Вьюрки [журнальный вариант]

Юки заметалась, пытаясь подняться, и проснулась. В ушах отдавался эхом пронзительный бабушкин крик — прямо как в ту ночь, когда она впервые услышала странные звуки в предбаннике. Трясущейся рукой она выдернула из-под подушки фонарик. Полоска света пробежала по голым новеньким доскам, нашла дверной проем, скользнула по потолку, опустилась. Не заметив ничего подозрительного, Юки выдохнула и перехватила фонарик поудобнее. Дрогнул призрачный световой кружок на полу, и противоестественно укороченная белая фигурка прыгнула невесть откуда прямо в него. В распахнутом жабьем рте Юки отчетливо увидела гнилые, стершиеся почти под корень молочные зубки.

Она сама не поняла, как оказалась в другой комнате. Только одно помнила до дрожи отчетливо: как кружевное существо с легкостью запрыгнуло к ней на раскладушку, доказав полную бесполезность всех оберегов. Оно приземлилось Юки прямо на ноги, и через тонкое одеяло она почувствовала неоспоримо реальную, холодную тяжесть. Юки быстро обшарила комнату лучом фонарика, увидела темнеющий впереди дверной проем — новую дверь здесь еще не поставили — и бросилась туда. Но неожиданно и больно обо что-то споткнулась. Препятствие с гулким грохотом откатилось в одну сторону, Юки, обдирая коленки, — в другую. Оказывается, она налетела на неизвестно откуда взявшийся эмалированный таз.

Сзади послышалось торопливое шлеп-шлеп-шлеп. Юки выключила фонарик, надеясь проскочить в темноте незамеченной, кинулась к выходу из комнаты — и с размаху врезалась в дверь. В запертую дверь, которой здесь не было и быть не могло. Юки зашарила в отчаянии руками по рассохшемуся дереву, но так и не нашла ни щеколды, ни крючка, зато нащупала чуть правее стену с бумажными струпьями обоев — их до последней полоски содрали перед ремонтом. Судорожно выдохнув, Юки снова включила фонарик.

Комната стала другой. Со стенами в тот самый советский цветочек, с крашеным дощатым полом и самое главное — с мебелью. Стол, провисшая кровать, тумбочка, прикрытая вязаной салфеткой, и шкаф — монументальный, нелепый, с пустой глазницей зеркала, который они втроем еле-еле выволокли по частям, а потом папа порубил его на дрова. Рядом со шкафом Юки увидела другую дверь, узкую и заманчиво приоткрытую. Раздумывать было некогда, деловитое пошлепывание раздавалось совсем близко. Юки бросилась к этой двери, дернула за холодную металлическую ручку и юркнула внутрь.

В свете фонарика она разглядела ровные ряды полок с какими-то горшками, кастрюлями, коробками. Бледные соленья плавали в банках, как зародыши в формалине. Это была кладовка. Маленькая, глухая, безвыходная, которую родители сломали, чтобы присоединить к комнате…

Шлеп-шлеп-шлеп, — послышалось за дверью. Юки подперла ее тяжелой коробкой с каким-то хламом, а сама забилась в дальний угол, в труху и паутину. Дверь скрипнула, дрогнула, и Юки с ужасом вспомнила, что открывается она наружу и коробка никак этому не помешает.

Дверь снова скрипнула — существу, похоже, удалось добраться до ручки. Юки представила, как девочка висит там и раскачивается, пытаясь открыть. Дверь тяжелая, подумала Юки, у нее не получится… И тут же увидела в дрожащем пятне света детские пальцы, вползающие в щель. Юки подскочила к двери и дернула ручку на себя. Пальцы исчезли, с той стороны раздался визг, дверь снова закрылась наглухо.

— Уходи! — заревела Юки.

И в то же мгновение поняла, что это не ее руки изо всех сил тянут дверь на себя. Это были чужие, взрослые руки с потемневшими лопаточками ногтей, но она ощущала их как свои. Чувствовала прохладу дверной ручки и саднящую боль от воспаленного чужого заусенца на чужом указательном пальце. Юки бросила отчаянный взгляд вниз и увидела чужое тело — плотное, грудастое, в синем байковом халате, пропахшем луком.

— Уходи-и-и! — взвыла Юки надтреснутым бабьим голосом, и все закачалось, поплыло, затянулось зеленоватой, как ряска, пеленой…

Рано утром ее нашли Пашка и Катя. Юки сидела в углу пустой комнаты, обхватив руками колени. Как только скрипнула половица, она распахнула покрасневшие глаза и дико уставилась на вошедших.

— Ну? — Катя опустилась на корточки рядом с ней. — Кого видела?

Заикаясь и перескакивая, Юки рассказала о ночных событиях. Катя слушала так, будто все понимала, а потом еще и отругала Юки — за камни, за полынь, за круг из соли. Юки растерянно хлопала ресницами, ужас от пережитого сменялся недоумением и обидой, а Катя гнула свое: и так вокруг неизвестно что творится, нельзя в магию играть, будь она хоть десять раз выдуманная. Лучше подумала бы своей крашеной головой, не дразнит ли она тараканьими рунами кого не надо, не приманивает ли всяких…

Спорить Юки не стала: сейчас ей было не до защиты своих магических прав. Катя заставила ее собрать вещи и увела к себе. Там, напившись травяного чая и съев по Катиному требованию какую-то таблетку, Юки постепенно успокоилась. Тогда Катя велела рассказать все еще раз, по порядку. И слушала очень внимательно, даже делала пометки в блокноте, а Юки рассеянно удивлялась — что это она так интересуется? Неужели знает что-то или даже умеет? Живет одна, скрытно, с тварями водяными и земляными возится, волос темный и в рыжину отдает — чем Катя не ведьма?..

Ближе к концу повествования Юки со страшной силой потянуло в сон, и Катя отправила ее на второй этаж, где уже было постелено.

— А соль есть? — еле справившись с зевотой, спросила Юки.

— Я тебе дам соль! Спи давай, не доберется она до тебя, по такой-то лестнице.

Точно, успела подумать Юки, зарываясь головой в подушку, знает что-то…

Шел дождь, и дорожка превратилась в хлюпающее тесто. Разбухший от влаги сад казался неузнаваемым, и дело было не только в дожде. У калитки, где росли кусты крыжовника, теперь почему-то была старая яблоня, а там, где мама посадила лилии, вздрагивала картофельная ботва. Она обернулась и посмотрела на дом — добротный, темно-зеленый, с резными наличниками и тюлевой пеной на окнах. Вот, значит, каким он был раньше. А внутри, наверное, и обои в цветочек, и кладовка, и таз, об который все спотыкаются.

Но надо было идти дальше, к забору. Там самое лучшее место — лиловые ирисы, пестрые астры осенью, там никто не побеспокоит…

В руках был продолговатый кружевной сверток, а под мышкой — тяжелая, волочащаяся по грязи лопата. От одной только мысли, чтобы приподнять кружево, посмотреть, что под ним, становилось страшно и больно. Надо просто закопать поглубже, чтобы никто не добрался, не разбудил. Хорошо, что земля сейчас мягкая.

Копала она долго, с трудом выворачивая тяжелые комья. Стемнело, и лежащий в уютной постельке из лопуха сверток пронзительно белел в полумраке. Она взяла его и осторожно опустила в грязную жижу. И мозг пронзила чужая, лихорадочная мысль — не убивала, не убивала, нет-нет-нет, просто уснула слишком крепко… И мысль была чужая, и тело — то самое, знакомое уже тело незнакомой женщины в мокром насквозь халате.

Она стерла соленую воду с лица и случайно зацепила мизинцем сережку. И вспомнила сразу так ярко, что захотелось закрыть глаза и умереть на месте: как же маленькойэти сережки нравились, все тянула пальчики, хватала, игралась. Замок никак не поддавался, и она почти вырвала сережку из уха, кровь капнула на шею. Поцеловала и бросила на сверток: «Забирай игрушечку на память…»

— На память, — повторила, распахнув глаза, толком не проснувшаяся Юки.

Она кричала так громко, что на второй этаж тут же взлетела Катя. Юки, всхлипывая, протянула ей кулон, который сделала из найденной сережки. Ведь он все время, все это время висел у нее на шее. Висел вместе с любимыми бусами из кошачьего глаза и образком, который подарила мама. Украшения, которые ей особенно нравились, Юки носила не снимая, и этот шнурок даже не чувствовался. Катя молча разглядывала сережку, а Юки все причитала, какая же она дура, как же она не подумала, ведь столько ужастиков пересмотрела…

— Где нашла, помнишь? — спросила Катя.

Они копали до самого вечера. Юки боялась, что лопата наткнется на тонкие побуревшие косточки, и вздрагивала от каждого стука, но это оказывались то камни, то корни. Наконец, стерев ладони до пузырей, решили, что глубина подходящая. Катя взяла сережку, бросила на дно ямы и очень серьезно сказала:

— Забирай свою игрушку и память свою забирай.

Юки покосилась на нее с удивлением. А Катя вручила ей лопату и велела закапывать.

Утрамбовав землю и накидав сверху досок, Катя и Юки отправились к Тамаре Яковлевне. Предлог для визита был благовидный — не так давно Катя одалживала у Тамары Яковлевны стакан муки. А еще они прихватили с собой бутылку малиновой настойки, невыносимо сладкой, которая не первый год хранилась у Кати в погребе для особого случая.

Тамаре Яковлевне нездоровилось, она полулежала на диване вся в подушках и котах. Но малиновая настойка быстро ее взбодрила, она разрумянилась, подобрела. Поговорили о погоде, о высоком атмосферном давлении, о том, снимать уже помидоры или подождать. А потом Катя ненавязчиво перевела разговор на прежние времена, когда погода всегда была хорошая, лето длилось сколько полагается, Вьюрки можно было покинуть в любое время, а участки получали приличные, заслуженные люди. Вот, например, семья Юлиной бабушки — большая, наверное, была, работящая, дружная…

— Дружная, — закивала Тамара Яковлевна. — Дом вон какой отгрохали, сад — всё сами. А беседка какая! И яблони голландские. Лучшая дача в поселке была, и у генералов таких нет. — Тамара Яковлевна погрузилась в воспоминания, прижимая к груди толстого рыжего кота. — Гости у них бывали, молодежь, танцы, я сама ходила… И работали тоже, не белоручки — огурцов по десять кило снимали…

— И такую хорошую дачу забросили?

— Вот и я говорила — что ж бросать, столько вложено! Опостылело им. Это уж после того, как с Зоечкой несчастье случилось. Слышали, наверное? Ужас, такое несчастье…

— Вроде там мать младенца убила?

Тамара Яковлевна к неудовольствию кошек резко рубанула воздух рукой:

— Не убивала она, нечего сплетням верить! Не знают, а судят! Приспала Зоечка дочку, во сне случайно задавила. А после умом тронулась. Похоронила прямо на участке — и в милицию: я, мол, убила…

— А вы откуда знаете, что она случайно? — не выдержала Юки и получила от Кати локтем в бок.

Тамара Яковлевна прищурила мерцающие по-кошачьи глаза:

— Я, милая, все знаю… Признали Зоечку невменяемой, положили в лечебницу, да и с концами, царствие небесное. А вот девочку не нашли, милиция приезжала, весь участок изрыла, а трупика и нет. Только Нюра, бабушка твоя, мне рассказывала, что племянница к ней во сне ходит. Растет, говорила, потихонечку, совсем ведь кроха была…

— Ногами ходит?

Тамара Яковлевна удивленно приподняла брови, а Катя опять толкнула Юки в бок.

— Девочка эта… она ведь… она ведь инвалидом была, да?

— Кто тебе глупость такую сказал? Чудесная была девочка, совершенно здоровая.

Когда Катя провожала Юки до дома, было совсем поздно. Юки молчала, переваривая историю несчастной бабушкиной сестры, о которой она никогда не слышала. Катя толкнула калитку, Юки увидела свой участок и с необыкновенной отчетливостью вспомнила шлепающие по полу ладошки. Она вцепилась в Катину руку и запричитала: нельзя здесь ночевать, кто знает, угомонилась эта штука или нет, может, они не там закопали сережку…

— Утихни, — сказала Катя и потянула Юки во флигель.

Она поставила у двери раскладушку, спросила, найдется ли запасной комплект белья. Юки сразу почувствовала, что она — под защитой, «в домике».

— А если все-таки придет? — шепотом спросила она, когда погасили свет.

— Вот и проверим, — ответила с раскладушки Катя. Помолчала и вдруг спросила: — А у нее точно не было ног?

— Не было. Но ведь Тамара Яковлевна сказала…

— Это игоша…

— Чего? — приподняла голову Юки.

— Ничего. Спи.

Ночью было тихо, а утром они позвали Пашку с Никитой и поставили забор между участками Юки и покойного Кожебаткина на прежнее место. Юки запомнила, что Катя обозначила жуткую девочку каким-то странным словом, а вот само слово растеклось в памяти. Осталась только уверенность, что было в этом слове что-то лошадиное — так глупо, прямо как в рассказе из школьной программы. Юки побоялась, что Катя станет над ней смеяться — а для пятнадцатилетнего человека нет ничего более унизительного, — и не стала расспрашивать.

Зовущие с реки

Когда Ромочка увидел того в лесу за забором, он сразу рассказал маме, но мама не стала слушать. Мама никогда его не слушала. Он не обижался, так уж была устроена мама. С ней было тепло и вкусно, а на ночь она подтыкала ему одеяло, чтобы Ромочка безмятежно спал в мягком коконе. Он очень боялся того, кто сидел под кроватью и хватал за свесившуюся во сне ногу или руку. Целиком его Ромочка никогда не видел, только лапы — серые, голые, многочисленные. Один раз, когда ходили в специальное место, где было много аквариумов с разными водяными зверями, Ромочка испугался зверя креветки: если его увеличить, лапы получатся точь-в-точь как у того, под кроватью. Ромочка пытался сказать маме, но она не слушала. Зато всегда подтыкала одеяло, чтобы было не так страшно. Даже на даче, хотя зверь оставался в городе: он, наверное, мог жить только там.

На даче раньше все Ромочке нравилось, пока он не проснулся однажды в совсем другом мире. Откуда-то пришли и поселились во Вьюрках странные существа, которых Ромочка толком описать не мог. Первого он увидел на рассвете того дня, когда мир изменился: стояло в лесу за калиткой что-то темное, высокое и покачивалось. Деревья в одну сторону, а оно — в другую и смотрело на Ромочку, но не глазами, потому что глаз не было. Дачные люди тоже заметили, что мир изменился. Только вот всяких странных как будто не замечали, смотрели мимо и даже проходили сквозь них как ни в чем не бывало. Но это потому, что те прятались: таились в темных углах, прикидывались тенями и бликами.

Таня жила в ветхой синей дачке у самой реки и ни с кем не общалась без необходимости, все время уделяя сыну Ромочке. Крупный, долговязый, приближающийся к совершеннолетию, но застрявший в малоосмысленном детстве, Ромочка ездил по поселку на велосипеде, посматривая из-под густых мужских бровей безоблачными глазами, купался в Сушке, с ревом прыгая с мостков, бродил в лесу, держась поближе к забору и иногда пугая грибников внезапными безмолвными появлениями из кустов.

Таня первой начала паниковать на собраниях, когда Вьюрки замкнулись, потому что ей надо в город, у нее недостаточно лекарств для больного ребенка. Прежде никто и не знал, что Ромочка ежедневно поглощает пригоршню таблеток. Таню успокаивали, объясняли, что ушедшие дачники исчезают, поэтому лучше потерпеть и выждать. Тогда во Вьюрках еще верили, что снаружи идет помощь, ведь, в конце концов, не могли там оставить без внимания пропажу такого количества людей. Но даже веские заверения Клавдии Ильиничны вскоре перестали действовать на Таню, она прекратила ходить на собрания.

Ромочка видел, что мама расстроена, и пытался объяснить: не надо бояться нового мира. Он ведь и сам сначала каждую тень подозревал в недобром, не спал по ночам от страха, а потом присмотрелся и понял, что всякие-разные тоже боятся. У них и вид был растерянный, совсем как у дачников. Словно для них перемены оказались таким же внезапным потрясением. На беженцев они были похожи, на робких переселенцев с узелками. Лишь некоторые из них обращали внимание на людей, рассматривали их и трогали — например, тот, из леса. Вот его точно можно было бояться, он следил за дачниками, бесшумно вздымаясь земляным столбом у самой ограды. А за остальными даже интересно было наблюдать, дивясь их причудливости: не люди и не звери, они только напоминали изменчивыми очертаниями кто медведя, кто корягу, кто тетеньку. Ромочка спрашивал у взрослых, кто пришел во Вьюрки и как их нужно называть, но взрослые смотрели на него с таким же непониманием, как и всякие-разные, когда он пытался спрашивать у них.

Мама стала сердитая, и Ромочкины любимые картофельные оладьи теперь каждый раз подгорали. Ромочка осторожно выплевывал черные корки и складывал на клеенке, в сердцевине большого нарисованного цветка, а мама ругалась и даже раз стеганула Ромочку полотенцем. И перестала подтыкать ему одеяло — и Ромочка почуял приближение катастрофы. Мама тоже становилась чужой и странной.

А потом она разбудила Ромочку, когда даже лягушки на реке еще молчали. Мама стояла у кровати в полосатой кофте, с волосами, аккуратно прибранными под платок, — она одевалась так, когда ехала в город. Ромочка сказал, что в город нельзя, ведь дороги больше нет, и в лесу стережет тот, высоченный, а в поле — другой, его почти не видно, потому что он стелется по земле, и это он растягивает поле, никому не давая уйти. Мама заплакала и велела Ромочке хорошо себя вести, хорошо кушать — она оставила ему полную миску оладий на кухне — и слушаться тетю Лиду, которая будет за ним присматривать. Ромочка тоже с готовностью сморщился, замычал басовито и расплакался. Мама рывком поправила сумку на плече и захлопнула за собой дверь.

Ромочка бежал за ней по поселку, ревел и просил вернуться, а мама вдруг схватила с земли палку и двинулась на Ромочку, неуклюже ею размахивая:

— Уйди! У-уйди!.. Куда без лекарств? А если приступ? У-уйди!

И таким страшным был голос, что Ромочка испугался и побежал обратно к калитке. Даже не успев сказать, что таблетки он много дней не пьет, высыпает под матрац, чтобы мама не волновалась, когда они закончатся, — вон их сколько. И ему гораздо лучше, приступов никаких, он стал совсем здоровый…

Тетя Лида действительно иногда приходила, кормила и умывала Ромочку, но он чувствовал, что этой обязанностью она тяготится. Она старалась уйти побыстрее, и Ромочка так и не понял, что же в нем такого гадкого, он и в зеркало смотрелся, и нюхал себя, и даже высмаркивался заранее, увидев за забором тети-Лидину косынку. А больше не приходил никто. Как будто во Вьюрках не заметили, что Ромочка остался один.

Мама не возвращалась, а в даче все до сих пор ею пахло. Чтобы не задохнуться от тоски, Ромочка старался проводить там как можно меньше времени. Он бродил по улицам, собирал малину вдоль общего забора, за которым начинался лес, ловил на реке стрекоз. Взрослые сказали, что купаться больше нельзя, и Ромочка безропотно согласился. На реку никто не ходил, кроме рыбачки Кати, которая по-прежнему закидывала там свои удочки и сидела в ожидании первой дрожи поплавка.

Рассказывали, будто на реке страшные твари топят людей. Но Ромочка видел тех, кто здесь поселился: они были, скорее, робкие и пугливые. Прятались в воде, под корягами, только смутные тени иногда мелькали. Ромочка надеялся их выследить и рассмотреть, а может, поймать одну сачком, но они исчезали при малейшем шорохе, точно мальки на мелководье.

А другие тем временем обживались во Вьюрках, смелели, становились все заметнее, уплотняли очертания. В их подвижной бесформенной плоти проступали лица и глаза, они словно обтесывали сами себя по людскому подобию. Так меняет цвет осьминог, оказавшись на подкрашенном песке. Вспомнив передачу, в которой кидали в разноцветные аквариумы маленького уродливого осьминога, Ромочка тем же вечером увидел, как ползает в малиннике что-то по-осьминожьи многоногое, с круглым ртом в центре похожей на пульсирующий мешок головы, и очень испугался. Решил, раз они залезли в его мысли и там ищут себе обличье, то теперь он будет представлять что-нибудь приятное — птичек, котов, красивых девушек.

А потом Ромочка увидел маму. Бродил вдоль общего забора и вдруг заметил с той стороны знакомую фигуру. Сердце горячо трепыхнулось, он даже не разглядел маму, а угадал по очертаниям и сразу бросился к забору. Но замер, так и не сделав последних шагов.

Это была не мама. Это была страшная неживая штука, грубо и неточно повторяющая мамин облик. Она стояла неподвижно, и в ее остановившихся глазах зияла пустота. Сначала они научились походить на людей, а теперь учатся их подделывать, с ужасом понял Ромочка. Тот, из леса, забрал маму и вместо нее подкинул фальшивку. Ромочка сразу увидел, что за лицом, похожим на мамино, ничего нет: там белеют нежные ниточки плесени и жуки-древоточцы прокладывают ходы.

Поддельная мама подняла руку и слепо зашарила перед собой.

— Уйди! — заревел Ромочка.

Поддельная мама улыбнулась широким оскалом и попятилась в глубину леса так быстро, словно у нее были глаза на затылке. Ромочке намертво врезалось в память, как жуткая копия убегает спиной вперед, странно выгибая ноги. Но он не помнил, как добрался до дачи. Там он долго ревел на маминой кровати.

После этого Ромочка перестал выходить из дома. Запер дверь и не открывал даже тете Лиде. Питался сухими овсяными хлопьями и консервами, ходил на свой детский горшок, который изредка выплескивал за окно. Ромочка и раньше так реагировал на тяжелые внешние впечатления. Закрывался в комнате и сидел, угрюмо ожидая, когда неправильная реальность исчезнет.

Прошла неделя, прежде чем Ромочка повернул ключ в двери. Он вышел, вдохнул вечерний воздух, особенно вкусный после дачного смрада. И пошел мыться на реку. О том, что купаться запрещено, Ромочка забыл, да и неважно это было, ведь прошло достаточно времени, чтобы мир наконец исправился. Он сложил одежду горкой, зашел в воду и начал неуклюже плескаться. И тут кто-то отчетливо позвал:

— Ромочка.

Голос звучал не снаружи, а как будто внутри головы. Он был чистым и радостным, как у мамы, когда она возвращалась после удачного похода по магазинам, отхватив сразу и курицу по скидке, и конфет, и пачку отличных носков.

— Ромочка, а что я тебе принесла!

Они опять подглядывали ему в голову. Но голос, который повторял мамины слова, был таким ласковым, что в груди опять жадно трепыхнулось. И кто-то плеснулся в ответ в буроватой воде.

— Погляди, Ромочка…

— Ты что, а ну вылезай! — гаркнули с насыпи над берегом.

Незнакомый человек в очках скатился оттуда и запрыгал у кромки воды:

— Вылезай! Нельзя в реку! Люди пропадают!

— Потому что их зовут, — подумав, объяснил Ромочка.

Человек растерялся:

— Кто зовет?

— Не знаю. С реки зовут.

Так Ромочка случайно подарил Вьюркам присказку про «тех, кто зовет с реки». Он послушно вышел из воды, взял вещи под мышку и поднялся на насыпь вслед за тревожно озирающимся дяденькой в очках. Это был бывший фельдшер Гена, но познакомиться с ним Ромочка не догадался.

С тех пор он стал убегать на берег Сушки, чтобы посмотреть на зовущих с реки. Ромочка прятался за кустами, чтобы не спугнуть их и не полезть, забывшись, в воду. Их ласковый зов оказался чем-то вроде птичьей песни, которую они повторяли на разные лады, листая образы и воспоминания в Ромочкиной голове. Робеть они перестали. Подплывали к берегу, возились в зарослях кубышек, мастерили гирлянды из желтых цветов. А Ромочка смотрел и удивлялся, каким же глупым он был раньше. Ведь они казались ему неописуемого вида тварями, а теперь он ясно видел, что это чудесные девочки в липнущих к телу белых одеждах. Они гонялись друг за другом, вспенивая воду, выбирались погреться на стволы поваленных бобрами деревьев и исчезали при любом резком звуке. Они были такими красивыми, хрупкими, что сердце плавилось от немого обожания. Все нестерпимей хотелось скатиться по заросшему травой берегу и нырнуть к ним. Но дяденька в очках строго-настрого запретил приближаться к воде, а Ромочка верил взрослым и чтил их запреты. Уже то, что он приходил на реку, граничило со святотатством, но детское сознание Ромочки не могло совладать с любовью к чудесным девочкам.

Он чуть было не повернул назад, когда однажды утром увидел на берегу рыбачку Катю. Но тут же заметил под плакучей ивой одну из белых девочек. Он постепенно научился отличать их, эта была тоненькая, с аккуратной головой, похожая на мамину безделушку — фарфоровую балерину. Ромочка не понял, как оказался на своем наблюдательном посту.

— Ромочка, — сказал у него в голове чистый радостный голос. — Пришел Ромочка.

Балерина осторожно приближалась к Кате. Ромочке нравилась Катя, только она всегда была грустная. Интересно, и сейчас грустная? Он пополз вниз по насыпи, чтобы увидеть хоть краешек Катиного лица. И обнаружил, что рыбу она ловить и не думает. Удочки, садок — все лежало без дела, а Катя, напряженно выпрямившись, смотрела туда, где покачивалась над водой голова балерины. Она тоже видела всяких-разных! Прижимаясь к земле и тщетно уворачиваясь от крапивы, Ромочка сползал к воде. И уже у самой кромки понял: Катя не просто наблюдает за девочкой, она с ней разговаривает. Так тихо, что нельзя расслышать ни слова, но девочка подплывала, как завороженная, точно Катя звала ее…

Ромочка потерял равновесие и шумно сполз в воду. Катя вздрогнула и обернулась, а балерина скрылась в глубине. Спустя мгновение Катя уже поднимала Ромочку на ноги и шепотом негодовала:

— Ты зачем пришел?!

— К девочкам… — смущенно пробасил Ромочка.

Катя нахмурилась:

— К каким девочкам?

— Которые в реке… вы же видели… я тоже на них смотреть хожу.