя эта норма противоречит купеческому праву.

Поэтому мы не только можем, но в практических целях обязаны относить каноническое право, римское право и купеческое право, поскольку они составляют части английского права, к праву, создаваемому судебной практикой. Хотя адвокат и может при слушании какого-нибудь дела ссылаться для поддержания своей точки зрения на канон папы Григория или декрет императора Адриана, но он встретит мало сочувствия у судьи, если только не докажет, что правило, содержащееся в приведенной им цитате, уже применялось английскими судами; если же его противник сумеет привести решение какого-либо английского суда, несовместимое с его цитатой, то последняя потеряет всякую силу.

3. Право справедливости (equity) – третий из источников судебной практики, требует несколько более подробного рассмотрения, так как его положение своеобразно и интересно, как уже указывалось ранее. Большинство его принципов имеет несомненно судебное происхождение; они. никогда не были воплощены в законе, хотя парламентские акты прямо или молчаливо признавали их существование; широкое применение этих принципов не только восполняло, но также и смягчало нормы судебной практики. Более того, они восполняли практику судей, которые получали свои полномочия от того же монарха, как и сам суд справедливости.

Понять подобное положение можно только рассмотрев историю этого права. Говоря коротко, описанный прежде процесс объединения старых местных обычаев в общее право совершался с помощью документа, который назывался приказом (writ или breve) или, для того, чтобы отличить его от многих других приказов, подлинным приказом (breve originate). Когда судьи приходили к выводу, что из множества отдельных обычаев можно вывести общую норму права, они объявили, что королевская канцелярия даст за определенную плату приказ, который обяжет лицо, подозреваемое в нарушении этой нормы, явиться в Вестминстер. В течение двенадцатого и тринадцатого веков было выпущено весьма значительное число подобных приказов; они представляют собой в сущности косвенную, но очень авторитетную сводку общего права. Небольшой трактат, приписываемый Гленвилю (Glanville), знаменитому юстициарию короля Генриха II, и представляющий собой самый ранний сборник общего права, целиком посвящен комментированию этих приказов. Гленвиль жил во второй половине двенадцатого века. Труд Бректона, писавшего приблизительно в середине тринадцатого века, также полон сведениями о них; он, в частности, показывает, как время от времени выпускались новые приказы для приспособления права к изменившимся обстоятельствам. Он сообщает имена судей, которые действительно или только предположительно составили новые приказы. Таким образом, регистр приказов (Registrum Brevium), хотя и не получил силы закона, но представлял собой собрание исковых формул постоянно разраставшихся. Лицо, потерпевшее от нарушения общего права, могло получить такой приказ у короля, именем которого он давался. Этот «регистр» представлял собой энциклопедию общего права.

К концу тринадцатого века изобретательность судей начала, очевидно, иссякать. От них исходило теперь мало новых приказов, и если лорд-канцлер, как глава королевской канцелярии, решался выпускать такие приказы по собственной инициативе, то судьи, получавшие их, тотчас «отменяли» их, т. е. отказывались их применять. Все великие институты имеют свою эпоху расцвета и эпоху упадка; возможно, что поколение великих судей, начиная с Гленвиля и кончая Бректоном. формулировавших общее право в двенадцатом и тринадцатом веках, имело в четырнадцатом и пятнадцатом веках более робких преемников. Но более вероятно, как уже указывалось, что рост правительственной машины лишил судей, первоначально входивших в состав личной королевской свиты[10], непосредственного общения с королем и отодвинул их в отдаленные канцелярии, где они уже не могли лично обращаться к королю для совещания по возникавшим вопросам, но должны были сами нести ответственность за меры, принятые ими по собственному почину. В обширной и слабо администрируемой Византийской империи такое положение часто вело к вторжению должностных лиц в сферу верховной власти. В Англии, где это было невозможно вследствие большей силы королевской администрации, сложившиеся условия сделали судей нерешительными и консервативными. Во всяком случае несомненно, что к концу тринадцатого века начали раздаваться жалобы, что источники королевского правосудия иссякают. Возникший тогда парламент учел эти жалобы во втором Вестминстерском статуте 1285 г. Парламент, очевидно, чувствовал, что апеллировать к судьям бесполезно, поэтому он повелел лорду-канцлеру, как хранителю регистра приказов, расширить круг действия общего права путем выпуска в. аналогичных случаях новых приказов, подобных прежним, для того, чтобы иметь возможность удовлетворить потребности, возникшие из новых условий.

Этот знаменитый акт не остался безрезультатным; в конечном итоге во исполнение его, сборники, содержавшие судебные решения, были дополнены целым рядом новых исковых формул, известных под именем исков по делу («actions on the case»). Но развитие права снова перестало идти в ногу с потребностями времени. Мы видим, что к концу четырнадцатого века лорд-канцлер уже не довольствуется теми возможностями, которые содержались в статуте 1285 г., и начинает оказывать непосредственную поддержку истцам, которые жаловались на «дефектность юстиции», т. е. на то, что их обиды не предусмотрены общим правом. Это объяснялось не только тем, что общее право не признавало их вообще в качестве обиды, но также и тем, что суды, применявшие общее право (особенно суды разъездные), были терроризированы буйной знатью или вводились в заблуждение бесчестными ходатаями по делам; в конце четырнадцатого века мы уже приближаемся к беспокойной эпохе войн Белой и Алой роз. Тем не менее неэластичность общего права была все же признана.

Снова не опираясь ни на какой формальный акт, истцы вместо того, чтобы ходатайствовать о новых приказах на основании статута 1285 г., усвоили обыкновение обращаться к лорду-канцлеру с неформальными петициями или «биллями», в которых просили его «ради бога и из милосердия» призвать к себе лицо, обвиняемое просителем в причинении ему ущерба, опросить его и милостиво найти способ для возмещения просителю ущерба, которого не дает общее право.

После того, как смуты пятнадцатого века были прекращены сильной рукой монархии Тюдоров, новая юрисдикция лордов-канцлеров ограничивалась тем, что она восполняла пробелы в общем праве. Право «справедливости», как его стали теперь называть, приняло характер дополнения к общему праву. Оно восполняло его пробелы, наказывало злоупотребления лиц, опиравшихся на общее право с мошенническими целями или для притеснения кого-нибудь; фактически, хотя и с осторожностью, оно становилось в позицию соперника судов, применявших общее право, так как давало лучшие средства защиты, чем общее право, даже в тех случаях, когда последнее содержало постановление, направленное на удовлетворение потерпевшего. В качестве примера первой функции укажем на то, что канцлерский суд, который рано присвоил себе исключительную юрисдикцию в делах о доверительной собственности («uses» или «trusts»), т. е. по таким сделкам, в силу которых одно лицо обязалось действовать в качестве собственника имущества с тем, чтобы добросовестно им управлять в интересах другого лица или лиц.

Вся эта важная отрасль права порождена правом справедливости, так как суды общего права отказывались давать принудительную силу подобным сделкам, считая их (не без основания) противоречащими духу общего права. В качестве примера второй функции отметим совокупность доктрин, созданных лордами-канцлерами по вопросу о выкупе заложенной недвижимости. Эти дела возникли тотчас же после того, как закон отменил доктрину церкви о процентах, в результате чего отдача денег под залог и получение процентов стала законной сделкой. Наглядный пример третьей функции дает рано развившаяся практика предоставления лордом-канцлером права требовать по выбору исполнения в натуре (specific performance) вместо возмещения убытков, предоставляемого общим правом при нарушении некоторых видов договоров. Например, А заключает сделку на продажу Б участка земли за тысячу марок, затем, найдя другое лицо, готовое дать за эту землю тысячу двести марок, А нарушает сделку с Б. Если Б привлечет к суду общего права, он получит лишь возмещение за нарушение сделки. Но Б желает получить землю, а не возмещение. Поэтому он предпочтет петицию о справедливости (bill of equity), и канцлер даст распоряжение А передать землю Б под страхом заключения в тюрьму в случае отказа.

Одно из самых существенных различий между канцлерским судом справедливости и судами общего права заключалось в вопросах судопроизводства. В соответствии со своим строгим консерватизмом в вопросе «о приказах» суды общего права выработали за три или четыре века своей истории очень мало гибкий и строго формальный способ разбора дел. В сущности он сводился к пользованию присяжными Для решения вопросов факта. В середине века присяжные были невежественны и не слишком сообразительны; для того, чтобы они могли хорошо выполнить свою задачу, спорные вопросы должны были быть поставлены так узко, чтобы на них можно было ответить простыми «да» или «нет». Для этой цели между сторонами происходил до слушания дела (trial) полный формальный обмен состязательными бумагами (pleadings). Неспособность присяжных отличить добросовестных свидетелей от нечестных повела при решении дел на основании общего права к исключению из числа свидетелей всех лиц, которые были заинтересованы в данном деле, т. е. могли в зависимости от решения суда что-нибудь потерять или выиграть. Ясно, что самыми заинтересованными лицами были стороны в деле; поэтому существовало жесткое правило, согласно которому стороны в деле, подлежавшем решению, на основании общего права, не могли давать свидетельских показаний. К несчастью, это правило, какие бы благие цели оно ни преследовало, нередко приводило к исключению свидетельских показаний всех тех лиц, которые вообще что-нибудь знали об обстоятельствах дела.

Лорд-канцлер пренебрегал всеми этими тщательно разработанными правилами и отправлял правосудие без присяжных. Когда лорд-канцлер считал, что истец обосновал свой иск достаточно для того, чтобы получить присуждение, если другая сторона не выставит обоснованных возражений (prima facie case), он, вместо того, чтобы дать распоряжение о приобретении истцом соответствующего приказа с риском для него получить отказ по иску в случае, если бы он избрал ненадлежащую форму приказа, выдавал не «первоначальный приказ», но простой вызов в суд обвиняемого. В этом вызове он предлагал последнему явиться в суд лорда-канцлера в такой-то день собственнолично, под страхом штрафа (sub poena) в определенной сумме, для ответа по делу «здесь содержащемуся», т. е. изложенному в петиции или билле, на оборотной стороне копии которого был помещен вызов в суд или sub poena. Когда во исполнение такого вызова обвиняемый представал перед судом, то канцлер, обычно духовное лицо высокого сана, хорошо знакомое с религиозными обрядами, подвергало его под присягой тщательному допросу. Затем, вместо того, чтобы просто произнести «виновен» или «не виновен», как сделали бы присяжные, он отдавал приказ о том, чтобы соответствующая сторона совершила определенное действие или воздержалась от какого-либо действия (как, например, проверка отчетности, рассмотрение документов, аннулирование договоров, отказ от осуществления процессуальных прав и т. п.) с целью восстановления справедливости. Этот процесс был, конечно, гораздо более гибок и более отвечал обстоятельствам дела, чем точно установленное удовлетворение, даваемое судами общего права. Последние в это время фактически ограничивались тем, что приказывали шерифу ввести во владение недвижимостью, выигравшего дело истца или обратить часть собственности проигравшего ответчика в деньги для возмещения ущерба.

Неудивительно, что суд лорда-канцлера приобрел в долгое царствование королевы Елизаветы большую популярность и что в царствование короля Якова I, когда соперничество судов общего с этим судом права вызвало острую борьбу между ними, король, следуя предложению своего советника по правовым делам сэра Френсиса Бекона, будущего канцлера, установил посредством торжественного указа, что в тех случаях, когда нормы общего права и права справедливости оказываются в противоречии друг с другом, то последние имеют преимущество. Этот принцип был формально подтвержден новейшим законодательством, положившим конец недопустимому соперничеству судов путем слияния прежде независимых судов общего права с судом права справедливости и с другими юрисдикциями, вносившими разнобой, и превратил их в единую обширную и всеобъемлющую судебную систему. Каждый судья мог по выбору применять общее право, право справедливости и другие системы в соответствии с характером дела. Тем не менее, как мы увидим ниже, соперничавшие между собой юрисдикции общего права и права справедливости оставили разнородные и глубокие следы в английском судебном процессе и в английских концепциях права.

Эту главу нельзя закончить без краткого ответа на вопрос, который, естественно, напрашивается у всякого проницательного читателя. Были ли сменявшие друг друга канцлеры при осуществлении ими своей функции вершителей права справедливости предоставлены целиком собственному убеждению в том, что требуется справедливостью в каждом данном деле, или они опирались на какое-либо учение или практику? Ответ, вероятно, должен гласить, что фактически имело место как то, так и другое. Уже то обстоятельство, что в ранней стадии юрисдикции лорда-канцлера к ней обращались в поисках «благосклонности» или «милосердия», т. е. опираясь на принцип, сохранивший практическое значение до наших дней, доказывает, что шутка Селдена (Selden) «Справедливость – жуликоватая вещь, ведь она меняется как длина ноги лордов-канцлеров» – содержала некоторую долю истины даже еще в семнадцатом веке. Едва ли можно сомневаться в том, что лорды-канцлеры заимствовали некоторые положения из римского права и некоторые положения из канонического права. Твердо установившийся принцип, что суд справедливости является «судом совести» так же точно оказал свое действие. Однако, моя точка зрения, хотя ее и невозможно точно доказать, сводится к тому, что лордь-канцлеры, устанавливая некоторые из своих норм (например, ту, что заложенная недвижимость всегда может быть выкуплена), опирались на навыки «доброго гражданина», т. е. истинно честного и добросовестного человека. В таком случае становится понятным утверждение права справедливости, что оно опирается на «совесть».

К концу XVII века нормы, выработанные первыми лордами-канцлерами, образовали законченную правовую систему.

Регулярное публикование отчетов суда лорда-канцлера побудило суды справедливости фактически признать теорию судебного прецедента, заимствованную ими у их соперников, судов общего права. Но суды справедливости нового времени постоянно требовали права применять принципы справедливости к новым условиям, подобно тому, как общее право никогда не допускало, что в нем могут быть какие-нибудь пробелы. Очевидно, что пока общее право и право справедливости применялось разными судьями, всегда была возможность соперничества между ними. Теперь, к счастью, как мы увидим ниже, каждый судья может пользоваться нормами общего права и права справедливости и применяет их совместно.

Глава III

Источники английского права (Продолжение)

2. Закон (статуты)

В отличие от судебного решения, закон (статут) есть формальное постановление относительно какого-нибудь правила поведения, подлежащего в будущем соблюдению со стороны тех лиц, к которым оно обращено. Закон требует точной формулировки. В сравнительно редких случаях он стремится установить уже существующее право, но даже и тут часто весьма сомнительно, чтобы творцы законов сами думали, что они устанавливают уже существующее право. В подавляющем большинстве законов не делается попытки скрыть то обстоятельство, что лицо или учреждение, выпускающее закон, откровенно предписывает новые правила поведения. Закон (за исключением очень редких случаев) не пытается, подобно судебному решению, разрешить уже возникший спор или возложить наказание за уже совершенный проступок. Когда это случается, то говорят, что закон действует ex post facto, и такие законы обычно считаются несправедливыми. Этот взгляд представляет убедительное доказательство того бессознательного убеждения, что основной целью закона (статута) является не установление существующего права, но изменение его.

Введение новых законов представляет собой, как мы сказали, в согласии со всеми историками права, более современный процесс, чем создание права обычаем или судебной практикой.

В Англии дело обстояло, конечно, именно так. Еще столетия до того, как сильные англо-нормандские короли начали издавать свои «ассизы» или ордонансы (фактически древнейший вид закона в Англии), в судебных собраниях мудрые мужи или старцы «вершили приговоры», которые были предшественниками позднейших решений королевских судей в разъезде. До учреждения парламента в XIII веке издание законов происходило редко, но и после этого парламент еще в течение ряда веков принимал немного новых законов. Даже теперь, несмотря на лихорадочную деятельность парламента, ежегодный итог его законодательной деятельности составляет обычно по объему не более одной шестой судебных отчетов, содержащих решения судей за тот же период, причем весьма вероятно, что эти отчеты содержат не более одной десятой всех решений, вынесенных даже судьями высших инстанций. Однако надо заметить, что годовые выпуски парламентских актов содержат лишь публичные акты, т. е. такие, которые относятся к обществу в целом, тогда как частные акты, относящиеся к местным или частным делам, могут быть получены на королевском печатном дворе только по специальной заявке. Несмотря на эти обстоятельства и несмотря на растянутость и запутанность многих парламентских актов, можно с достаточным основанием утверждать, что право, основанное на законе, менее обширно, меньше по объему, если учесть важность разрешаемых им задач, чем право, основанное на судебной практике.

С этим тесно связано кардинальное различие в толковании судебных решений и законов. Человек, изучающий английскую судебную практику, редко обнаружит в судебных решениях, составляющих основу права, творимого судами, какой-либо принцип, выраженный в ясных и простых терминах. Впрочем, это представляет скорее национальную особенность, чем черту, характерную для всякой судебной практики. В некоторых странах судьи постоянно предпосылают своим решениям изложение тех норм или принципов, которые они, по их мнению, применили; нередко указывалось, что английские судьи должны были бы делать то же самое, но фактически они этого не делают. Вследствие этого адвокат, ссылающийся на отчет о каком-нибудь решенном деле в виде аргумента в пользу своего клиента, должен найти принцип, лежащий в основе вынесенного решения, или, как его называют – ratio decidendi. Это требует сложного процесса, который едва ли можно описать во всех подробностях, но который должен охватывать, как говорилось раньше, множество соображений, например, относящихся к обстоятельствам дела, к аргументам, выдвинутым представителями обеих сторон, к состоянию права в тот момент, когда было вынесено решение и т. д. Надо в особенности запомнить, что ratio decidendi каждого данного случая может быть выражено в решениях двух, трех и более судей, причем подчас растянутых решениях, которые дают разные обоснования одного и того же вывода.

Совершенно другая задача, по крайней мере в теории, стоит перед интерпретатором закона. Он должен применить не ratio decidendi, a litera legis, т. е. он должен руководствоваться точными выражениями закона. И если только в законе нет ясных указаний на то, что употребленные в нем термины имеют специальное или техническое значение, то он обязан толковать их в их обычном или словарном значении. Поэтому, в то время, как интерпретация судебной практики едва ли может быть произведена кем-нибудь кроме опытных юристов, предполагается, что смысл закона может быть понят каждым образованным человеком. На этом предположении основывается в значительной степени требование кодификации, т. е. подведения общего итога существующего права в форме закона или законов.

Однако, такое требование правильно только до известной степени. Оно может быть правильно в отношении законов в форме королевских указов (современных преемников прежних ассиз, ордонансов, повелений и других видов королевского или «верховного» законодательства) и постановлений муниципалитетов и корпораций, которые обычно составляются опытными специалистами, принимаются в спокойной обстановке и относятся к очень ограниченному кругу предметов.

Но то же требование редко применимо к самой существенной части законов, т. е. к парламентским актам, которые касаются множества спорных вопросов и должны в качестве «билля» или законопроекта испытать на себе поединок нескольких сотен законодателей, из которых каждый стремится; внести в закон свое усовершенствование или критическое замечание. Из этих законодателей немногие обладают в какой-то мере способностью понимать логическую связь одной части мероприятия с другой частью и сколько-нибудь знакомы с той правовой системой, составной частью которой должен стать этот будущий закон. Надо ли удивляться тому, что законы нередко принимаются парламентом в таких условиях, что они тотчас же создают проблемы, требующие толкования, и вызывают споры, относящиеся к их содержанию. Подобные споры могут быть решены (в первую очередь по крайней мере) только судьями в судах; именно судьям приходится принимать на себя задачу толкования смысла статьи, которая, как оказывается уже из самого факта спора, может иметь по меньшей мере два толкования. Поэтому неудивительно, что судьи в своем толковании законов, бывают иногда принуждены уклоняться от строгого правила litera legis или прибегать к методам, выходящим за пределы словарного объяснения термина для того, чтобы установить, что же в действительности означает буква закона. Много столетий тому назад выдающийся авторитет в области права нашел, что ключ к толкованию законов заключается в изучении «старого права, существовавшего при нем зла и способа его устранения», т. е. в исследовании того, что делало прежнее право неудовлетворительным, и в разборе метода, которым новый закон хотел устранить это несовершенство. Ценное руководство для выполнения этих задач можно часто найти во вступительных или объяснительных частях законов, которые предпосылаются их «оперативным» частям. Но в новейшем законодательстве такие объяснительные части встречаются редко, а при чтении некоторых старых законов с трудом можно отделаться от впечатления, что они имеют целью ввести в заблуждение. Таким образом, судьям приходится опираться на собственное суждение об общих задачах данного закона, исходя из его содержания в целом и подчиняя частные утверждения общим задачам, так что получается скорее логическое, чем буквальное толкование. Однако при этом судьям запрещается на основании правила, которое кажется произвольным, но в сущности очень разумно, входить в рассмотрение тех относящихся к закону опоров, которые имели место в законодательном учреждении, а также учитывать какие-либо публичные или частные высказывания его создателей относительно целей, которые преследует это законодательное мероприятие. Кроме того, возникли и другие, второстепенные правила толкования, например, такое правило, что если две статьи закона друг другу противоречат, то преимущество имеет последняя из двух и что смысл общего постановления должен толковаться ограничительно применительно к смыслу специального постановления того же закона, относящегося к тому же роду предметов.

Таким образом, если закон, относящийся к перевозке молочных продуктов в жаркую погоду, запрещает перевозку яиц при температуре выше 65°, молока при температуре выше 70° и масла при температуре выше 75°, а затем запрещает перевозку каких бы то ни было других продуктов в случае, если градусник показывает больше 80°, то последнее общее постановление не препятствует перевозке угля или хотя бы скаковых лошадей при температуре свыше 80°. Это правило толкования известно под названием правила ejusdem generis и относится к толкованию не одних только законов.

Не только среди широкой публики, но и среди юристов принято считать «закон» (statute) и «парламентский акт» равнозначущими терминами. Однако, это совершенно неправильно. Все парламентские акты являются законами, но не все законы являются парламентскими актами, хотя последние представляют собой, конечно, наиболее важную часть законов.

Сверх того, в Англии парламентские акты отличаются от всех других видов законов одной важной особенностью. Их законность, в отличие от их толкования, не может даже обсуждаться в судебном заседании. В первый период существования парламента дело обстояло иначе и позиции парламента по сравнению с позициями других советов короны не были так бесспорны. Но еще до конца шестнадцатого века было признано, что парламентский акт представляет собой самое авторитетное воплощение английского права, имеющее преимущество перед королевскими указами и самыми торжественными решениями высших судебных инстанций. После того как Англия перестала быть островным государством и стала центром мировой империи, было принято считать, что акты парламента в Вестминстере представляют собой высшее право для всей империи. И хотя недавние события изменили эту точку зрения, поскольку дело касается заморских доминионов, тем не менее она остается в силе в отношении Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, поскольку иное не оговорено в самом парламентском акте. Эта особенность выражена в правовой формуле, гласящей, что поскольку дело касается Англии, парламентский акт не может быть признан ultra vires.

Но этот принцип не относится к другим видам права, основанным на законе, и о них мы должны теперь сказать несколько слов.

Из них самыми существенными являются королевские указы, Order in Council, т. е. указы, которые в принципе должны быть даны королем по совещании с Тайным советом, представляющим собой целое учреждение, которое имеет длинную историю, но давно перестало собираться для обсуждения дел. В действительности, королевский указ создается кем-нибудь из королевских министров или под его руководством и докладывается на совещании двух или трех тайных советников, созванном согласно принятым правилам, обычно в присутствии короля, который разрешает его внести в протоколы совета. Указанная процедура отражает поразительный рост влияния министров; вся та огромная власть, которую раньше осуществлял король по совещании со своими самыми близкими советниками, предоставлена теперь на волю одного из его подданных. Объясняется это, конечно, тем, что министр, отвечающий за указ, является не только членом небольшой коллегии, т. е. министерства, которому страна при посредстве избранных его представителей доверила управление государством, но что, кроме того, он действует в подавляющем большинстве случаев по полномочию, которое специально предоставлено ему парламентским актом. Это выражено, хотя и несколько неуклюже, в названии «Королевский указ в совете, основанный на законе», как именуются подобные указы при их опубликовании.

Такое же положение занимают другие распоряжения или правила, издаваемые министрами в качестве руководителей ведомств от собственного имени или судьями Высокого суда. Лишь очень редко указы даются самим королем на основе так называемых королевских прерогатив, т. е. того, что сохранилось от его некогда почти неограниченной власти после ограничений, которым она подверглась в течение долгой конституционной истории Англии со стороны парламента и общего права.

Эти распоряжения и правила содействуют теперь больше чем парламентские акты, во всяком случае по объему, ежегодному расширению сферы законодательства. Они отражают значительное усиление исполнительной власти в противовес власти парламента. Предохранительная мера от них заключается в том, что каждый судья как высших, так и низших инстанций, которому надлежит их применять, может признать их ultra vires, т. е. считать, что они не соответствуют парламентскому акту, королевской прерогативе или какому-либо другому полномочию, дающему право на их издание. Если он считает это нужным, то может, не требуя отмены распоряжения или правила, просто игнорировать его существование и отказываться его применять к рассматриваемым им делам. После этого все остальные судьи равного с ним и низшего ранга[11] будут придерживаться того же, согласно ранее объясненному учению о судебном прецеденте, и такое распоряжение или правило станет мертвой буквой, если только и пока оно не будет восстановлено решением суда высшей инстанции, который может отменить решение своего предшественника. Подобная судьба постигла даже один королевский указ, данный во время войны на основании широких полномочий, предоставленных тогда исполнительной власти законами об обороне королевства (Defence of the Realm Acts), Излишне говорить, что статуты, создаваемые низшими властями, как например муниципальными корпорациями и железнодорожными обществами (и называемые by laws), также могут быть признаны ultra vires. В случаях, когда дело идет об этих низших властях, суды не ограничивают своего вмешательства одними указаниями на то, что постановление выходит за пределы полномочий, предоставленных выпустившему его органу власти. Чтобы отвергнуть такой статут, судьям достаточно признать его «нецелесообразность». Так, когда муниципальный совет одного города, осуществляя свое «право издавать постановления, которые он сочтет нужным для введения доброго порядка и хорошего управления городом», издал постановление, по которому никто, кроме лиц, входящих в состав королевских военных сил и действующих по полученному им приказу, не мог давать сигналы или играть на каком бы то ни было музыкальном инструменте на улицах города в воскресные дни, Высокий суд отказался применять это постановление, которое вследствие того прекратило действие.

Право, основанное на законе, имеет еще одну характерную особенность, о которой надо упомянуть. Судебные решения с течением времени и о изменением обстоятельств могут становиться устаревшими. Тогда суды перестают относиться к ним, как к прецедентам, и они перестают составлять часть права. Не всегда легко точно установить, когда такое решение устарело, но сам принцип ясен. Он выражен в формуле: cessante ratione cessat et lex ipsa, хотя в данном случае неправильно употреблен термин «lex», означающий первоначально закон, а здесь относящийся к судебным решениям.

Ясно, что эта формула не приложима к законам. Они являются «вечными», т. е. подлежат применению судами до их формальной отмены или до истечения установленного в них срока действия за исключением случая, когда они признаются ultra vires. Иной образ действия означал бы, что суд колеблет авторитет законодательной власти, принявшей эти законы, чего в отношении актов парламента суд во всяком случае не вправе делать. Однако, это дает не всегда положительный результат. Хорошо известно, что лица, поддерживавшие какой-нибудь непопулярный закон, легко примирились бы с его нарушением, но в случае если бы было внесено предложение об его отмене, они объединились бы и приложили бы все усилия для предотвращения такой отмены. Вследствие этого предпочитают идти на компромисс. Закон не отменяется, но он не применяется или применяется только в редких случаях. Такое положение вещей неудовлетворительно, так как оно уменьшает уважение к закону и открывает возможность к произвольному с ним обращению.

Так как широкая публика иногда старается ознакомиться с законами и в то же время редко или даже никогда не пользуется судебными решениями, то нам надо сказать несколько слов о названиях, присваиваемых законам.

Парламентские акты назывались первоначально по местам, где они были приняты. Так у нас имеются статуты Мертона (1235 г.), Мальборо (1267 г.), Винчестера (1285 г.) и Глочестера (1278 г.). Но с тех пор, как парламент избрал своим постоянным местопребыванием Вестминстер, этот метод стал невозможен. В течение недолгого времени пользовались приемом, заимствованным у папских булл, и называли статуты по первым двум словам их текста. Так названы знаменитые акт De Donis (который ввел заповедные имения – «entails») и акт Quia Emptores (разрешивший отчуждение недвижимости). К концу тринадцатого века был введен новый способ обозначения актов, сохранявшийся в течение пяти веков. Каждый акт парламента обозначался как глава всей совокупности законов, принятых парламентом в данной сессии, а эта последняя определялась годом царствования короля, созвавшего данную сессию. Однако, нередко сессия парламента распространялась и на начало следующего года того же царствования. Поэтому приходилось упоминать два года царствования, и все обозначение принимало следующий вид:

3-й и 4-й год царствования Эдуарда VII; глава 8;

29-й и 30-й год царствования Виктории; глава 39 и т. я.

Возможно, что в пятнадцатом и шестнадцатом веках годы восшествия на престол королей и окончания их царствований лучше запоминались народом, чем календарные даты, хотя, если судить по опубликованной переписке, то можно думать, что обычно события датировались по святцам. Во всяком случае после реформы лорда Честерфильда (Chesterfield) и введения нового календаря, народ все более привыкал пользоваться календарными датами. В то же время продолжительность царствования Георга III и возрастающее количество парламентских актов делали обозначение по годам царствования все более затруднительным. Пока юристы все еще продолжали биться со средневековой формой обозначения законов, старое порочное правило, по которому все законы, принятые на какой-нибудь сессии, относились к первому ее дню, было в 1793 г. отменено. В конце концов, когда царствование королевы Виктории стало соперничать по продолжительности с царствованием ее деда, законодатели начали вносить в свои акты так называемые «короткие заглавия», т. е. краткие наименования их, которые должны были дать лицам непосвященным некоторое представление о затрагиваемых ими предметах и о дате их введения. Таково, например, заглавие «Акт о предупреждении подкупов 1854 г.». Эта практика, распространявшаяся все шире в течение сорока лет, получила официальное признание в 1889 г.; в 1896 г. была сделана попытка применить ее задним числом к тем из старых парламентских актов, которые еще сохранили силу и имели практическое значение. Человеку без юридического образования покажется трудным или даже невозможным изучение судебных решений в их первоначальной форме вследствие обилия в них технических выражений, но он не встретит больших затруднений при ознакомлении с каким-либо нужным ему законом в ежегодно публикуемых томах парламентских актов, которые можно найти почти во всех сколько-нибудь значительных общественных библиотеках. Конечно, надо помнить, что за исключением некоторых, сравнительно редких случаев, как, например, Акты об армии и Акты об управлении Индией, нельзя рассчитывать найти все законоположения, относящиеся к данному предмету, в одном едином парламентском акте. Большинство сколько-нибудь существенных парламентских актов от времени до времени изменялось последующими актами; лишь в сравнительно редких случаях разнообразные акты, относящиеся к одному предмету, объединены в едином исчерпывающем законе. С другой стороны, всегда возникает вопрос, на сколько можно полагаться на один закон, не считаясь с судебной практикой в данном деле.

Часть вторая

Судоустройство и судопроизводство

Глава IV

Английские суды

На низших ступенях развития цивилизации нет никаких признаков специализации функций. Функции, которые, как нам кажется, совершенно различны по характеру и требуют для своего осуществления специального опыта, выполняются без различия одним и тем же лицом, которое даже не понимает, что для правильного выполнения каждой из них требуются разные свойства ума и различного рода опыт.

Несомненно, что сказанное относится к тому виду должностных лиц, которые впоследствии превратились в судей современных судов. Те ministri regis, которые во второй половине двенадцатого века совершали объезд своего округа, вряд ли напоминают чем-нибудь своих сегодняшних преемников за исключением того, что те и другие – королевские должностные лица. Первоначально ministri regis вероятно были сборщиками налогов; но вообще на их обязанности было следить за интересами короны во всех отношениях, включая управление королевскими поместьями, осуществлять надзор за местными властями, производить расследования нарушений феодальных привилегий и, в особенности, дознания по всем тем многочисленным происшествиям, которые давали основание для притязаний короны на штраф, конфискацию, побор или другой вид дохода.

Постепенно, однако, из большой вероятно корпорации чиновников выделилась небольшая группа лиц, специальная задача которых заключалась в «слушании тяжб», т. е. в разрешении спорных вопросов, вытекавших из многочисленных притязаний короны. В обществе автократически управляемом, подобно какой-либо из древних восточных монархий, такие притязания принимали бы просто характер требований, на которые ответом могло быть только согласие или, в случае отказа, наказание. Но замечательно, что в Англии даже могущественные англо-нормандские короли никогда не претендовали на такого рода неограниченную власть, но пытались оправдать все свои требования ссылками на право, обосновывавшее их притязания. Нет сомнения, что в некоторых случаях попытка опереться на право делалась только из соображения благовидности, а в других представляла собой крючкотворство или игру словами. Но даже в этих случаях молчаливое признание необходимости правового обоснования было ценным фактом в деле постепенного прогресса.

Таким образом, самый древний и, может быть, наиболее важный вид споров, который разрешался королевскими чиновниками, стал называться «тяжбами короны» (Pleas of the Crown). Это ныне представляет собой техническое определение самой важной группы судебных дел, называемой нами «уголовными» делами. Сущность их в том, что корона предъявляет иск о наложении наказания или кары на обвиненного за нарушение права, которое им предположительно совершено.

Для того, чтобы процесс такого рода мог быть проведен с научной точки зрения правильно и точно, надо совершить четыре самостоятельных действия. Во-первых, должно быть определенное обвинение со стороны лица, которое, по его заявлению, знает о совершении преступления. Затем должна быть проведена проверка фактов. После этого должно быть авторитетное заявление о норме, предположительно нарушенной преступником. Наконец, если совершение преступного деяния доказано, должно последовать осуждение и наказание. В примитивном суде, основанном на отмщении, также проводятся эти четыре меры, но они проводятся все сразу одним и тем же лицом. Мститель является обвинителем, свидетелем, судьей и исполнителем приговора. Сущность цивилизованной юстиции заключается в том, что эти меры проводятся раздельно во времени и разными лицами; важная стадия в истории цивилизации наступает тогда, когда общество выделяет некоторых лиц и подготавливает их для выполнения серьезной функции решения спорных дел. В ранние эпохи такой выбор судей осуществлялся разными способами. Только в XII и XIII веках энергичные меры таких королей как Генрих I и Генрих II создали королевским судьям выдающееся и устойчивое положение, которое в конце концов вылилось в монопольное право короны на осуществление юстиции. Начиная с конца тринадцатого века, в Англии никогда ни один суд не учреждался помимо королевской власти. Попытка совершить это вероятно рассматривалась бы как государственное преступление. Но только что приведенный очерк о происхождении английской уголовной юстиции неизбежно возбуждает один важный вопрос – не привело ли такое происхождение юстиции к совпадению в лице короны несовместимых функций обвинителя и судьи? Одно из основных начал суда гласит, что никто не может быть судьей в собственном деле.

Несомненно, что английская уголовная юстиция не скоро освободилась от порока, на который указывает это критическое замечание. Вероятно, первоначально сообщение, на котором основывалось уголовное обвинение, получалось от случайных «осведомителей», которые передавали его шерифу, а тот предъявлял его корпорации присяжных обвинителей (indictors), которых король Генрих II в своих Кларендонских ордонансах или «Ассизах» 1166 г. сделал обычными обвинителями во всех серьезных уголовных делах. Они были тем, что в новое время называлось «большим жюри». Но о последовавшим вскоре сокращением функций шерифа, король почувствовал необходимость в назначении должностных лиц, формально облеченных обязанностью преследовать за преступления. Таким образом, корона действительно стала осуществлять функции как обвинителя, так и судьи. Такой порядок несомненно в течение длинного ряда веков склонял весы правосудия против обвиняемого. Вероятно самым лучшим противодействием этому злу служило то обстоятельство, что большое число уголовных преследований всегда в основном велось и теперь ведется стороной, непосредственно потерпевшей ущерб от предполагаемого преступного действия, хотя процесс обязательно ведется от имени короны. Более поздняя и более серьезная гарантия заключалась в полной независимости положения английских судей, гарантированных им знаменитой статьей закона о престолонаследии 1700 г. (Act of settlement 1700), которая предписывает, чтобы полномочия судей сохраняли силу quamdiu se bene gesserint и чтобы их оклады были «установлены и утверждены». Это предписание освобождает судей от страха перед увольнением или сокращением оклада в случае, если они не угодят королю или влиятельным министрам. Многочисленные другие усовершенствования в осуществлении уголовной юстиции, которые будут отмечены в соответствующем месте, привели в конце концов к тому, что в уголовном суде обвинение стало показывать образец терпения и снисходительности, которые не наблюдаются у истца в гражданском деле.

Гражданская юстиция отличается от уголовной, и сущность ее заключается в том, что, как раньше указывалось, «тяжба» или спорное дело ведется не между короной и ее подданным, но между двумя подданными короны. В существе своем гражданская юстиция гораздо древнее уголовной. Еще задолго до того, как государство, в лице короля или иного правителя, взялось за дело юстиции, в Англии, как и в других странах, были приняты первые меры к преодолению первобытной юстиции посредством мести и взамен последней введено было мирное разрешение споров. Всякая попытка нарушить общественную жизнь вела неизбежно к созыву судебного собрания (moot), на котором произносились речи и принимались решения. «Англо-саксонская правда» показывает, что на этих собраниях уговаривали людей, у которых возникли споры, приостановить вражду (stay the feud) и разрешить спор при помощи установленных методов примитивной юстиции, т. е. очистительной клятвой и ордалиями или же согласием на замену кровной мести выкупом, выплачиваемым скотом. Когда англо-нормандские короли появились в Англии, то эти методы существовали уже там, и короли, не имея в виду им противодействовать и первоначально воздерживаясь от введения каких-либо конкурирующих с ними институтов, принимали меры лишь к тому, чтобы эти по существу частные процессы велись так, как они велись раньше. Но если имеются соответствующие материалы, то даже самые примитивные умы способны сделать сравнение. Повидимому, англичане двенадцатого и тринадцатого веков, сравнивая медленно действующие и отсталые приемы местных собраний с действенными методами королевской процедуры с ее опытными судьями и с новой системой присяжных, делали неблагоприятные для первых выводы. Таким образом, они постепенно начали представлять свои дела на рассмотрение королевских судей при их разъездах и просили о разрешении этих дел с помощью новой процедуры. Первоначально королевские судьи может быть относились к таким обращениям неблагоприятно, так как это увеличивало их работу. Но вскоре их отношение к ним изменилось, вследствие тех преимуществ, которые они давали их властелину и им самим не только в виде роста влияния и опыта, но и в более прозаическом виде разных вознаграждений и выгод. С конца двенадцатого века мы видим, как укрепляется в сознании королевских чиновников твердое решение устранить всех своих соперников в осуществлении правосудия. Таким образом, наряду с «тяжбами короны», важную часть королевской прерогативы на право осуществления юстиции составили тяжбы подданных или «общие тяжбы». Знаменитое постановление Великой хартии о том, что «общие тяжбы не должны следовать за нашей курией, но должны разбираться в каком-нибудь определенном месте», показывает, что ее составители решили превратить прерогативу в публично-правовую обязанность. Таким образом, впервые появилось разделение судов на уголовные и гражданские, функции которых порой несомненно перекрещивались, но в основном разделение их было довольно четким.

Рассмотрим прежде всего суды, осуществляющие уголовную юстицию.

А. Уголовные суды

Одно из самых твердых убеждений старого общего права заключалось в том, что всякое совершенное преступление ограничено пределами графства. Это объясняется тем, что при посредстве системы графств королевское правительство, а с ним, как мы видели, и правосудие соприкасалось непосредственно с массой англичан. Не только судебное разбирательство преступления происходило в том графстве, в котором оно было совершено, но и вся предварительная процедура, именно, составление обвинительного акта, предъявление обвинения подсудимому, взятие его под стражу или освобождение на поруки, наконец, приведение в исполнение приговора в случае, когда подсудимый признается виновным, все это поручалось должностным лицам графства. Таким образом, те «комиссии» или власти, которые уполномочивали королевских судей рассмотреть и решить тяжбы короны или освободить тюрьмы от обвиняемых путем решения их дел, были с самого начала комиссиями графств и остались такими до настоящего времени. Prima facie, преступление подвергается судебному разбирательству в том графстве, в котором оно было совершено, на «ассизах» или заседаниях лиц, уполномоченных решать тяжбы короны. Трижды в год (в очень населенных пунктах четыре раза) объявляется, что в определенный день уполномоченный короля посетит главный город графства для судебного разбирательства обвинений, предъявленных на основе обвинительного акта (indictment), лицам, преданным суду магистрами.

О предварительных мерах, проводимых при предании обвиняемых суду, как и о самой судебной процедуре, мы подробнее будем говорить в одной из последующих глав. Здесь достаточно сказать, что по английскому уголовному праву местом разбирательства любого серьезного преступления против этого права должен быть главный город графства, в котором это преступление было совершено, и разбирать его должен королевский уполномоченный или судья при помощи присяжных графства.

Но такая «замкнутая система», как ее можно назвать, ведет на практике к некоторым неудобствам. Преступники, которые сознательно выбирают для своего жительства пограничный пункт графства, могут причинить властям много хлопот; такой преступник, совершив преступление в одном графстве и узнав, что магистрат этого графства дал приказ об его аресте (варрант), переходит в другое графство, где приказ не может быть осуществлен, потому что юрисдикция подписавшего его магистрата не распространяется на это графство. Для того, чтобы такой приказ мог быть осуществлен, он должен быть подтвержден или контрассигнован одним из магистратов того графства, куда скрылся преступник; но прежде чем это удается сделать, последний может снова переменить графство.

Это было одной из причин, но, конечно, не единственной, почему Лондон превратился к концу восемнадцатого века в излюбленное место пребывания преступников. Лондон находится на границе нескольких графств. Вор, ограбивший лавку ювелира в Стренде, мог в несколько минут скрыться от юрисдикции магистратов Мидльсекса, бежав через Вестминстерский мост в Серри. Прежде чем его обманутым преследователям удалось бы получить подтверждение мидльсекского приказа об аресте в Серри, он мог достичь Кента, а пока разыскивали кентского судью, он снова укрывался, перейдя через Лондонский мост, в Эссексе и т. д. Кроме того, Лондон, как крупнейший в мире порт, был естественно местом пребывания большого количества иностранных моряков и торговцев, многие из которых разыскивались из-за преступлений, совершенных в открытом море. Но открытое море не входит в состав ни одного графства. Единственный способ предать подобных лиц суду заключался в том, чтобы прибегнуть к «полезной фикции» как, например, к такой, что Испанское море находится в приходе св. Марии на Корабельном Носу в Чипсайде, в графстве Мидльсекс.

Это были основные причины учреждения на основании закона 1834 г. нового Центрального уголовного суда, помещенного в «Олд Бейлей» или в цитадели Ньюгетской тюрьмы. В теории, этот суд представляет собой любопытное учреждение; в составе его, кроме лорда-канцлера и всех судей Отделения Королевской скамьи Высокого суда, входят церковный судья, именуемый dean of the arches, а также олдермены лондонского Сити, рекордер, городской старшина и судья суда лорд-мэра лондонского Сити. Три последних лица, хотя и должностные лица Сити, назначаются короной для выполнения своих судебных функций и всегда являются опытными юристами. Они рассматривают основную массу многочисленных дел, подсудных этому суду, в то время как более серьезные дела разбираются судьями Отделения Королевской скамьи поочередно. Сессии этого суда в числе двенадцати в год устанавливаются общими приказами (general orders), которые отдаются судьями Высокого суда. Юрисдикция Центрального уголовного суда распространяется на преступления, совершенные на большой и густо населенной территории, охватывающей части четырех графств. Кроме того, в течение восьми месяцев ежегодно его юрисдикция может быть распространена по правительственному приказу (order in council) на остальные части тех же графств и на соседние с ними. В дополнение к этой юрисдикции по месту совершения преступления Центральный уголовный суд может судить за преступления, совершенные в открытом море или вообще где бы то ни было за границей; затем этому суду переданы некоторые исключительные дела особого значения или большой сложности, как, например, дела о нарушении актов о государственной тайне (Official Secrets Acts) и актов о подкупах (Corrupt Practices Acts), а также суд над лицами, обвиняемыми в убийстве при осуществлении военной власти. После сказанного почти излишне прибавлять, что юрисдикция этого суда не ограничена по признаку тяжести преступления; нет таких дел, которые считались бы слишком тяжелыми, чтобы быть ему подсудными. Действительно, недавно было решено, что даже само Отделение Королевской скамьи, к которому мы сейчас обратимся, не пользуется правом дисциплинарного или апелляционного контроля над Центральным уголовным судом.

Положение Отделения Королевской скамьи Высокого суда несколько анормально в сфере уголовной юрисдикции. Прежде всего этот суд составляет часть большого суда гражданской юрисдикции; в качестве такового его состав и функции будут обсуждены позже. Но его члены ведут уголовные дела в ассизных судах; в девяти случаях из десяти они являются как раз теми уполномоченными, которых назначают для осуществления правосудия в разъездах по округам; кроме того, как мы только что видели, Отделение Королевской скамьи выделяет из себя того члена каждой сессии Центрального уголовного суда, которому поручается судопроизводство по наиболее важным делам.

Но, кроме того, Отделение Королевской скамьи унаследовало уголовную юрисдикцию от древнего Суда Королевской скамьи, т. е. от того суда, который был специально связан с личностью короля, после того, как Великая хартия установила, что общие тяжбы будут разбираться в Вестминстере. Он приобрел исключительную власть и право надзора как над всеми судами, осуществлявшими уголовное правосудие именем короля, так и над судами других юрисдикций, в качестве Королевского Совета, близкого королю, так как всякое серьезное преступление считалось нарушающим королевский мир. Обычно он не разбирает уголовных дел, во по требованию короны он ведет торжественное судопроизводство по особенно тяжелым преступлениям, имеющим важное значение, в исключительном составе трех судей и присяжных. Эта процедура, известная под названием «суд у перил» (trail at bar) была в последний раз применена, когда разбиралось дело Роджера Кезмента (Roger Casement), обвиненного в государственной измене во время первой мировой войны.

Отделению Королевской скамьи принадлежит по тем же причинам право издавать так называемые «Прерогативные приказы» (Prerogative Writs), с помощью которых осуществляется надзор короны над низшими судами. Так, если будет признано желательно в интересах правосудия перенесение предстоящего судебного разбирательства из ассизного суда графства, где предположительно было совершено преступление, в другие ассизы, то такое перенесение совершается при помощи приказа certiorari, отдаваемого Отделением Королевской скамьи тому суду, который при обычных условиях должен был бы вести дело. Если суд низшей инстанции не выполнит своей обязанности, то Отделение Королевской скамьи (после предоставления возможности дать объяснения) перешлет ему приказ mandamus, призывающий этот суд к выполнению его долга.

Если суд низшей инстанции выйдет за пределы своей юрисдикции, то он будет введен в свои границы запретительным приказом (Writ of Prohibition), отдаваемым Отделением Королевской скамьи. По особым причинам самый знаменитый из всех «прерогативных приказов», именно приказ Habeas может быть отдан любым судьей или судом, входящим в состав высшего суда. Но нормально этот приказ выдается Отделением Королевской скамьи.

Низшие уголовные суды

Теперь мы должны обратиться к тем судам уголовной юрисдикции, полномочия которых ограничены. Самыми важными из них являются суды четвертных сессий, имеющиеся во всех графствах и в некоторых городах. В графствах они теоретически состоят из всех мировых судей графства, а фактически из того числа судей, которые пожелают присутствовать. Мировые судьи (обычно называемые «магистратами»), мужчины и женщины, назначаются короной «доколе ей угодно» для выполнения многочисленных судебных, административных и исполнительных функций, которыми они наделены рядом парламентских актов. За исключением «платных» магистратов, назначаемых для Лондона и немногих других больших городов, они не получают за свой труд никакого вознаграждения, и большинство из них не имеет юридического образования.

Поэтому primafacie, суд четвертной сессии графства является худшим судом для разбирательства серьезных уголовных преступлений. На практике его основные недостатки устраняются, благодаря избранию председателя, который обычно имеет юридическое образование и который фактически выполняет большинство функций, лежащих на судье в единоличном суде, т. е. контролирует поведение адвокатов и свидетелей, дает направление присяжным и выносит решение и приговор. Но в важных вопросах, как например, размер наказания, он является только выразителем решения большинства. Ввиду этих обстоятельств неудивительно, что судебное разбирательство некоторых важных преступлений изымается из четвертных сессий. Но это ограничение их функций невелико по числу дел и постепенно еще уменьшается. В городских четвертных сессиях суд состоит не из городских судей, а представлен профессиональным судьей, называемым «рекордер» (recorder), но юрисдикция городских четвертных сессий шире четвертных сессий графств. Рекордер является судьей только «по совместительству». Когда не заседает его суд, то он может выступать в качестве адвоката в других судах, что он обычно и делает.

Из того, что сказано, можно было заметить, что юрисдикция четвертных сессий в значительной степени совпадает с юрисдикцией ассиз. Поэтому всякий человек, обвиняемый в каком-либо одном из длинного ряда преступлений, может быть судим любым из этих судов. Дело обстоит именно так. и фактически выбор суда в подобном случае обычно определяется после подготовки дела к слушанию тем случайным обстоятельством, какой из этих судов будет заседать раньше.

Для судебных и магистратских функций каждое графство делится на «округа малых сессий» (Petty Sessional Divisions), между которыми распределяется множество дел, не имеющих такого большого значения, которое требовало бы участия всех судей четвертных сессий. Каждый город, имеющий собственную «Комиссию мирового суда» (Commission of the Peace), приравнен к «округу малых сессий». Их функции состоят главным образом в разборе преступлений, подлежащих суммарной юрисдикции, т. е. таких преступлений, обвиняемые по которым не имеют prima facie права на суд присяжных, как это бывает в более серьезных случаях. Разница между преступлениями «индиктейбль» (indictable), т. е. подлежащих обычно суду с присяжными, и преступлениями «суммарной» юрисдикции (Summarily punishable), будет подробнее объяснена в одной из дальнейших глав. Сейчас достаточно оказать, что первой инстанцией для дел «суммарной» юрисдикции является суд малой сессии (Petty Sessional Court), который за исключением того случая, когда в нем присутствует платный магистрат, должен состоять не меньше чем из двух мировых судей (но может состоять и из большого их числа), обычно проживающих в данном округе. Такой суд в действительности мало чем отличается от несоблюдающего никаких формальностей комитета четвертных сессий; любая сторона может во многих случаях настаивать на вторичном слушании дела в четвертной сессии. Однако в этих случаях четвертная сессия проводит процедуру суммарной юрисдикции, т. е. без присяжных заседателей, и суд весьма ограничен в отношении приговора, который он может вынести. Фактически суды малой сессии проводят также предварительное судебное расследование дел, требующих обвинительного акта (indictable offences), но в этих случаях их функции носят характер распорядительный, а не судебный, и вся их обязанность сводится к тому, чтобы решить, должен ли обвиняемый быть предан суду (committed for trial) Ассиз, четвертных сессий или Центральному уголовному суду на том основании, что против него имеются по крайней мере доказательства prima facie.

До 1908 г. не существовало возможности апелляции в обычном смысле этого слова, на решение суда по уголовному делу, за исключением так называемой апелляции на решение суда малой сессии в суд четвертной сессии, о чем уже упоминалось, причем процедура такой апелляции была недавно упрощена новым законом. С давних времен Палата лордов пользуется правом отменять решения, вследствие «ошибки, очевидной из протокола» (error apparent in the record). С 1848 г. существовал некоторое время также Резервный суд для дел короны (Court for Crown Cases Reserved), состоявший из судей трех высших судов общего права. Этот суд должен был решать вопросы права, возникавшие в процессе рассмотрения уголовного дела и добровольно передававшиеся в этот суд, либо судьями, председательствующими в ассизах или в Центральном уголовном суде, либо четвертными сессиями; приведение приговора в исполнение на это время приостанавливалось. Но такие случаи бывали редко. Более важно право суда четвертных сессий, осуществляемое им по своему усмотрению или на основании приказа (mandamus) Отделения Королевской скамьи, «изложить положение дела» (state a case) для Отделения Королевской скамьи с тем, чтобы последнее разрешило вопрос права, возникший в уголовном процессе; подобная процедура называется сейчас на техническом языке «апелляцией». Но формально право на апелляцию в уголовных делах даже по правовым вопросам было признано лишь после проведения Акта об апелляции в уголовных делах 1907 г. (Criminal Appeal Act 1907). Однако вердикт присяжных по вопросу факта никоим образом не мог быть подвергнут апелляции. Но закон 1907 г. предоставляет лицу, признанному виновным по обвинительному акту (on indictment), безусловное право апелляции по вопросу права и условное право апелляции по вопросу факта в Уголовный апелляционный суд. Этот суд в обоих случаях составляется не менее, чем из трех судей Отделения Королевской скамьи, но может состоять из любого большего, но нечетного их числа. Осужденный, даже признавая свою вину, может апеллировать, ссылаясь на то, что возложенная на него кара чрезмерна. Однако, гори такой апелляции он идет навстречу серьезному риску, что наложенное на него наказание может быть увеличено тем судом, к которому он апеллирует. Если осужденный желает подать апелляцию вследствие чрезмерности наказания, то он должен предварительно получить разрешение на это от Уголовного апелляционного суда; при апелляции, связанной с любым другим вопросом факта, требуется разрешение либо этого же суда, либо того суда, который вынес приговор. Акт об апелляции в уголовных делах (Criminal Appeal Act) отменил право апелляции ввиду «ошибки» на решения Резервного суда для дел короны, и юрисдикцию этого суда, но установил, что в случаях особой важности поднятого правового вопроса генерал-атторней может выдать удостоверение, которое дает право либо обвиненному, либо обвинителю апеллировать к Палате лордов. Это положение было недавно использовано для того, чтобы получить решение высшей инстанции по сложному и важному вопросу о том, может ли вообще добровольное опьянение, и если может, то в какой мере служить защитой при обвинении в убийстве, и до каких пределов должен тот, кто возбудил преследование, доказать наличие злого умысла при явно преднамеренном убийстве.

Б. Гражданские суды

Как уже было объяснено в предшествующей главе, гражданские суды рассматривают споры между гражданами или подданными, передаваемые для разрешения в королевские суды. В той же главе было сказано, что полная победа, одержанная в этой области королевской юрисдикцией над всеми ее соперниками, была достигнута в результате долгой борьбы, в которой победили королевские суды вследствие своей лучшей приспособленности. Многозначительным показателем упорства этой борьбы служит то обстоятельство, что один ученый автор, писавший в 1909 году, мог насчитать свыше 160 древних гражданских судов, одновременно осуществлявших гражданское правосудие и все еще, по крайней мере теоретически, существующих, и, кроме того, мог указать своим читателям на сравнительно недавний закон, формально ликвидировавший сорок два других таких же суда.

В настоящее время, конечно, вся реальная юрисдикция по спорам между гражданами осуществляется судьями, назначенными короной. В одной из предшествующих глав мы видели, что некогда это были судьи разных рангов, назначенные для решения дел разного рода, что естественно вело к соперничеству между ними и к частичному совпадению их дел, а это имело неблагоприятные последствия – для истца. К счастью эти недостатки в деле гражданского правосудия в значительной степени были устранены новейшим законодательством. Теперь очень нетрудно разделить гражданские суды на «высшие», т. е. такие, которые пользуются неограниченными полномочиями как в отношении места возникновения претензии, так и в отношении серьезности интересов, затронутых в деле, и на «низшие», т. е. такие, юрисдикция которых ограничена одним или другим из этих условий. Среди судов неограниченной юрисдикции надо опять-таки различать суды «первой инстанции», т. е. такие, в которые дела поступают для первичного рассмотрения, и апелляционные суды, в которые подаются апелляции с целью отмены решений, вынесенных судами первой и второй инстанции.

В результате упоминавшегося раньше стремления, осуществленного в 1875 г., объединить в один единый трибунал все разнообразные «высшие» королевские суды, Высокий суд (High Court of Justice) является теперь единственным «высшим» судом первой инстанции с неограниченной юрисдикцией в гражданских делах на территории всего королевства. Любое гражданское дело, какого бы то ни было рода, действительно имеющее характер спора между гражданами, может быть начато в этом суде перед любым из его судей, которых сейчас имеется двадцать девять, хотя один из них, именно лорд-канцлер, редко действует как судья этого суда вследствие многообразия других своих обязанностей. Остальные двадцать восемь судей делятся для лучшего отправления своих обязанностей на три неравные группы, именно они распределены между канцелярским отделением (Chancery Division), куда входят шесть судей, Отделением Королевской скамьи (King's Bench Division), которое состоит из девятнадцати судей, и Отделением по делам об утверждении завещаний, о разводах и адмиралтействе (Probate, Divorce and Admiralty Division), куда входит трое судей. Но каждый из этих судей (включая и лорд-какцлера) по закону вправе разбирать любое гражданское дело, которое вносится в какое бы то ни было отделение этого суда, и осуществлять все полномочия, прежде осуществлявшиеся теми судами, которые ныне поглощены этим Высоким судом.

Местопребыванием этого суда является Лондон; но члены Отделения Королевской скамьи обычно находятся в разъездах (circuits) по судам или ассизам, ранее описанным, обыкновенно по двое, из которых один рассматривает уголовные дела, возникшие в графстве, а другой – гражданские или такие («nisi prius»), которые по какой-либо причине удобнее слушать на месте, а не в Лондоне. На местах имеются «окружные регистратуры» (district registries), в которых может в подобных случаях проводиться вся процедура, предшествующая судебному разбирательству для того, чтобы избежать затрат и труда, связанных с проведением этой процедуры в Лондоне.

Каждый судья Высокого суда, как уже было сказано, может быть привлечен к разрешению любого гражданского дела, однако удобнее и целесообразнее распределять эти дела в соответствии с их характером и передавать их на рассмотрение тем судьям, которые имеют специальное знакомство с данной группой дел. Поэтому все три Отделения Высокого суда в основе восприняли традиции тех судов, имя которых они носят, и разбирают дела, которые до 1875 г. слушались бы соответствующим судом. Таким образом, каждому из этих отделений предназначены определенные группы дел. Если обвинитель начнет дело не в должном Отделении, то оно может и вероятно будет передано в надлежащее отделение. Теперь уже не может быть как в прежнее время, чтобы дело было приостановлено вследствие отсутствия правомочий на его ведение. Но что самое важное, истцу не придется теперь искать одну часть удовлетворения в одном Отделении, а другую часть – в другом. Основная задача всей большой реформы 1875 г. согласно Акту о судоустройстве заключалась в том, «чтобы, поскольку это возможно, все спорные вопросы между сторонами были полностью и окончательно разрешены и чтобы была устранена многократность судебной процедуры, связанной с этим».

Было бы не совсем правильно, если бы мы сказали, что Высокий суд является только судом первой инстанции. Он действует в качестве апелляционного суда для разрешения вопросов права, внесенных на его рассмотрение четвертными сессиями и другими низшими уголовными судами, о чем сказано выше. До недавнего времени он также действовал в качестве окружных судов (Divisional Court) по апелляциям на решения судов графств (County Courts), которые являются обычными судами первой инстанции для разбирательства мелких гражданских дел. Однако, по закону 1934 г. апелляции на решения судов графств подаются за редкими исключениями в Апелляционный (гражданский) суд (Court of Appeal) (см. ниже). Поскольку вопросы факта не ставятся перед таким судом, то он действует без допроса свидетелей и без присяжных. Этот суд решает дело по докладу судьи суда графства и на основании протокола о доказательствах, составленных последним, после выступления адвокатов, представляющих стороны.

«Низшие» гражданские суды

Оставив в стороне исключительные «палатные» суды Ланкастера и Дюргема, ведающие делами по праву справедливости, которые возникают из несколько неопределенной юрисдикции, и некоторые другие суды, представляющие пережиток древности, как суд лондонского лорд-мэра и Ливерпульский «пропускной» суд (Liverpool Court of Passage), можно сказать, что гражданскими судами ограниченной или «низшей» юрисдикции являются установленные законами суды графств, учрежденные на основе общего плана в 1846 г. и с тех пор неоднократно наделявшиеся добавочными полномочиями. Их название (суды графств) вводит в заблуждение, потому что эти законом установленные суды не составляют, подобно мировым судам, части организации графств; кроме того, их полномочия совсем иные, чем древних судов шайр или графств, название которых они восприняли. Эти суды учреждены там, где у населения возникла в них потребность; они объединены в судебные округа (circuits), в которые лорд-канцлер назначает профессионального судью (а иногда двух судей) для постоянного осуществления правосудия. Судьи судов графств осуществляют совершенно то же право, что и Высокий суд, но только в случаях, возникающих в пределах их точно определенных округов и, как правило, в таких делах, в которых затронутые интересы не превышают определенной суммы и которые не представляют исключительной сложности или важности.

Так, суд графства не может выносить решения по искам о возмещении ущерба на сумму свыше 100 ф. ст. или осуществлять юрисдикцию по делам справедливости, когда соответствующая собственность оценивается свыше 500 ф. ст.; равным образом не может он рассматривать иски по письменной клевете, обольщению или по нарушению обещания жениться за исключением тех случаев, когда стороны согласны прибегнуть к его юрисдикции.

В некоторых случаях суд графства пользуется, однако, неограниченной юрисдикцией, например, при претензиях, возникающих из Акта о компенсации рабочих (Workmen's Compensation Act), когда судья действует в качестве арбитра, или в делах о банкротстве, хотя не все суды графств пользуются правом юрисдикции в последнего рода делах. Около сорока судов графств (а всего их около четырехсот пятидесяти) пользуются правом юрисдикции по адмиралтейским делам; в этом случае они могут рассматривать претензии по буксированию, необходимым расходам, заработной плате в сумме до 150 ф. ст. и другие морские притязания до 500 ф. ст.

Апелляционные суды

Наконец, мы коснемся судов, которые являются только апелляционными судами, т. е. которые не имеют права рассматривать дело, пока оно не решено в первой инстанции низшим судом.

Первоначально по схеме Акта о судоустройстве 1873 г. (Judicature Act 1873 г.) должен был быть создан всеобъемлющий гражданский суд, часть которого, именно Высокий суд, должен был являться, как мы видели, универсальным судом гражданской юрисдикции, но в основном только судом первой инстанции, в то время как другая его часть – Апелляционный суд – должен был рассматривать апелляции, поступающие на дела, решенные во всех отделах Высокого суда. Поэтому этот суд в целом был назван Высшим судом (Supreme Court), хотя в действительности он не является таковым. Дело в том, что эта схема, как мы вскоре увидим, была в последний момент изменена в одном очень важном отношении. Но проект создания единого гражданского апелляционного суда всеобъемлющей компетенции был осуществлен. Этот суд состоит из лорда-канцлера и нескольких других членов ex officio, которые, вследствие других своих обязанностей, редко присутствуют в Апелляционном суде, а также из шести или, возможно, семи присутствующих членов, из которых два формально являются членами ex officio, в то время как остальные пять, известные как «лорды апелляционные судьи», специально назначаются членами этого суда. Присутствующими ex officio судьями являются начальник судебных архивов (Master of the Rolls) – должностное лицо, история которого, связанная с древним канцлерским судом, очень интересна – и председатель или старейший: судья Отделения по делам об утверждении завещаний, о разводах и адмиралтействе. Первый регулярно присутствует в качестве председателя в одном из двух составов, состоящих из трех членов каждый, на которые обычно делится Апелляционный суд для рассмотрения дел. Эти два состава пользуются одинаковыми полномочиями и властью, и их, возникновение явилось результатом того обстоятельства, что имеется шесть судей, основной обязанностью которых является судопроизводство, в то время как трое судей должны постановлять окончательные решений по апелляционным жалобам на дела, разрешенные Высоким судом. Из соображений удобства, но и только, один состав обычно рассматривает апелляции на дела, разрешенные Отделением Королекской скамьи, а другой – апелляции на дела, решенные Канцлерским Отделением Высокого суда и канцлерскими судами Ланкастера и Дюргема.

Что касается Окружных судов, разбирающих апелляциина решения четвертных сессий, то Апелляционный суд принимает факты такими, как они были установлены судом первой инстанции, и разрешает только вопросы права. В его судопроизводстве нет места свидетелям и присяжным. Даже, когда он выносит решение о новом рассмотрении дела в суде первой инстанции на том основании, что при первом рассмотрении присяжные вынесли вердикт, противоречащий доказательствам, то Апелляционный суд не идет дальше рассмотрения вопроса, могли ли присяжные, действуя разумно и добросовестно и не руководствуясь никакими посторонними соображениями, притти к тому выводу, к которому они пришли, исходя из доказательств, представленных в суде низшей инстанции. Если в строгом смысле слова это не вопрос права, то все же это вопрос, требующий для своего разрешения опытности и критического ума, и материал для этого судья черпает из своего собственного опыта. Высшим апелляционным судом в Англии является Палата лордов, в которую поступают также апелляции на решения Сессионного суда (Court of Session) в Шотландии и Апелляционного суда (Court of Appeal) в Северной Ирландии. Вообще говоря, неудовлетворенная сторона в гражданском споре может апеллировать в Палату лордов на любое окончательное решение Апелляционного суда. Но прежде, чем подать апелляционную жалобу, надо получить на это разрешение либо от Апелляционного суда, либо от самой Палаты лордов, или же от комитета последней, специально предназначенного для этой цели. Вообще Палата лордов представляет собой законодательное учреждение. Но она имеет очень длительную историю, а в старину не понимали разницы между функциями законодательными и судебными; разграничение между этими двумя функциями никогда не было полностью проведено Палатой лордов. Теоретически любой член этой палаты, как бы он ни был несведущ в правовых вопросах, может принять участие в вынесении решения, касающегося самых сложных вопросов права. Несомненно, что это было одной из причин, почему создатели Акта о судоустройстве 1873 г. стремились отменить право Палаты лордов действовать в качестве апелляционного суда.

Хотя им удалось превратить свой законопроект в закон, но в части, касающейся апелляционной юрисдикции Палаты лордов, он был отменен новым законом, принятым через два года, когда закон 1873 г. не был еще осуществлен.

Правительство, пришедшее на помощь Палате лордов в самый критический для нее момент, поняло, что необходимо освободить высший апелляционный суд от только что упомянутого порока. Поэтому Акт об апелляционной юрисдикции 1876 г. (Appellate Jurisdiction Act 1876) установил, что ни одна апелляционная жалоба не может рассматриваться Палатой лордов, если при рассмотрении доводов апелляции не присутствуют по крайней мере три «судебных лорда».

Последними являются либо известные юристы, специально назначаемые для этой цели пожизненными членами Палаты лордов, либо лица, занимающие теперь или занимавшие прежде высокие судебные посты и находящиеся в числе членов этой Палаты. Но надо заметить, что по закону не имеется никаких препятствий к тому, чтобы самый невежественный член Палаты лордов воздействовал своим голосованием на решение по апелляции, которая имеет величайшее значение и представляет большую сложность, касаясь жизни, чести или имущества большой ценности.

Апелляции, идущие из заморских доминионов короны, поступают не в Палату лордов, а в Судебный комитет (Judicial Committee) Тайного Совета. Эти апелляции не относятся непосредственно к области английского права и потому не могут быть предметом обсуждения в данной книге. Но надо помнить, что, согласно Акту об апелляции в уголовных делах 1907 г., на решение по уголовным делам исключительной сложности и важности может быть по удостоверению генерал-атторнея подана апелляция в Палату лордов, которая выполняет судебные функции также при обвинении пэров в фелонии и в политическом преступлении (impeachment).

Глава V

Профессия правозаступников

Отправление правосудия требует участия не только судей, на которых возлагается вместе с присяжными обязанность выносить решения по рассматриваемым делам, но и правозаступников или опытных специалистов, которым стороны в споре вручают защиту своих интересов. Так, по крайней мере, обстоит дело во всех современных сложных системах цивилизованных обществ; действительно, специалистов в вопросах права можно обнаружить далеко в древнейшие времена. В то же время почти все правовые системы, и во всяком случае английская, предоставляют полную свободу каждому тяжущемуся самому вести свое дело как в его начальной, так и в конечной стадии, если он это считает для себя удобным. До установления современного порядка, при котором недостаточным лицам бесплатно предоставляется правовая помощь, в судах нередко можно было встретить «истца самолично» или «ответчика самолично». И теперь еще их часто можно встретить, особенно в судах низшей инстанции, причем судьи, с издавна отличающей их гуманностью, проявляют в отношении этих лиц исключительное терпение и снисходительность[12].

Профессия правозаступников представляет в Англии исключительную монополию корпорации мужчин и женщин, которые, как предполагается, представили достаточные доказательства в порядке, который будет описан ниже, своей пригодности для этой ответственной профессии.

На основании указанного выше права, которое позволяет всякому тяжущемуся выступать в суде самолично, каждый человек может сам вести свое дело, но в то же время всякое лицо, которое не является членом сословия правозаступников и попытается выступать как правозаступник, независимо от того, было ли у него или не было корыстных намерений, подлежит серьезному наказанию и не может требовать принудительного исполнения данного ему обещания о вознаграждении его за услуги. Главное практическое затруднение сводится к определению того, в чем заключается попытка действовать в качестве допускаемого законом поверенного. Это определение зависит от несколько произвольных постановлений, которые исходят скорее из соображений практического удобства, чем из ясных принципов. Так, например, человек, который, не будучи членом сословия правозаступников, составил хотя бы за вознаграждение, завещание или соглашение, касающееся имущественных отношений, не повинен ни в каком нарушении закона, если только он не выдает себя за профессионального юриста. С другой стороны, такой же человек, составляющий брачный договор или обязательство, подлежит штрафу в 50 ф. ст. В течение, по крайней мере, шести веков профессия правозаступника делится в Англии на две обособленные ветви, причем каждая из них выполняет отличные от другой обязанности, хотя у них имеются и некоторые общие функции. К первой ветви относятся барристеры или адвокаты, ко второй – солиситоры, прежде известные под именем «атторней». Тех и других мы обнаруживаем почти уже с момента возникновения общего права, так что трудно сказать, кто из них древнее; но их история совершенно различна.

Барристеры

Функции барристера или адвоката характеризуются, прежде всего, тем, что он выступает в суде, обращается к судье или присяжным при слушании дела в суде, допрашивает свидетелей, возражает против всякой попытки своего противника нанести ущерб своему клиенту, когда считает ее недобросовестной, и вообще принимает в деле такое участие, которое принимал бы сам клиент, если бы он лично вел свое дело. Первоначально барристеры были, повидимому, случайными подручными тяжущегося, которые по своей инициативе давали последнему советы и, приобретя вкус к такого рода делам, постепенно были признаны судами в качестве лиц, которые могут быть «в совете» (of counsel) с тяжущимися. Особое положение барристера удивительным образом сохранилось в виде пережитка в современных нормах права, согласно которым барристер не может заключить связующего договора о выплате ему гонорара или предъявить иск об его взыскании в судебном порядке, а также обязать своего клиента чем-либо сказанным им в суде; но, с другой стороны, согласно этим нормам, его нельзя привлечь к судебной ответственности за небрежность при ведении дела клиента.

Хотя много обстоятельств свидетельствуют в пользу того, что первоначально барристер получил возможность быть выслушанным в суде благодаря признанию его со стороны суда, но теперь в течение уже столетий право «призывать к судебному барьеру» («calling to the bar»), т. е. облекать кандидатов званием барристера, осуществляется четырьмя влиятельными и мощными корпорациями; которые известны под именем «Судебных Иннов». Сюда относятся Lincoln's Inn (Линкольнс-Инн), Middle Temple (Средний Темпль), Inner Temple (Внутренний Темпль) и Gray's Inn (Грейс-Инн). Эти корпорации пользуются правом полного самоуправления, они управляются выборными «бенчерами» (benchers) или старейшинами, которые не публикуют никаких отчетов о своей деятельности, и фактически не существует такого парламентского акта, который подвергал бы эти Инны какому-нибудь контролю. Многое в их происхождении остается до сих пор темным. Но сейчас как будто большинство согласно с тем, что первоначально это были добровольные клубы или ассоциации ходатаев по делам при королевских судах в Вестминстере, которые были учреждены, как мы видели, в XII и XIII веках для осуществления королевской юрисдикции и, в особенности, для применения нового общего права. Церковное название членов Темпля – темплиерами (Templars) объясняется тем, что после того, как в начале четырнадцатого века был распущен крестоносный орден темплиеров или рыцарей храма, две корпорации юристов переселились из своего прежнего помещения, находившегося где-то около Хай-Холборна, в более старое здание рыцарей темплиеров с его древней церковью и площадью для турниров на берегу Темзы.

В течение нескольких столетий после возникновения Судебных Иннов, их члены лично принимали клиентов либо в своих деловых кабинетах, либо в каких-либо определенных общественных местах, как, например, собор св. Павла, и вели без различия все их дела в целом, не ограничиваясь выступлением в суде или формальными консультациями. Однако, вскоре после реставрации, их корпорация стала приобретать все более замкнутый характер как в отношении своих клиентов, непрофессионалов в юриспруденции, так и в отношении атторнеев, которые удалились из их корпораций и из тех зданий, где они до того жили совместно.

Эта аристократическая политика барристеров имела серьезные последствия. Несомненно, что она повысила их общественный престиж и позволила им общаться с придворными и с государственными сановниками на более или менее равной ноге, что открыло им дорогу к занятию самых значительных государственных постов. С другой стороны, та же замкнутость корпорации барристеров повела к тому, что атторней и клиенты оказались за пределами этого замкнутого круга, а сами барристеры стали, во всяком случае первоначально, зависеть от атторней, которые, изменив существовавшее раньше положение вещей, превратились из сотрудников барристера в его клиента. Прежде всего, начальная стадия ведения всех дел (а многие дела и полностью) попали в руки атторней, значение которого быстро повышалось пока он не стал совершенно независимым юристом не только в провинциальных городах (где не было барристера, который мог бы соперничать с ним), но и в Лондоне. На своем праве вести дела с клиентами без вмешательства атторней (или «солиситора», как его теперь называют) сами барристеры настаивали очень редко. В сущности, барристер не имеет других судебных дел или консультаций, кроме тех, которые дает ему солиситор, если только его не привлекает к своим делам корона или какая-нибудь большая корпорация.

Не надо, однако, думать, что важная монополия «призыва к судебному барьеру» осуществляется Судебными Иннами совершенно произвольно. Вообще говоря, прием в сословие правозаступников за несущественными исключениями открыт каждому британскому подданному, который выполнит некоторые предписанные условия; в последние годы были случаи, когда даже иностранцы становились английскими барристерами. Это возможно потому, что в отличие от солиситора барристер, является должностным лицом в каком бы то ни было смысле этого слова. Он представляет собою просто испытанное и квалифицированное лицо, имеющее право говорить от имени своих клиентов перед любым судебным присутствием и давать им советы во всех их юридических делах. Но само собой понятно, что Судебные Инны не приглашают в. свой состав иностранцев, даже выполнивших предписанные условия, в том же обычном порядке, как британских подданнных.

Упомянутые условия сводятся кратко к следующему: 1) Пройдя общее испытание в отношении образования и представив доказательства своей доброй репутации, кандидат должен быть допущен в качестве учащегося в один из четырех выше перечисленных Судебных Иннов.

2) Затем он должен оставаться там двенадцать семестров (охватывающих три года), причем в каждом семестре должен обедать в трапезной шесть дней, но не обязательно подряд (исключение делается для членов университетских корпораций Соединенного Королевства, обедающих там три раза в семестр); для учащихся, достигших определенных академических степеней, число семестров уменьшается на два.