Перо и маска

Умолк, и буйной головою Разбойник в горести поник, И слез горючею рекою Свирепый оросился лик… —

и т. д.

Известно, в собрании сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова эти строки также имеются, однако в издании 1936 года под редакцией Б. В. Томашевского их уже нет. Дело в том, что оригинал их до сих пор не известен, и утверждать, что они написаны Пушкиным, нельзя.

Стихотворение «В голубом небесном поле…» (1822).

Отрывок его сохранился в следующем виде:

В голубом небесном поле Блещет месяц золотой, Старый дож плывет в гондоле С догарессой молодой. Догаресса молодая…

На этом стихи обрываются.

Тема о старом доже и молодой догарессе взята из новеллы Гофмана «Дож и догаресса» (из цикла «Серапионовы братья»), рассказывающей историю Марино Фальери, венецианского дожа, женившегося в восьмидесятилетием возрасте на молодой Аннунциате.

Новелла Гофмана была написана в связи с картиной художника К. Кольбе, появившейся на выставке Академии художеств в Берлине в 1816 году, изображающей дожа и догарессу.

Однажды дож находит приколотую к его трону записку:

У дожа Фальери красотка жена. Он муж, но другим достается она.

Начатое Пушкиным стихотворение пытались окончить неоднократно. Так, А. Н. Майков написал стихотворение «Старый дож», о котором критик А. А. Измайлов сказал, что он «не поймал отлетевшей тайны Пушкина». Была попытка у М. Славинского (в журнале «Север», 1896, № 29).

В наше время стихотворение закончено Вл. Ходасевичем. Вот несколько строк из этого окончания:

В голубом эфира поле Ходит Веспер[9]  золотой. Старый дож плывет в гондоле С догарессой молодой. Догаресса молодая На супруга не глядит, Белой грудью не вздыхая, Ничего не говорит…

«Юдифь» («Когда владыка ассирийский…»). Вспомним, как звучит у Пушкина стихотворение. Так как оно известно только по черновым наброскам, а их всего три, то выглядит оно в разных редакциях по-разному. Приведем строки, совпадающие в разных вариантах.

Пришел сатрап к ущельям горным И зрит: их узкие врата Замком замкнуты непокорным.    И над тесниной торжествуя,    Как муж на страже, в тишине,    Стоит, белеясь, Ветилуя[10]    В недостижимой вышине.

В 1918 году неожиданно появилось окончание стихотворения. Некто Зуров, инженер-электрик по специальности, прислал из Харькова пушкинисту Н. О. Лернеру окончание «Юдифи», будто бы найденное им при следующих обстоятельствах.

Как писал Зуров, у него был в Киеве приятель Кащенко, у которого служила старая кухарка. После смерти кухарки остался сундук с письмами ее прежних хозяев. И среди этих писем нашелся конверт с загадочной надписью на нем: «Пушкин от…», в котором на бумаге с водяными знаками «1834» оказалось окончание «Юдифи». «Хорошо, что я снял копию с окончания, — писал он, а то мы бы никогда его не увидели: Кащенко был убит, дом сгорел и сундук тоже».

Не усомнившись в подлинности стихов, Лернер напечатал их в газете «Наш век» (1918, № 89). Как выразился А. Слонимский в статье «Мнимые стихи Пушкина», этим он сделал «драгоценный подарок пушкинистам». Соблазнившись умышленными пометками на полях, Лернер выдал за пушкинские такие стихи, которые даже приблизительно не стоят на уровне пушкинского замысла.

«Евгений Онегин». Делались, как известно, попытки окончания романа «Евгений Онегин». Еще в 1829 году в альманахе «Венок граций» был напечатан отрывок из подражания «Онегину» под названием «Евгений Вельский».

В 1866 году в журнале «Современник» № 3 в разделе «Новые книги» появилось объявление о выходе «Евгения Онегина» — романа в стихах, «сокращенного и исправленного по статьям новейших лжереалистов Темным человеком» (под этим псевдонимом скрывался　Д. Д. Минаев).

Вот одна строфа из «исправленного» романа:

Но за обед пора садиться.　 Куда же мчится он, куда?　 Морозной пылью серебрится Его густая борода.　 Бежит к кухмистеру Евгений И там без дальних объяснений Велит к столу себе подать Обед копеек в тридцать пять…　

Как видим, поэтический образ Онегина под пером «новейших реалистов» изменился и Онегин стал похож　на обыкновенного студента, обедающего в кухмистерской. Так Д. Минаев отвечал на статьи Д. И. Писарева о Пушкине.

Но для нас интересно не сокращение романа, а его продолжение и окончание. Таким окончанием занялся А. Лякиде, автор романа «В вихре жизни».

В конце прошлого века А. Лякиде выпустил стихотворное произведение под названием «Судьба лучшего человека», доставшееся будто бы ему в рукописи от умершей бабушки. В нем описаны последние похождения Онегина, который говорит о себе так:

Судьба, ей-ей, с меня смеется.

В этом «сочинении Александра Пушкина 1836 года», которое переписал сосед-помещик издателя, скрывшийся под инициалами П. Т., а снабдил предисловием и отпечатал в петербургской типографии упомянутый А. Лякиде, есть, например, такие строфы (приведем только одну, где говорится о желании Онегина снова покинуть свет и об отъезде его в деревню):

От этих дам и их гостиных. От кавалеров записных, Нарядных, чопорных и чинных, Военных, статских и иных. И вот, полгода протянувши До лета и рукой махнувши На все, к себе уехал он В деревню, скукой отягчен. Он жил там месяц и прилежно Искал себе покупщика (Задача эта не легка). Непостоянства дух мятежный Ему давно совет уж дал: Все обративши в капитал…

Вот она и обнаруживается, цель исправления произведения прошлого века на новый лад — надо продать имение и обратить его в капитал! С точки зрения нарождающегося капиталистического строя только так можно было расценивать роман и поведение его героя.

Читатель может сам составить заключение о возможной принадлежности этих стихов Пушкину. Написанные онегинской строфой в четырнадцать строк, с явным подражанием роману, заметным хотя бы в перечислениях эпитетов, в то же время они грешат безграмотностью, выдающей их автора с головой, и поэтической неумелостью новичка. В некоторых местах попадаются и примеры некорректного применения предлога «с» вроде приводившегося выше («Судьба, ей-ей, с меня смеется»). Напрасно автор предисловия уверяет, что Пушкин не отделывал это сочинение и закончил его в неделю, — стихи говорят сами за себя.

В сочинении Онегин, как настоящий капиталист, выезжает с предпринимательской целью на Урал, где знакомится с дамой мужественной наружности — кавалерист-девицей. На его упрек, зачем она убила в себе женщину, дама отвечает, что никогда не считалась с мнением света и следовала всегда природным склонностям. По пути в Сибирь Онегин вспоминает бывшую тогда в моде кавалерист-девицу как полный контраст Татьяне. В конце повести напавшие грабители убивают Онегина.

В 1890 году продолжение и окончание романа выпустил в Москве поэт-самоучка А. Е. Разоренов, автор песни «Не брани меня, родная». О нем вспоминает В. А. Гиляровский в книге «Москва и москвичи».

«В Палашевском переулке, рядом с банями, в 80-х годах была крошечная овощная лавочка, где много лет торговал народный поэт Разоренов. Я жил некоторое время в номерах «Англия» и бывал у него ежедневно. Получил от него в подарок книгу «Продолжение Евгения Онегина», написанную недурным стихом. Это был старик огромного роста, богатырского сложения, читал наизусть чуть не всего Пушкина, а «Евгения Онегина» знал всего и любил цитировать…»

В этом окончании Онегин умирает от чахотки. Перед смертью он отпускает своих крестьян на волю.

Как видим, и здесь чувствуется знамение времени — Онегин в своих поступках идет в ногу с веком.

Это окончание, в отличие от других, продиктовано искренним преклонением автора перед Пушкиным и желанием почтить его память.

Недостаток образования не позволил, однако, «самоучке-простецу», как называл себя автор, сделать это достойным образом.

Один из «потомков Онегина», прокутив и проиграв свое родовое имение, дожил почти до Октябрьской революции. Об этом рассказал нам ловкий автор и плохой поэт В. П. Руадзе, издавший в 1911 году роман в стихах «Внук Онегина». Его герой по имени Сергей продолжал еще разъезжать на паре собственных лошадей.

Везде бывал, как дед Евгений, Швыряя щедро серебром, На карту ставил он ребром Все, что имел, без рассуждений…

Зато к литературе он не имел ни малейшей склонности, в том числе и к модным поэтам, и к писателям типа Арцыбашевых:

В часы, свободные от фронта, Он не цитировал Бальмонта И не был вовсе в сердце ранен Твоею силою, о Санин!..

В романе изображен момент приезда внука в дедовское имение, чтобы перед продажей попрощаться с ним:

Горела ночь, когда Сергея С поклоном встретили лакеи, Когда прошел он, чуть живой, В высокий дедовский покой…

Здесь также заметна цель исправить Пушкина: то, чего не сделал дед, совершает внук — продает имение, чтобы обратить его в капитал.

Все эти «капиталистические» варианты романа являются бесплодными попытками «улучшить» Пушкина.

«Египетские ночи». Наконец, известно окончание В. Брюсовым стихотворной части повести Пушкина «Египетские ночи». В данном случае Брюсов не скрывал своего авторства, так что это окончание вполне подходит под итальянский термин «пастиччио», то есть робкое подражание.

Суммируя все приведенные выше продолжения и окончания, можно заметить, что намерения их авторов были различны. Среди этих авторов были и профессиональные поэты (А. Майков, Вл. Ходасевич, Д. Минаев, А. Разоренов, В. Брюсов), стремившиеся воссоздать или реконструировать тексты Пушкина, были и мистификаторы (Д. Зуев, Руадзе, А. Лякиде и другие), занимавшиеся этим с целью идеологического исправления пушкинских произведений исходя из позиций своего класса и социального строя, во имя которого они жили.

Подражательные повести

Даже через несколько лет после Великой Октябрьской революции все еще выходили книги не только под псевдонимами, но и вообще без имени автора. Конечно, это не дает основания только поэтому причислять их к мистификациям: известно, что В. Маяковский выпустил в 1921 году свою поэму «150 000 000» тоже без указания имени автора.

Начало XX века отличается возникновением интереса к стилизации. Многие писатели декаданса прибегают к этому жанру (Вяч. Иванов, Мих. Кузьмин, Алексей Ремизов и другие). В подобной манере писал также в двадцатых годах писатель Борис Садовской (см. например, его рассказ «Черты из жизни моей. Памятные записки гвардии капитана А. И. Лихутина, написанные им в городе Курмыше в 1807 году»). Однако немногие смогут возвыситься до таких примеров использования наследия прошедших эпох, каким является у Лермонтова «Песня про купца Калашникова».

В 1918–1928 годах вышла серия подражательных книг, представляющих собой стилизованные повести начала XIX века. Одна из таких книг вышла в Москве в 1918 году под названием «История парикмахерской куклы, или Последняя любовь московского архитектора М.». Название повести сразу уводит в прошлое, но в то же время напоминает лубочные издания. Следующая книга имела такое заглавие: «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей. Романтическая повесть, написанная ботаником X., иллюстрированная фитопатологом[11] Y. Москва. V год республики».

Действие повести происходит в начале XIX века в Москве, в номерах «Мадрид» на Арбате. Герой повести Петр Петрович Венедиктов, будучи в Лондоне, стал жертвой игорного «клуба лондонских дьяволов», овладев талисманами, дающими власть над человеческими душами. Повесть вполне мистическая, с налетом месмеризма[12]. Никаких намеков на раскрытие автора, названного здесь ботаником X., она не дает.

Третья книга была издана в Берлине в 1923 году и называется «Венецианское зеркало, или Удивительные похождения стеклянного человека». Везде выдержан прием пояснения основного заглавия через союз «или».

Но вот перед нами четвертая книга под названием «Необычайные, но истинные приключения графа Федора Михайловича Бутурлина, описанные по семейным преданиям московским ботаником X. и иллюстрированные фитопатологом Y. (Москва, VII год республики)».

К жанру приключений эту книгу причислить, несмотря на заглавие, нельзя. Судите сами по этому отрывку:

«Градоправитель Москвы князь Петр Михайлович Волконский писал его отцу, что по неисповедимому стечению обязан он завтрашним утром взять под стражу графа Федора Бутурлина по подозрению в избиении будочника на Таганской площади. Но, памятуя многолетнюю свою боевую дружбу с графом Михаилом Алексеевичем, допрежде того его предупреждает, чтобы снаряжал он сына к поспешному бегству. Чего ради приложены подорожные, подписанные задним числом. Саму же записку осторожности для просит сжечь.

Старый граф ни слова не прибавил сыну и, прощаясь с ним надолго, может быть, навсегда, почел нужным передать ему пакет, из содержания которого Федор, когда будет в безопасности, сможет узнать семейную тайну, доселе от него скрываемую, и, сняв с груди медальон с портретом его матери и локоном ее волос, надел его на шею сына, благословил и отпустил подкрепиться перед отъездом».

И хотя в дальнейшем с графом происходят необычайные приключения, все же книга скорее похожа на историческую повесть времен Александра I, когда в Москве «градоправителем» был фельдмаршал князь П. М. Волконский.

Когда были написаны эти книги?

Все эти «допрежде того», «осторожности для», «почел нужным», «доселе», «убиении» характеризуют стиль начала XIX века. Но оказывается, «семейные предания московского ботаника» — это подделка под стиль начала прошлого века, пародирующая исторические повести того времени. Поэтому перед нами пример литературной мистификации.

В этой серии вышла еще одна (пятая) книжка: «Юлия, или Встречи под Новодевичьим. Романтическая повесть, написанная московским ботаником X. Москва, 1928 г. Гравюры по дереву оттиснуты с оригинальных досок А. Кравченко в его мастерской».

Повесть написана в виде дневника, ведущегося автором с 12 апреля 1827 по 18 февраля 1828 года. Рассказ стилизован, что видно хотя бы из следующих отрывков.

Один об игре на бильярде знаменитого игрока Менго: «Менго не только делал все билии, но, играя в черед, всегда офрировал партнеру такие шары, что они либо были накрепко приклеены, либо стояли в труднейшем абриколе».

Другой о цыганском пении: «В первом же кабаке его взяла такая грусть, что неудержимо потянуло к цыганкам, и он начал искать — не поет ли где Стешка? Однако рок преследовал его и на путях искусства… Степанида с дочерью уехали петь в Свиблово… Осталась одна надежда на последнее убежище всех допившихся до белых слонов гусаров — Маньку-Пистон, которая своей разухабистой песней «Разлюбил, так наплевать, у меня в запасе пять» произвела землетрясение на Ваганькове…»

Целью написания этой занятной квинтологии, по-видимому, было стремление ввести читателей в бытовую обстановку старой Москвы с будочниками, злачными местами, с ее глухими улицами, досконально сохранив подлинный стиль и язык того времени. Кто же был их автором? Разгадку находим в словаре псевдонимов И. Ф. Масанова (М., 1960, т. IV, стр. 510), где указано, что псевдоним «ботаник X.» принадлежит писателю, экономисту Александру Васильевичу Чаянову. Под именем «фитопатолога Y.» скрывался, как мы уже могли догадаться, художник А. Кравченко.

Поэты, которых не было

Как это ни кажется странным с первого взгляда, но такие поэты известны в литературе.

«Стихотворения Раули» — это мистификация английского поэта Томаса Чаттертона. В действительности никакого Раули не существовало. Взяв псевдоним, Чаттертон создал стилизованную подделку под стиль XV века, то есть применил мистификацию.

Способный поэт, крупнейший предшественник романтической поэзии, Чаттертон прожил всего восемнадцать лет (1752–1770), оставив несколько заметных произведений. Известна его «Бристольская трагедия», где есть такие строки:

Скажи владыке твоему — Не стану бить челом. Пусть лучше я умру, а быть Я не хочу рабом!

Юноша жил в аббатстве и, бродя по темным его подземельям, выдумал собеседника — монаха, нашептывавшего ему мрачные романтические баллады. Изданные стихотворения Раули имели огромный успех, но когда обман раскрылся, Чаттертон был подвергнут самой жестокой травле со стороны ханжей-клерикалов.

Не выдержав травли, Чаттертон написал последние стихи, после чего, приняв яд, покончил с собой. Вот эти стихи:

Прощайте вы, шуты и олдермены[13], Вы, данники разврата и измены! Я ухожу для неземных услад, Но вы… по смерти вы сойдете в ад! Прощай, о мать! Дух страждущий, усни! Я мог бы жить, но завершаю дни. О небо! Нет иного мне пути… Последний акт отчаянья прости!

В некрологе его было написано, что в лице восемнадцатилетнего юноши Англия лишилась второго Шекспира.

Целью его мистификации была маскировка, ибо смелые мысли поэта, обличавшего рабство, не были бы пропущены в печать. Пришлось обратиться к подделке под стиль далекого прошлого. К сожалению, она была раскрыта, и классовые враги уничтожили поэта-обличителя.

Но существует мистификация, которая была сделана и чисто личных целях. В 1853 году в журнале «Пантеон» появился эпизод из поэмы «Адвокатство женщин» Евгении Сарафановой. Впоследствии эта поэма вошла в собрание сочинений Г. П. Данилевского, автора исторических романов «Сожженная Москва» и других. Оказалось, что, когда Данилевский предложил эту поэму как свою, она была отвергнута. Тогда с целью добиться опубликования поэмы он прибегнул к мистификации. Написав письмо редактору В. Р. Зотову от имени шестнадцатилетней поэтессы, он приложил к письму поэму и на этот раз достиг цели.

Интересный случай имел место с поэтом Н. Ульяновым, сочинения которого в двух частях были изданы в Петербурге в 1856 году. Н. Г. Чернышевский тогда же выступил с рецензией на эту книгу в журнале «Современник». Но, несмотря на это, поэт был неожиданно зачислен в несуществовавшие. В томе I критико-биографического словаря русских писателей и ученых, оспаривая статью в «Истории всемирной литературы» Шерра о поэтах Алипанове и Ульянове, автор словаря С. А. Венгеров утверждал: «Поэта Ульянова никогда не существовало!». Может быть, С. А. Венгеров ошибся? Но нет. В полном собрании сочинений В. Г. Белинского это снова подтверждается: «Поэта Ульянова, как уже указывалось С. А. Венгеровым, не существовало в русской литературе» (т. XIII, стр. 696).

Вот уж действительно не было печали! Был поэт, выпустил два тома сочинений, и вдруг — нет его!

Эта мнимая мистификация блистательно раскрыта Н. П. Смирновым-Сокольским в статье «Поэт, которого якобы не было». Там же приведена и обложка издания сочинений Н. Ульянова («Рассказы о книгах», 1959).

Теперь поэт Н. Ульянов снова встал в строй. А ведь с 1889 по 1959 год, то есть в продолжение семидесяти лет, по заверению критики, его будто бы не было.

* * *

В 1894–1895 годах вышли сборники «Русские символисты», в которых выступил В. Я. Брюсов в окружении молодых поэтов. Эти поэты, как потом оказалось, были выдуманы Брюсовым с тем, чтобы внушить читателям иллюзию стихийного развития символизма и создать впечатление многообразия его стилей.

К этим поэтам относятся Вл. Даров, автор стихотворения «Мертвецы, освещенные газом», Зинаида Фукс, автор стихотворения «Труп женщины, гниющий и зловонный», В. А. Маслов, К. Созонтов и другие. Кстати, кладбищенские мотивы сборника были позже осмеяны Горьким, выступившим под именем Евстигнея Смертяшкина.

О выдуманном поэте Дарове Брюсов писал, что это — один из наиболее страстных последователей символизма, что только в символизме он видит истинную поэзию, а всю предыдущую литературу считает прелюдией к нему.

Брюсов «похоронил» Дарова и собирался издать посмертно сборник его стихов со своим предисловием, в котором говорил: «Незадолго перед смертью Даров просил меня издать только стихотворения последнего периода, добавив, однако, что он вполне полагается на мой выбор».

Проект этого предисловия Брюсова к неосуществленному сборнику лучше всего раскрывает цель этой мистификации. Интересно, что сам же Брюсов в целях еще большей путаницы выдавал фамилию Дарова за псевдоним, а не за настоящее имя поэта.

* * *

В 1913 году в издательстве «Скорпион» вышла книга «Стихи Нелли». В 1914 году в сборнике «Избранные стихотворения русских поэтов», выпуск 2, были помещены шесть стихотворений Нелли. Здесь имя автора оказалось раскрытым — рядом в скобках указан все тот же В. Я. Брюсов. И хотя в пропаганде символизма или создании школы последователей в этом случае не было нужды, Брюсов мистифицировал читателей еще раз, причем мистифицировал превосходно, так как поэтический стиль выдуманной Нелли ничего общего со стилем самого Брюсова не имеет. Достаточно привести хотя бы следующие строки из стихов Нелли:

Кучер остановит ход у «Эльдорадо», Прошуршит по залам шелк, мелькнет перо. — Нелли, что за встреча! — Граф, я очень рада… Шоколад и рюмка трипль-сек куантро. («Катанье с подругой»)

К книге Брюсов дал свое посвящение, чтобы еще более убедить читателя в существовании Нелли. Тут и псевдоним — модное женское имя, тут и стилизация декадентских виршей, тут и пародия.

Взяв для псевдогинима[14] имя из стихотворения Игоря Северянина «В будуаре тоскующей нарумяненной Нелли», Брюсов в своей мистификации пошел еще дальше. Стихи Нелли написаны от лица женщины и воспевают ее прелести:

В моей зеркальной спальне, одна, пред тем, как лечь, Любуюсь отраженьем моих округлых плеч… Как странно бледен в глуби сияющих зеркал Под сном венецианским моих грудей овал!..

Это стихотворение напечатано в сборнике «Крематорий здравомыслия» (М., 1913). По теме оно напоминает стихи Георгия Иванова: «Ты не знаешь, как я красива, ты не видел меня нагой!»

Обращения поэтессы относятся исключительно к мужчинам, как это видно, например, из следующих стихов, звучащих, как пародия:

Дай укусить тебя, мальчик-мечтатель! Ты укуси меня… Сладкая боль! Не нажимай выключатель, Видеть тебя мне позволь!

Рецензируя книгу (в альманахе «Жатва»), Надежда Львова говорит, что книга Нелли — «самая женская, так как лучше всех сумела она найти свои женские слова, свое освещение общей для всех темы… Некоторые стихи, где бешеный ритм города сливается со слабым стоном тоскующей женщины, — великолепны».

Да, этой самой «тоскующей Нелли» посвятил стихи и Игорь Северянин…

* * *