Перо и маска

Работа аббата Ланци «История живописи в Италии» после смерти Стендаля в 1842 году перешла к его другу антиквару, а от него к секретарю русской миссии в Риме, прибалтийскому барону Ф. Мейендорфу. Когда помещичьи библиотеки в Латвии были в 1919 году национализированы, книга попала в рижское книгохранилище. О находке записок Стендаля в Риге Луи Арагон сообщил в издаваемой им газете «Les lettres françaises» 26 декабря 1957 г.

Расшифрованные Т. В. Кочетковой записки Стендаля опубликованы в журнале «Вопросы литературы» (1958, № 5). Но на этом история книги аббата Ланци не заканчивается.

Еще в 1937 году в журнале «Книжные новости» появилась заметка о том, что в Литературный музей в Москве поступила книга, на переплете которой поэт С. Дуров написал стихотворение. Это сообщение стало известно автору этих строк позже, когда уже начавшаяся война помешала ознакомиться с книгой. Все литературные материалы музей передал в Центральный государственный архив литературы и искусства, поэтому, несмотря на предпринятые розыски, книгу обнаружить там не удалось. В картотеке архива сохранилась от нее только карточка. Оказалось, что книги были снова возвращены их прежнему владельцу — Литературному музею. Только в 1957 году в книжных фондах музея, сосредоточенных в бывшей квартире Демьяна Бедного на Рождественском бульваре, была найдена «История живописи в Италии» на французском языке (L’Histoire de la peinture en Italie (том I, издания 1824 года).

Судьба этой книги, оказавшейся в Москве, но имеющей то же значение, что у хранящейся в Риге, совсем иная.

История ее — это волнующий рассказ о пребывании поэта-петрашевца в стенах царской тюрьмы.

24 декабря 1849 года в Петропавловской крепости произошло не совсем обычное событие: на свидание с осужденными по процессу петрашевцев Ф. М. Достоевским и С. Ф. Дуровым прибыли брат писателя М. М. Достоевский и член дуровского кружка А. П. Милюков. Военный суд приговорил писателя Достоевского и поэта Дурова «за распространение письма Белинского к Гоголю, наполненного дерзкими выражениями против верховной власти, и за покушение к распространению сочинений против правительства» к смертной казни. После инсценировки казни на Семеновском плацу осужденным была объявлена «высочайшая конфирмация»: лишить всех прав состояния и сослать в каторжные работы. По окончании свидания в крепости заключенных заковали в кольчатые кандалы («мелкозвон»), посадили в открытые сани, каждого особо, с жандармом, и на четырех санях с фельдъегерем впереди отправили в Сибирь.

Теперь поэт С. Дуров мог сказать о себе:

Судьба жестокая свершилась надо мной. От смертной казни я, едва освобожденный, Стою среди снегов, один, в стране чужой, В остроге, как в тюрьме, погибнуть осужденный.

Еще в каземате Алексеевского равелина С. Дуров написал стихотворение обличительного характера на сюжет евангельской притчи о пустыннике Иоанне и борьбе угнетенного и неимущего народа с богатыми фарисеями. Однако в условиях секретнейшей царской тюрьмы поэт не имел никаких средств, чтобы записать стихи.

Он воспользовался разрешенной к чтению французской книгой «История живописи в Италии». На оборотных сторонах переплета книги он и нацарапал обугленной спичкой стихи. За прошедшие сто с лишним лет многие буквы и слова стерлись, но все же текст может быть сличен с напечатанным.

На форзаце книги ближайший друг С. Дурова, его соучастник по процессу петрашевцев, Александр Иванович Пальм сделал дарственную «надпись, адресованную литератору П. М. Ковалевскому — автору романа «Итоги жизни», в котором выведен и Дуров под именем Сорнева. Надпись гласит: «Другу моему Павлу Михайловичу Ковалевскому дарю эту книгу. На корешке нацарапано обугленной спичкой стихотворение общего нашего друга Сергея Федоровича Дурова — им самим в 1849 г. в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. — А. Пальм».

Когда Дуров отбывал ссылку в Омске, друг Пушкина, декабрист И. И. Пущин, осужденный как «государственный преступник первого разряда», находился в ссылке в Ялуторовске Тобольской губернии.

Среди дошедших до нас писем Пущина из Ялуторовска к близкому другу и будущей жене Н. Д. Фонвизиной есть одно примечательное — от 24 мая 1856 года, которое хранится в Рукописном отделе Государственной библиотеки СССР имени Ленина.

Переписав своей рукой большое стихотворение, в конце письма Пущин добавил: «Давно переписаны для тебя, друг мой заветный, эти стихи. Может быть, ты уже их имеешь, но я на том же листке начинаю тебе сегодня писать. Если не знаешь, кто переложил так хорошо и просто с славянского, знакомого тебе текста, то не скажу: угадывай!»

Н. Д. Фонвизина, конечно, угадала автора стихов, ибо им был не кто иной, как названный племянник ее, С. Дуров, а списанное рукой Пущина стихотворение — то самое, что он нацарапал на переплете книги аббата Ланци.

«Славянский, знакомый тебе текст», о котором пишет Пущин, относится к евангельской притче об Иоанне, «друге мытарям и грешникам».

И все же написанное «государственным преступником» стихотворение долго не могло увидеть света. Оно было напечатано только через четверть века за границей, в том же сборнике «Лютня», где опубликовано и стихотворение «Родина», о чем говорилось выше.

Через несколько лет стихотворение появилось и в России. Оно было опубликовано в журнале «Русская старина» за 1881 год и позднее в других изданиях.

Однако во всех публикациях стихотворение содержало пятьдесят две строки. В вышедшем в 1957 году в «Библиотеке поэта» сборнике «Поэты-петрашевцы» среди стихотворений С. Дурова приводится и это, тоже в объеме пятидесяти двух строк. А между тем стихотворение имеет семьдесят шесть строк, как это видно из письма Пущина. Кроме некоторых разночтений оно содержит шесть неизвестных строф, в которых Дуров «переложил» со славянского еще одну легенду, рассказанную апостолом Иоанном, — о грешнице.

Учитель, блудную ее Должны ль предать мы избиенью? — Кинь камень тот в нее, Кто не причастен согрешенью! — И этот вызов вкруг него Толпу лукавую раздвинул — И не нашлось ни одного, Кто б в жертву дерзко камень кинул. Прошли века с тех пор, как мы Под благодатью искупленья; Но наши жесткие умы Еще далеки обновленья. Когда к нам грешник приведен, Мы, судьи, совесть заглушаем; И, столько ж грешные, как он, В него каменьями бросаем.[7]

И далее, после сетований о том, что «наши жесткие умы еще далеки обновленья», поэт мечтает о грядущем веке, когда, «тщетно жизни не губя», человек пойдет свободной дорогой.

Будучи сам «другом мытарям», С. Дуров использовал славянские притчи для разоблачения богачей и «фарисеев», подобно последователям утопического социалиста Фурье, использовавшим в своих проповедях евангельские тексты.

Так книга аббата Ланци по истории живописи в Италии донесла до нас стихи гонимого царским правительством революционного поэта России и записки крупнейшего писателя Франции.

Песни, возвращенные автору

В начале сороковых годов XIX века в тифлисском уездном училище преподавал персидский язык вольнодумный учитель Мирза-Шафи, азербайджанский поэт из Ганджи. Его по имени отца называли Садых-оглы, а правильная фамилия поэта была Вазех. Он писал стихотворения — газели, в которых разоблачал персидских деспотов-шахов и призывал к борьбе за свободу. Поэт организовал «кружок мудрости», где осуждался произвол правящих классов и раздавались голоса против религии.

В описываемое время в Тифлисе появился немецкий переводчик и поэт Фридрих Боденштедт, служивший гувернером у сыновей князя Голицына. Очутившись в экзотической восточной обстановке, он берет уроки местных языков у Мирзы-Шафи. Попутно он интересуется его творчеством и даже переводит стихи на немецкий язык. Предприимчивый немец использует свое путешествие на Кавказ для литературной сенсации. В 1850 году он выпускает свои записки под громким названием «Тысяча и один день на Востоке» и включает в них стихи Мирзы-Шафи в своем переводе.

Книга имеет успех. В следующем году нерастерявшийся переводчик выпускает «Песни Мирзы-Шафи» отдельным изданием. И вот начинается победное шествие книги по всему свету.

В 1880 году в Москве вышел томик «Песни Мирзы-Шафи» с прологом Фридриха Боденштедта в переводе Н. И. Эйферта. В предисловии переводчик писал: «Никогда бы я не решился отдать на суд публики свой труд, конечно, несовершенный, если бы сам г. Боденштедт не одобрил его в лестных для меня выражениях».

В этом и заключалась монополия, установленная Боденштедтом на стихи Мирзы-Шафи. Стихи были переведены им на немецкий язык, а кто хотел — мог их переводить на другие языки.

На книге переводчик сделал посвящение другу, тоже немцу:

Искусства и поэзии цветы    Всегда мне будут милы; Свободный от забот и суеты,    Им посвящаю силы. Примите же на память образец    Моих отдохновений; Хотя я здесь являюсь как певец    Чужих произведений… Николай Эйферт.

Переводы были плохие, да иного и ожидать было нельзя — сначала их перевели на немецкий, а потом переводили с немецкого на русский!

Но все же Н. Эйферт поступил честно — он не присваивал переведенные им стихи, а прямо заявлял, что он — певец чужих произведений. Боденштедт же поступил иначе.

Когда в Лейпциге вышло пятидесятое издание «Песен» (1887), Боденштедт напечатал работу «Из наследства Мирзы-Шафи». В этой книге он разъяснил, что хотя Мирза-Шафи в действительности и существовал, но поэтом никогда не был, а все стихи в сборнике являются личным творчеством самого Боденштедта.

Хорошо, спросим мы, а почему же раньше эти произведения печатались как стихи Мирзы-Шафи? На это Боденштедт отвечал, что он будто бы мистифицировал читателей (почти тридцать лет!), а сейчас решил разоблачить себя. Германская пресса поддержала его, и таким образом тифлисский гувернер превратился в «тюрка из Ганновера», как любовно стали называть его.

Книгу переводили на все языки, в частности на русский — поэт-революционер М. И. Михайлов, П. К. Якубович-Мельшин, А К. Шеллер-Михайлов. Ознакомившись с русским переводом книги, Л. Н. Толстой высоко оценил ее.

Книга выдержала до трехсот изданий, тираж ее превысил два миллиона экземпляров. Да и правда, стихи Мирзы-Шафи великолепны! Вот только одно стихотворение (в переводе Н. Гребнева) о том, как шахская власть преследовала поэта за правду:

В одной большой стране Я был в чести большой. Со мной, казалось мне, Шах не кривил душой. Владыке надоел Подобострастья хмель, Он правды захотел, Что не слыхал досель. Он это объяснил С улыбкою угрюмой, И душу я раскрыл — Все высказал, что думал. Сказал я до конца Всю правду, и тогда Из шахского дворца Был изгнан навсегда.

Боденштедт умер в 1892 году. А в 1928 году в «Вечерней Москве» появилась статья под заглавием «Разрушенная легенда». В ней сообщалось, что найдены подлинные стихи Мирзы-Шафи на двух языках — азербайджанском и фарси. Автор статьи поэт Александр Чачиков с фактами в руках доказал, что автором песен является не Боденштедт, а Мирза-Шафи Садых-оглы Ганджинский.

Наступил конец «милой мистификации», которой утешал себя Боденштедт. Появились научные труды, посвященные разоблачению подделки. Особое место среди них занимает работа азербайджанского ученого А. А. Сеид-заде «К вопросу о происхождении, объеме и характере плагиаторства Фридриха Боденштедта». С выпуском этой работы стали окончательно стали ясными низкое происхождение, громадный объем и длительный (почти столетний) характер этого плагиата.

Что касается Боденштедта, то о нем нужно сказать еще несколько слов. Он известен переводами на немецкий язык классиков русской литературы — Пушкина, Лермонтова, Тургенева и других, почему и состоял почетным членом Московского общества любителей российской словесности. Но вот что странно: среди его переводов из Лермонтова имеются девятнадцатъ стихотворений, не известных русским читателям! Сам Боденштедт уверял, что он перевел их по памяти, использовав оригиналы, которые читал ему секундант Лермонтова Глебов!

Нет, что-то не верится и здесь «тюрку из Ганновера». Не воспользовался ли он опять чужой славой?

Почему же «Песни Мирзы-Шафи», даже сплагиатированные Боденштедтом, имели такой восторженный прием? Это объясняется их восточным характером, созвучием их той обстановке, когда в искусстве преобладало прославление вина и любви (так называемые хайямовские мотивы), а главное — тем социальным смыслом, который угадывался в кажущихся безобидными стихах.

В настоящее время Мирза-Шафи входит в антологии азербайджанской поэзии как один из замечательных поэтов XIX века.

«Моабитская тетрадь»

Весной 1945 года бойцы Советской армии, бравшие Берлин, захватили Моабитскую тюрьму. В тюремной библиотеке им попалась немецкая книга, на последней странице которой было написано: «Я татарский поэт Муса Джалиль, заключен в Моабитскую тюрьму за политику и приговорен к расстрелу…».

Так отыскался след ушедшего на фронт и тяжело раненного старшего политрука Мусы Джалиля. Находясь в фашистском застенке, поэт писал стихи о том, что он не преклонится перед палачами:

«Не преклоню колен, палач, перед тобою, Хотя я узник твой, я раб в тюрьме твоей. Придет мой час — умру. Но знай: умру я стоя, Хотя ты голову отрубишь мне, злодей. Увы, не тысячу, а только сто в сраженье Я уничтожить смог подобных палачей. За это, возвратясь, я попрошу прощенья, Колена преклонив, у родины моей».

Муса Джалиль не вернулся на родину, он был казнен и 1944 году. Его товарищ по заключению, участник бельгийского движения Сопротивления Андре Тиммерманс спас одну из тетрадей поэта, всю испещренную арабской вязью стихов.

Последнее стихотворение в «Моабитской тетради» было написано Джалилем перед казнью. Оно называется «Новогодние пожелания» и датировано 1 января 1944 года. Джалиль посвятил его Андре Тиммермансу — «бельгийскому другу, с которым познакомился в неволе».

Здесь нет вина. Так пусть напитком Нам служит наших слез вино! Нальем! У нас его с избытком. Сердца насквозь прожжет оно!

«Моабитская тетрадь» Мусы Джалиля — это стихи, написанные слезами и кровью. Они свидетели страданий и мужества поэта. В тетради воплотились героические мотивы его творчества. Это гимн бесстрашию и стойкости советского человека. Перед смертью поэт писал жене: «Если я при жизни делал что-то важное, бессмертное, то этим я заслужил ту, другую жизнь — жизнь после смерти. В этом и заключается цель жизни: жить так, чтобы и после смерти не умирать».

Немцы сколотили отряд из нерусских военнопленных, превратив их в предателей.

М. Джалиль создал подпольную антифашистскую организацию, которая устраивала побеги пленных, вела антифашистскую пропаганду, разбрасывала листовки и патриотические стихи. М. Джалиль говорил: «Наш долг — вырвать людей из пасти страшного чудовища или погибнуть, другого пути нет!» М. Джалиль готовил крупный побег, когда один из предателей выдал его. Под пытками поэт стал седым, пережил сорок смертей, но не сдался. Его разящее перо взывало к борьбе.

И это страна великого Маркса?! Это — бурного Шиллера дом?! Это сюда меня под конвоем Пригнал фашист и назвал рабом?! Здесь черная пыль заслоняет солнце, И я узнал подземную дверь Замки подвала, шаги охраны… Здесь Тельман томился. Здесь я теперь.

Стихи, написанные на плахе, под топором палача, наполнены разоблачением фашистских порядков, страстным призывом к самопожертвованию — за честь родины, за свободу.

Долгим и трудным путем «Моабитекая тетрадь» все же дошла до родины поэта. Сначала тюремный часовой передал матери Тиммерманса его одежду, в которой была зашита тетрадь Джалиля. После освобождения из лагеря Луккау, куда Тиммермане был переведен фашистами, он отнес тетрадь в советское посольство в Брюсселе. Муса Джалиль писал в тетради:

Песня меня научила свободе. Песня борцом умереть мне велит. Жизнь моя песней звенела в народе, Смерть моя песней борьбы прозвучит.

Муса Джалиль умер борцом, и его смерть прозвучала песней борьбы. Эту песню люди будут слышать вечно.

ПОДРАЖАНИЯ И ПАРОДИИ

Искусственные окончания

Многие произведения классической литературы были продолжены или окончены другими авторами. Продолжатели иногда выступали открыто, иногда скрывались под псевдонимами, но все они стремились использовать привлеченный к произведению того или иного автора интерес читателей.

Известный памфлет А. Ф. Воейкова, написанный в 1814 году и распространявшийся в многочисленных списках под названиями «Дом сумасшедших», «Желтый дом», «Новый Бедлам», естественно, также вызывал продолжение. Но сначала несколько слов о сатире А. Ф. Воейкова. Автор обрушился в ней на «безумных администраторов», «бешеных глупцов», «гасителей ума, изуверов и мракобесов». Приведем некоторые характеристики из памфлета:

— Вот и Греч — нахал в натуре, Из чужих лоскутьев сшит, Он — цыган в литературе… — Тут кто? Гречева собака Забежала вместе с ним. То Булгарин-забияка С рылом мосичьим своим… — Вот он — Пушкина убийца[8], Легкомысленный француз, Развращенный кровопийца Огорчил святую Русь, Схоронил наш клад заветный, В землю скрыл талант певца, Вырвал камень самоцветный Он из царского венца…

За этим памфлетом, напечатанным в 1857 году (после смерти Николая I и выхода нового цензурного устава), появилось его продолжение под названием «Дом сумасшедших в Москве в 1858 году». Оно было написано Е. П. Ростопчиной и первоначально широкой огласки не получило: друзья поэтессы отсоветовали ей печатать его.

Выдержанное в том же размере, что и памфлет Воейкова, продолжение касалось новых лиц, современников Ростопчиной, например С. А. Соболевского:

Неизвестный сочинитель Всем известных эпиграмм, Лжи и вычуров гонитель, Враг всем дурам, всем глупцам. Преспокойно негодует Наш неизданный поэт, Острой шуткой свет бичует, И его боится свет!

Сатира Ростопчиной была напечатана только в 1885 году.

Многократным продолжениям и окончаниям подвергалась комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума».

Еще в 1863 году Дм. Минаев напечатал в «Русской старине» шутку-водевиль «Москвичи на лекции по философии», в которой вывел героев грибоедовской комедии, доживших до шестидесятых годов, — Фамусова, Скалозуба, Репетилова, Загорецкого, Хлестову, Горичевых, Тугоуховских и других. В водевиле автор выступал с критикой публичных лекций Юркевича против материалистической философии.

И 1875 году вышла в свет гарусовская фальсификация комедии со ста двадцатью девятью «ненапечатанными» стихами.

Наличие комментариев и редакторских правок создало И. Д. Гарусову репутацию «знатока» Грибоедова. Несмотря на это, гарусовское добавление к комедии, снятое будто бы с лопухинского списка 1823 года и исправленное якобы самим Грибоедовым в 1826 году, было признано подделкой.

В 1881 году вышла еще одна комедия московской жизни «Горе от ума», сочинение Марка Ярона.

В 1892 году Н. М. Городецкий в сборнике «Помощь голодающим» опубликовал «Пролог» к «Горю от ума», изображающий диалог Чацкого и Лизы перед отъездом Чацкого из Москвы. И этот пролог, так же как и вышеописанные продолжения и окончания комедии, принадлежит не Грибоедову, а, вероятно, одному из любителей его творчества.

«Особый случай» произошел с «Мертвыми душами» Н. В. Гоголя.

В семидесятых годах появился новый вариант второй части «Мертвых душ», опубликованный Н. Ф. Ястржембским. Это продолжение интересно тем, что автор его не только не скрывал своего имени, но, наоборот, откровенно заявлял: «Варианты эти написаны мною тринадцать лет тому назад, никогда не предназначались к печати и написаны по особому случаю». (Заметка «Подделка под Гоголя (литературный курьез)» в журнале «Русская старина» в августе 1873 года.) Курьез заключался в том, что Ястржембскому не поверили и приняли его варианты за подлинник. Целью этой подделки было «исправить» Гоголя и смягчить дурное впечатление от его реакционной «Переписки с друзьями». Появились мнения о том, что Ястржембский открыл «Гоголя № 2». Этот случай наделал много шума, и о нем говорили весь 1873 год.

Кроме Ястржембского «Мертвые души» продолжали Защенко-Захарченко и другие. В наше время советский писатель Михаил Булгаков написал юмористическую повесть с прологом и эпилогом «Похождения Чичикова».

В иностранной литературе много шума вызвало окончание романа Сервантеса «Дон-Кихот». Осенью 1614 года, когда еще не вышла вторая часть романа (она появилась в апреле 1615 года), была издана книга под заглавием:

«Вторая часть хитроумного идальго Дон-Кихота Ламанчского, содержащая рассказ о его третьем выезде, сочиненная лисенсиатом Алонсо Фернандесом де Авельянедой из города Тордесильяса, напечатанная книгоиздателем Фелипе Роберто в Торрагоне. Посвящается Алькальду, регидорам и гидальгам благородного города Аргамесильи Ламанчской, счастливой родины рыцаря Дон-Кихота, образца для всего странствующего рыцарства».

Сервантес был взбешен. В опровержение дерзкой фальсификации он вступил в полемику с «противным и тошнотворным произведением». На титуле своей книги он поставил кроме имени — «Автор 1-й части».

Кто был автором ложного «Дон-Кихота» — до настоящего времени не установлено, но это был опытный стилист, враг Сервантеса. Предполагали, что это духовник короля Филиппа II, мстивший Сервантесу за то, что тот высмеял священника под видом Санчо Пансы. Говорили еще, что это соперник Сервантеса по драматургической деятельности — Тирсо де Молина.

Так или иначе, ученые считают, что заданием романа Авельянеды была контрафакция (подделка) и фальсификация оригинала, а также пародия на творение Сервантеса, а все это и есть мистификация.

Известно еще одно окончание романа, написанное в наше время английским писателем Честертоном под названием «Возвращение Дон-Кихота» (1926).

Были и другие продолжения классических произведений: так, драму Лессинга «Натан Мудрый» закончил некий Пфрангер; трагедию Шиллера «Разбойники» продолжила некая фон Валленродт под новым названием «Карл Моор и его сообщники».

Конечно, не только классические произведения подвергались искусственному окончанию. Роман А. Вербицкой «Ключи счастья» окончил в 1912 году Ипполит Рапгоф под псевдонимом графа Амори и под новым названием «Побежденные».

В 1913 году граф Амори опубликовал продолжение романа «Яма» А. И. Куприна, рассчитанное на сенсацию и игру на нездоровых интересах читательских масс, под названием «Финал».

Сюда же можно отнести пародию на роман Л. Н. Толстого «Воскресение», написанную графом Худым под названием «Понедельник».

Подобные продолжения, окончания и прочие неподлинные произведения как бы носят на себе отзыв гоголевского героя Поприщина, который обо всем незнакомом ему безапелляционно утверждал: «Должно быть, Пушкина сочинение!». Однако это не приближает их к подлинникам. Они являются как бы подставными лицами — не теми, за кого они себя выдают. Большинство их кануло в Лету.

Соавторы Пушкина

Не многие знают во всех подробностях историю поэтических произведений А. С. Пушкина. А между тем судьба некоторых из его шедевров довольно любопытна и представляет не только литературоведческий, но и общий интерес. Имеются в виду продолжения и окончания стихотворений, поэм и романов Пушкина, написанных его многочисленными соавторами.

Широкую известность получило в свое время окончание поэмы Пушкина «Русалка», сделанное Д. П. Зуевым. Обнародование этого окончания в 1889 году вызвало шумные споры. Уже самый год его появления наводил на мысль о неправдоподобности рассказа Зуева, будто бы слышавшего чтение «Русалки» из уст самого Пушкина в 1836 году. Как можно было запомнить наизусть текст окончания поэмы, не записав его, и хранить затем в памяти в течение полувека? Несмотря на защиту утверждения Зуева известным литературоведом филологом Ф. Е. Коршем, журналисту А. С Суворину удалось доказать подложность стихов, выдававшихся за пушкинские. Подробности этого дела изложены в книге «Подделка «Русалки» Пушкина», изданной А. С. Сувориным в 1900 году.

Виновником разоблачения оказался родственник Зуева, напечатавший в газете в этом году письмо о том, как Зуев в течение многих лет сочинял недостающие сцены из «Русалки». Эти сцены, по словам Зуева, Пушкин считал «лучшими в своей драме». Почему же Зуев не объявлял раньше этих сцен из «Русалки» и объявил уже почти перед своей смертью (он умер в 1898 году)? Он боялся разоблачения со стороны своего брата, который, по сведениям, был лично знаком с Пушкиным.

После Зуева «Русалку» заканчивали еще Е. А. Богданова (под криптонимом И. О. П.) и Штукенберг (под псевдонимом Крутогоров).

Кроме «Русалки» были закончены без участия автора следующие произведения Пушкина:

Поэма «Братья разбойники». Написана в 1822 году и издана Августом Семеном в 1827 году (два издания). Пушкинская поэма оканчивается следующей строкой:

За старца брат меня молил.

В посмертном же издании 1838 г. за этими словами следует еще шестнадцать строк: