Мороз Воевода (СИ)

— Косых здоровеньких не трогай, рассержусь!

Лиса только коротенько тявкнула. Так за делом, негромко напевая, обходил Мороз-воевода свои владенья, где подправит шапку снеговую на елях, где, наоборот, стряхнет лишний снег, который заставлял деревья стонать от его тяжести. Осматривал кустики и березки, сдвигал под высоченные сосны и ёлки большие кучи снега, чтобы зверью можно было бежать по своим делам, не проваливаясь глубоко в снег и не попадая в глубокие сугробы. И пришла ему в голову мысль — нарядить в лесу красавицу елочку, пусть зверье порадуется, поскачет вокруг неё. Видел он у людей такие красивые елочки, и вокруг них радостных детишек и взрослых.

Настена, ноябрь.

Весь месяц мачеха усиленно подливала капельки, ожидаючи скорого разрешения проблемы — долг Анфиму все возрастал, как и их с Марфушкой аппетиты.

— И чево кобенится Наська?? — шумно, со свистом прихлебывая чай из блюдца, возмущалась Марфутка. — Такой видный мущщина вниманье свое на неё, тощУю обратил, хотя завсегда сказывает — любит он сдобных, вот как я, впример. Но не свезло — батюшка Ставр только Наське родной, она первейшая наследница. Мне бы таки деньжищи, я бы — ух!

— Не ори, дура! — цыкала на неё Маланья, да разве остановишь хвастовство.

— Маменька, какую я давеча шубу увидела, так вот в глазоньках и стоит — длинная, до полу, и не сукном, а, кажись, бархатом крытая, спать навовсе и не смогла вчерась!!

Убиравшая тарелки прислуга Глашка враз опустила голову, уж кому-кому, а ей-то ведомо, как Марфутка «глаз не смыкала», храпела аж до первого этажа было слышно.

Настёна, частенько пропадавшая в конторе у Силы, не слышала этих речей, а мачеха с дочкой, нисколько не стесняясь прислуги, делили, кажется, уже вот-вот сваливающееся на них наследство.

— Никак не возьму в толк, — пересказывая все эти разговоры, удивлялась Глаша, — ведь Анфима все знают жадюгой, коих свет не видывал, отчего ж они так-то вот думают? Ведь тетка Граня, жена его помёршая, вон, какая бойкая была и то в крытой шубе не хаживала?

Глаша, выросшая вместе с Настёнкой, оберегала как могла её, ведь они были настоящими подружками. Не вступись тогда Настенка за Глашу — быть бы ей женой постылого прыщавого приятеля Анфима — Апполинария. Вот и приметила зоркая прислуга — капает в чашку Настёнину Маланья что-то, для чего — непонятно, сказала тут же подружке, надо было упредить. Настёна призадумалась, понятно же — раз не действуют эти капли, жирный старикан и полностью попавшая под его влияние Маланья на этом не успокоятся.

Да тут как раз и подвернись случай — знать, там наверху так рассудили.

Марфутка пожадничала, переела соленого леща, и напала на неё дикая жажда. Опустошила графин с морсом, выпила свою большую кружку чая, и вот надо такому случиться… Настёну отвлекла мачеха, позвавши показать чашку, расколотую этой нескладехой Глашкой. Давно хотела Маланья выгнать Глашку, да Настёна мешала

Пока они там разбирались, Марфутка возьми и выпей нетронутый чай для Наськи.

Маланья, распаленная руганью, совсем и не заметила этого, Марфутка поначалу вела себя как обычно, сидела на диванчике и плевала в горсть шелуху от семечек.

— Жарковато мне, маманя. Пойду-ка я капот надену, дыхать нечем в платье-то.

— Глашка, пошли, расстегнешь мне пугвовки!

Настена уже давно сидела в батюшкином кабинете с книжкой, забравшись с ногами в его кресло, оно, казалось, хранило тепло его рук и запах — смесь табака и любимого им одеколона. Порой, зачитавшись, она и задремывала в нем, и снился ей в такие минуты батюшка, с нежностью и любовью смотревший на неё.

Маланья пошла на кухню, посмотреть, что осталось из еды, Марфутка, переодевшись в капот и зевая во весь рот, заглянула к ней:

— Мамань, чего бы перкусить-то?

— Да только что из-за стола, пары часов и не прошло? Куда в тебя лезет, совсем как бочка становишься??

— Мамань, ну хочется!! — заныла Марфутка.

Маланья полезла в шакпчик, вытащила несколько печенюшек:

— На вот, остальные не дам. Анфим обещался завтра зайти!

И не поняла она, отчего враз встрепенулась дочка, не знала она, что имя Анфима стало как спусковой крючок у ружья.

— Я щас!

Дочка, забыв про печенья, рванулась куда-то в комнаты. Не обратила особо внимания на это маманя, не до того ей было, усердно перемеряла гречу, проверяла все продукты — мало ли, кухарка украла сколько-то. Все было в порядке, удовлетворенная Маланья по привычке пошла в спальню к дитятку, полюбоваться на спящую, а её там и не оказалось.

— Глаш, Глашка! Где Марфутка?

Из комнаты прислуги выглянула заспанная Глаша.

— Не знаю, я помогла ей платье снять, она капот накинула, взяла семки, пошла вниз, а я спать легла. Может, она к Настёнке завалилась?

Проверили все — Марфутки нигде не было, потом до Маланьи дошло, нет крытой шубы Марфуткиной, знать, куда-то ушла… такого в жизни не было, потемну Марфутка никогда никуда и не ходила.

И тут, как молния, сверкнула догадка — дочка сильно хотела пить, после соленого леща, а гадкая падчерица выскочила из столовой Глашку свою защищать, не притронувшись к своему чаю.

— Охти мне! Батюшки светы! Это ведь Марфутка к нему побегла, к Анфиму!!

Едва попав руками в рукава, накинув какой-то старый плат, в домашних туфлях побегла по снегу на соседнюю улочку, к Анфиму, истово молясь про себя, чтобы ничего не случилось. Да не услышал её Боженька, знать, отвлекся на другие дела.

Анфим по вторникам вечерком сиживал с Апполинарием у себя в кабинете, попивали они винцо, вели разные разговоры и играли по-маленькой в картишки. Не было у них другой кумпании, сторонились двух хитрованцев в городе-то, вот и встречались они у Анфима раз в неделю.

Растрепанная, взопревшая от быстрого бега Марфутка, не обращая никакого внимания на Аполошку, ринулась к заметно подвыпившему Анфиму:

— Сокол мой ясный, как я без тебя столь времени жила!!

Она с неожиданной для себя ловкостью просто-напросто запрыгнула на Анфима, лихорадочно нацеловывая его лицо, тут же полезла расстегивать дальше его рубаху.

Будь Анфим трезвым, ничего бы и не случилось, а тут винцо в голову ударило, деваха сдобная, сама на колени залезла, просит-приговаривает, чтобы он её полюбил, потушил пожар внутре!

Теперь уже Анфим не удержался, задрал её капот, а под ним только одни панталоны и имеются. Будь она опять же в платье, может, и остыл бы Анфим, но вот сию секунду ударило ему в голову похотливое желанье. Они не видели и не слышали никого, торопливо срывая с себя остатки одежек. Аполошка жадно глядел на них, нисколько не стесняющихся его, и с трудом сглатывал — ему до смерти хотелось вот также, прижаться бы к пышному заду Марфутки, и ощупать всю эту сдобу (ага, выставляла себя скромницей!!), да и помочь Анфиму потушить пожар в девице.

— Да и девица ли она? — задался он вопросом, но в это время Анфим, почти потерявший остатки разума, краем глаза заметил Аполошку и рявкнул:

— Пошел вон!

Марфутка, добравшись до ничем неприкрытого тела сокола, оглаживала его руками, и нечасто получающий ласки от продажных девок Анфим превратился в льва. Что они вытворяли с Марфуткой, оба рычали, стонали, у Анфима как в молодости, появилось неутолимое желание, он почувствовал себя молодым жеребцом. И скакали они часа два до тех пор, пока в кабинет с воплем не ворвалась растрепанная Маланья:

— Да што это такое деется, люди?

— Маланья?? — Анфим совсем ошалевший от податливого молодого, рыхловатого правда, тела, сурово рыкнул. — Иди отседа, не мешайся! Я пока занят!

— Да што же это… — опять начала изумленная мачеха, но он не дал ей договорить:

— А то, капельки — они до утра действовать станут, и девку сейчас только ублажать надоть, а не то ещё куда сбежит, вон, Аполошка рядом живет. Отстань, не мешай!

Марфутка, нисколько не стесняясь матери, заерзала под ним:

— Ещё хочу, пошли ты всех, не отвлекайси!

— Все!! — Анфим опять начал усиленно двигаться, а мачеха, зажав рот руками, ужасаясь срамными движениям обоих и таким непотребством, попятилась назад, да запнувшись о порог, полетела было на пол, но тут уж не оплошал распаленный видом голых тел, их возней и стонами, Аполошка.

Быстренько подхватив падающую Маланью, тут же облапил её и впился жгучим поцелуем в губы. Маланья было забрыкалась, но потом и ослабла — дело-то не старое, муж пропал вот уж четвертый год как, а тут вот он, рядышком, молодой совсем мужик, возжелавший её аж до дрожи. Единственное, что смущало её — ну не в Анфимовом же дому любиться, еле оторвавшись от его губ, глухо простонала:

— Тут нельзя, увидют!!

— Да, пошли скорея ко мне, у меня как раз никого нету!!

Маланья ранним-ранним утром, когда ещё только начинало сереть небо, непрестанно оглядываясь, торопливо, мышкой пробежала домой. Понравилося ей с молодым да горячим мужиком-то, но чуть позднее возвращаться не след — позору не оберешься, вон, у булочника Пахома уже дымок из трубы потянулся.

— Она пока што вдовою не признана, надо остеречься — худая слава, она быстро бежит. А что делать с Марфуткою, пусть у Анфима голова болит. Подумаешь, вместо худобы Наськи, её пышечка ненаглядна ему женою станет, а и долг простит женушке молодой да горячей. Капельки-то не все вышли, ежли только заикнется Анфим про что, ожениться не захочет — вот оно, доказательство, невинную же дочку соблазнил, а за капельки в острог итить не схочет!

И в средине дня все знали, что лавочник — хитрюга Анфим попал, да крупно — жениться собрался на Марфушечке-душечке, которую никто из парней холостых и взглядом не удостаивал. А ещё слушок такой пополз — сама она к Анфиму в кровать и прыгнула. Видел кое-кто, как бежала в вечеру растрепанная, в домашних тапках по снегу Маланья к нему, опять же из-за Настёнки она бы и шагу не сделала, знать, Марфутка тама уже и кувыркалася.

— Ай, и хитра девка, самого хитрого лавочника провела, вот тебе и квашня!

Квашня полеживала в кроватке, потягивалась и нисколько не жеманясь, говорила:

— А и понравилося как мне, давай-ка, милый, повторим?

— Ты меня выпила всего, мне надо маленько восстановиться! — Анфим чувствовал себя двойственно: с одной стороны: квашня-квашней эта Марфутка, оказалась очень горячей девкой, иные после первого разу, вон, как Гранька его, с неделю зажимаются и до себя не допускают, а эта скакала на нем и вертелась ужом под ним, до сих пор сладко ноет все внутрях! А Наська? Да ту пришлось бы потом уговорами и посулами соблазнять?? Тут вон только мигни, по первому требованию ноги раздвигает. Богатство, оно, конечно, хорошо, но спать со снулой рыбою?? Прокормит он свою горячую девку — одно плохо, никчемушная она во всем остальном. Ну, да пока станет в постели стараться, и он будет хорош. А строптивой Ставровой девке уж он подберет жениха на славу, постарается!

Жаль, конечно, Аполошка категорически не согласен — видишь ли, уговорился с тещею новоиспеченною, тоже, сказывает, горяча бабенка. Да оно и понятно, столь годов без мужика — белугою взвоешь и на прыщавость вниманья не обратишь. Да и для баб самое основное не прыщавость али ещё чего, а причинно место — крепкое до могутное!

И получился у Настены перерыв в кознях.

Марфутка категорически не соглашалась идти домой, так и осталась жить у Анфима, что ей пересуды, когда открылась ей тайная сторона жизни, да какая сладкая, а ежли она станет так-то вот уваживать Анфимушку, то и шуба крытая, бархатна, вот-вот будет её!

Маланья днем моталась по делам — надо же было доченьку, хоть и подпортившую свою репутацию, но замуж отдать, а ночами тоже пропадала.

Всезнающая Глашка хихикала:

— Настён, да она у второго поганца пропадет — Аполошки!

— Но он же супротив неё — молодой??

— А в энтом деле ровесников и не ищут, пусть себе тешатся, все до тебя не пристают. А батюшка твой вернется, разберется!

Свадьбу Марфуткину Анфим все-таки умудрился провести экономно, хитренько убедив её, что шуба желанная лучше. Недолго позадирала нос лавочникова жена, у Анфима отродясь не было в доме прислуги, Ганька, жена первая — ловкая, ухватистая содержала дом в чистоте и порядке. Она только по ночам ныла и кисла, а Марфутка ничего и не умела делать, окромя поспать-поесть да нарядами заняться. Вот и бегала Маланья к дочушке — порядок навести, еду приготовить. Посмеивались людишки-то:

— Анфим двух баб враз и заимел, одну дневну, другу ночну.

Ночна, то ли действие капель прошло, то ли ещё чего, враз скисла, не стало той жадной до Анфима бабенки, и он озадачился, потом, правда, Маланья пояснила отчего Марфутка такая стала:

— В тягости она у тебя, ишь ты, жеребец какой оказалси, и не подумаш так-то!!

Марфутка день ото дня становилась все стервознее, не будь она в тягости — отвел бы Анфим её домой, на перевоспитанье. А тут дите, приходится терпеть… теперь уже не Аполошка к нему, он пропадал вечерами у Аполошки, кривясь про себя.

— Столько долго ещё ждать до родов, может, тогда встряхнется его квашонка.

Сейчас же дома было нытье и скулеж по любому поводу. Не догадывался он, что жена молодая больше придуряется, пару раз всего и тошнило, но лень-матушка, она нашептывала придуряться, чтобы отстал от неё этот старый, жирный муж. Сама себе удивлялась — что на неё нашло тогда, но хоть шубу купил.

И уходил от Аполошки распаленный Анфим — прибегала туда к ночи вся такая разохотившаяся теща, и желалось Анфиму тако же с женою — вона как теща, нисколь не стесняясь зятька, льнула к Аполошке, чуть ли не в портки ему залазила и с неодобрением поглядывала на него, Анфима, как бы намекая — ушел бы, да поскорея!

Так вот и декабрь подходил уже к концу, Маланья, бегаючи туда-сюда, подзастудилась, кашель донимал, дочку в тягости навещать лекарка запретила.

Вот и взвыла Марфутка, придючи домой:

— Мамань, я же совсем ничего не умею, поговори Настенкой и Глашкой — пусть помогут придут.

Настенка долго не соглашалась, но пожалела нерожденного дитя — Марфушка долго истерила и рыдала. Пошли с Глашей, убралися в доме, сделали все, осталось белье замерзшее занести в дом и уходить, но у подвыпившего Анфима были свои планы — отослал он Глашку, которая снимала веревки во дворе, домой за душегрейкой для Марфутки, и неслышно вошел в дом.

Настена замешкалась — последнее замерзшее белье развешивала на веревки, Глашка во дворе, вот и не волновалась она, что одна осталась. Марфутка, натрескавшись до отвала, уже третий сон видела, зятек, будь он неладен, ещё не пришел.

Анфим же, задержавшийся у Аполошки и не успевший дойти до входных дверей у него, услышал жаркие стоны и звуки — Маланья зря время не теряла, кашель в таком деле не помеха вовсе. Вот и загорелось Анфиму так то, да дрыхла уже его женушка-квашонушка, ну, и стукнуло в голову: Настенка, у которой никого и нету ни в женихах, ни в защитниках — только возрадуется такому обстоятельству. А что станет порченной, так вон, Евстолька ходит неприкаянный, за него и отдадим, подумаш, немного дурковат, зато у Анфима и жонка, и свояченица в полюбовницах станет.

Подкрался к Настене, которая как раз застывшую на морозе простыню взяла в руки и приподнялась на цыпочки, стараясь перекинуть её через верёвку. Облапить-то облапил, да враз и получил мороженой простыней в морду — заледеневшая, она ему её и покорябала.

Как взревел Анфим:

— Да я тебя, паршивку, сейчас здеся все одно ссильничаю, да опозорю на весь город, что сама до меня прибегла, да тебя после такого даже Евстолька побрезговат взять в жены, и станешь ты позорищем для всех!!

— Не бывать такому!! — Настена уже держала в руках ухват. — Я лучше в лесу дремучем замерзну, чем с такой поганью..

— А вот посмотрим!! — Анфим орал на весь дом, не стесняясь, и не видел, как в двери появилась заспанная Марфутка. Сначала ничего толком не понявшая, услышав крик Анфима, пошла на него и только теперь догадалась, отчего он так орет.

— Ах ты ж, старая сволочь! — огрела она его со спины мокрой тряпкой. — Ах ты ж скотина! — разъяренная, она фурией наступала на него. Не ожидавший появления Марфутки, Анфим попятился, и Настена смогла проскочить мимо.

Добежав до дому, быстро покидала самые необходимые теплые вещи, кой-какую еду, оделась потеплее и побежала из города. Слышала она, давно уже — за тем дремучим лесом есть град большой, если суждено выжить и пройти лес этот, значит, станет она в том граде жить. Работу всякую сумеет делать, здесь этот жирный мерзкий старик так и будет приставать и грязь лить про неё А что дикие звери в лесу водятся, так иной человек хуже во сто крат бывает, чем они. Опять же сегодня тридцатое декабря, завтра последний день года, зверушки тоже ждут новый год, и надеялась она живой пройти этот лес.

Поначалу Настёна часто оглядывалась, побаиваясь, что кто-то да увяжется за ней, но поднявшаяся снежная поземка сначала лениво, потом все сильнее расходилась. И близкий лес совсем не становился ближе — ветер и колкие крупинки со злостью били ей в лицо, как бы стараясь заставить её повернуть назад. Замотавшись по самые глаза, Настена упорно шла вперед, и отступила вьюга перед самым лесом, но стал заметно крепчать мороз. В лесу запотрескивали деревья, а девушка упорно шла и едва не наступила на что-то мягкое под ногами.