Похищение Эдгардо Мортары

Агостини взял Эдгардо за руку и повел его в главный собор Фоссомброне. Бригадир рассказывал, что, остановившись перед входом, он легонько подтолкнул мальчика. «Поначалу он упирался, — вспоминал Агостини, — но потом, увидев, что другие жандармы идут на мессу, он вошел вслед за ними». Вот тогда-то и свершилось чудо. Едва только мальчик вошел в церковь — в первый раз в жизни, — как, «явно силою небесного вмешательства, с ним произошла мгновенная перемена. Встав на колени, он стал спокойно внимать божественной литургии и с интересом слушать объяснения», которые давал ему Агостини. Бригадир сразу же решил показать мальчику, как нужно осенять себя крестным знамением. Покончив с этим, он научил его словам молитвы Ave Maria.

Преображение казалось поистине каким-то чудом: «С той поры он обнаруживал сильное желание посещать другие церкви в этом городе. После обеда, когда мы зашли еще в одну церковь, мальчик не мог отвести глаз от одной картины, где изображались страсти Искупителя», поэтому Агостини объяснил мальчику, что там происходит. С того момента, уверял бригадир, Эдгардо «забыл о своих родителях, а когда мы продолжили путешествие, на каждой остановке он просил прежде всего отвести его в Дом Бога, где бы он мог креститься святой водой и читать Ave Maria, которую только что выучил наизусть».

Когда они доехали до Сполето, рассказывал Агостини, он отвел Эдгардо в церковь и там, поставив его на колени, велел повторять за ним молитву Pater Noster. Священник, узнав трогательную историю мальчика, отвел его в ризницу и с превеликой добротой дал ему наплечник святой Марии, надел ему на шею и заставил много раз поцеловать. В течение всего оставшегося пути они продолжали посещать церкви, пока наконец неофит Эдгардо не был доставлен в Дом катехуменов в Риме.

Для бригадира Агостини, который уже получил денежную премию от отца Фелетти в благодарность за отлично исполненное поручение и за вдохновляющий рассказ, просьба подготовить для государственного секретаря, кардинала Антонелли, письменный отчет о том, чему он стал свидетелем, стала уникальной возможностью: его голос должны были услышать на самом высшем уровне церкви и государства. Доклад Агостини о невероятном успехе, которого ему удалось достичь, наверняка очень обрадовал кардинала, но в какой мере кардинал (известный в церковных кругах отсутствием каких-либо религиозных убеждений) поверил в его рассказ, сказать трудно.

Глава 6

Дом катехуменов

И для набожных христиан, и для евреев Италии Дом катехуменов оставался местом огромной важности. Он пребывал как бы в зазоре между двумя мирами, и в этом-то промежуточном положении заключался весь его ужас. Иудей попадал в Дом катехуменов и выходил оттуда уже католиком. Тем самым он покидал один мир и вступал в другой. Новообращенный как бы перерождался заново, получал новую личность и новое имя. Благочестивые христиане верили в то, что все, что совершается в Доме катехуменов, — дело рук Господа, который ниспосылает осужденному на гибель народу свой высший духовный дар, удостаивая его небесного благословения. Евреям же, напротив, одна мысль о Доме катехуменов внушала непреодолимый страх.

Первые подобные заведения возникли еще в III веке н. э., но история того дома, куда доставили Эдгардо, была не такой древней. Это был самый первый из Домов катехуменов нового типа, которые учредил в 1540 году Игнатий Лойола, основатель иезуитского ордена, для обращения в христианство иудеев и мусульман. Вскоре такие же заведения, созданные по его образцу, появились и в других местах: в 1568 году — в Болонье, в 1584-м — в Ферраре, около 1630-го — в Модене и Реджо-Эмилии. Везде, где только жили евреи, появлялись Дома катехуменов[60].

Церковные иерархи с большим интересом следили за всеми случаями обращения. Крещение неверного, а особенно иудея, приумножало славу Господню и помогало исполнить одно из условий, которые приближали второе пришествие Мессии. Крещение евреев после того, как они отбывали определенный срок в Доме катехуменов (для взрослых он обычно составлял 40 дней, а для детей зачастую длился значительно дольше), становилось поводом для большого торжества. В таких случаях в Риме обряд крещения часто совершали кардиналы, и происходило это в главных церквах города, при стечении многочисленных ликующих толп. В городах, где не было кардиналов, обряд отправляли епископы, зачастую в главном городском соборе[61].

Согласно церковному учению, человек, помогавший спасти душу неверующего, удостаивался Божьего благословения. Считалось, что он совершает деяние, которое ему зачтется у райских врат. Поэтому знатные семейства даже состязались за почетное право стать крестными родителями для очередного обратившегося еврея: ведь число неофитов выглядело ничтожным по сравнению с плотными рядами знати. В списках восприемников, хранящихся в архивах различных Домов катехуменов, фигурируют имена самых видных аристократических семей Италии. Семьи крестных родителей несли определенную ответственность за благополучие крестников, и это служило евреям материальным стимулом для принятия христианства. В придачу неофиты получали фамилию своих крестных-аристократов. Поэтому далеко не всегда итальянцы, которые ныне носят благородные и знаменитые фамилии, происходят из старинных знатных родов: кое-кто из них, несомненно, потомки тех бедных евреев, что решили перевернуть свою жизнь и переступили порог Дома катехуменов.

Например, из тех 262 евреев, которые были крещены после подготовки в Доме катехуменов в Модене между 1629 и 1701 годами, 115 шли к священной купели в сопровождении князей и княгинь из рода самих д’Эсте. Обряд обычно проходил в главном городском соборе и отправлялся архиепископом, причем сопровождался пышным шествием от самого Дома катехуменов. Еврей, облаченный во все белое, шел к собору посреди шумной толпы собратьев-хоругвеносцев, распевавших вдохновенные гимны. После возвращения в Дом катехуменов верующие слаженно пели Benedictus Dominus Deus Israel [лат. «Благословен Господь Бог Израиля»][62].

Вдохновляющие истории о том, как очередной еврей узрел свет и вступил в Дом катехуменов, несмотря на отчаянные попытки родственников помешать ему, регулярно печатали в виде отдельных брошюр вместе с истовыми описаниями тех пышных церемоний крещения, которые за этим последовали. Церковь с превеликой гордостью продолжала возвещать о крещении евреев вплоть до того времени, когда произошло похищение Эдгардо[63]. Колонка новостей одного из самых влиятельных католических журналов той поры Civiltà Cattolica просто захлебывалась от восторга, сообщая о самых недавних случаях крещения, где бы они ни происходили. Имена менялись, но сама история оставалась, по сути, неизменной.

Например, в субботу накануне Пасхи 1853 года некую молодую еврейку из Галиции крестил кардинал в Латеранской базилике в Риме, а рядом стояла ее крестная, княгиня Торлония. Еще в детстве будущей новообращенной явилось видение, и в нем она узрела два храма. Один храм, украшенный красивыми цветами, был великолепным, а второй лежал в руинах. Истолковать это видение очень просто, пояснял иезуитский журнал: первый храм — это Ватикан, а второй — синагога. Женщина слышала голос, который призывал ее войти в нарядный храм и помолиться там. Ее мать, узнав о таком видении, изо всех сил убеждала девушку выбросить все это из головы. Но с годами, хотя ее выдали замуж и у нее уже появились дети, она никак не могла забыть то видение. Таясь ото всех, она принялась изучать все, что только могла узнать о христианстве.

Когда наконец женщина почувствовала, что больше не в силах сопротивляться духовному зову церкви, она бежала из дома вместе с маленьким сыном. Вначале она добралась до Константинополя, а оттуда — до Рима. После множества лишений и опасностей, выпавших ей на пути, она наконец попала в священный город и там — о чудо! — воочию увидела тот самый храм из своего детского видения: это был собор Святого Петра. После долгих лет мучений еврейка обрела желанный покой[64].

Когда речь шла о еврейских женщинах, в типичных церковных историях про их обращение обязательно рассказывалось, как уже в раннем возрасте им являлось сверхъестественное видение, благодаря которому они обнаруживали в себе тягу к истинной вере и затем жили в страхе родительского наказания, что ожидало их, если откроются их тайные помыслы. Именно таким был рассказ, помещенный в одном из выпусков Civiltà Cattolica за 1856 год по случаю крещения двух сестер-евреек, 20 и 22 лет. Крестил их епископ города Асколи в главном городском соборе. Когда епископ впервые услышал об их желании принять христианство, рассказывал журнал, он подробно расспросил их и удостоверился в их искренности. Он тщательно продумал, как перевезти девушек из дома в монастырь, так как понимал, что им грозит смертельная опасность, если родные обо всем узнают. После отважного побега в монастырь девушки написали письмо матери и рассказали ей обо всем, что произошло. В еврейской общине поднялось возмущение. Тем временем священник, который первым узнал о тайной мечте девушек перейти в христианство, получил письмо от их младшей кузины, которая признавалась, что сама «жаждет крестильной воды» и пребывает в отчаянии после побега сестер, потому что теперь ее будут стеречь особенно строго. Но на все воля Божья: этой молодой женщине тоже удалось вырваться из семейных тисков и воссоединиться с кузинами в монастыре.

«Три еврейки, — рассказывалось дальше в статье из Civiltà Cattolica, — давно отправляли обряды нашей веры у себя дома, например читали Pater Noster, Ave Maria и Credo. Еще они знали молитву про венец Марии и совершали новены, готовясь к празднествам в честь святой Марии». Однажды отец одной из девушек увидел у нее на шее кармелитский наплечник, а в руках — книжечку о христианском вероучении и набросился на нее с «бранью и побоями». Но вот настал тот долгожданный день, когда епископ подвел всех трех молодых женщин к святому причастию, и плакали тогда не только они сами: многие из собравшейся толпы правительственных чиновников, аристократов и других горожан тоже проливали слезы[65].

Если в церковных рассказах об обращении еврейских женщин почти всегда упоминались сверхъестественные видения и моменты духовного пробуждения, то мужчин к истинной вере направляло не сердце, а ум. Типичным примером такой «мужской» истории является церковный отчет, напечатанный в 1856 году по случаю крещения в часовне при римском Доме катехуменов некоего Алессандро Кальи, сына раввина из города Удине на северо-востоке Италии. Путь молодого человека к обращению начался шестью годами ранее, когда благодаря учебе он начал сомневаться в истинности религии своих предков. Согласно публикации, чем больше он учился, тем яснее понимал, что в иудаизме есть множество противоречий и изъянов, начиная с отсутствия духовенства и кончая постоянными пререканиями, которым предаются раввины вместо того, чтобы свято чтить законы Моисея. Но главным доводом, убедившим юношу, стало «не объяснимое ничем иным, кроме как Господним проклятьем, презрение к его народу, наделенному и богатствами, и умом, и гражданскими достоинствами». Он уехал из Удине в Падую, чтобы изучать математику в университете. Там он начал посещать мессы и высказываться в защиту истинности христианской религии. В конце концов он отправился в Дом катехуменов в Риме и ступил на стезю спасения[66].

Если преобладающий жанр трафаретных католических историй повествовал о немногочисленных евреях, которым посчастливилось узреть свет и выстоять против самых страшных угроз и оскорблений, чтобы принять истинную веру, то самим евреям все виделось совершенно иначе. В глазах жителей гетто те взрослые евреи, которые добровольно вступали в Дома катехуменов, являлись предателями, злосчастными неудачниками и коварными интриганами, какие, к сожалению, встречаются почти в любой общине. Ими движут отнюдь не духовные, а самые грубые материальные мотивы. Все эти рассказы о пышных драгоценностях и нарядной одежде, о внимании кардиналов и аристократов представали совсем в другом свете: как свидетельство не духовного подъема, а самой постыдной духовной проституции. В таком варианте рассказа было сразу две сильных стороны: во-первых, напрашивался вывод, что в Дом катехуменов попадают лишь самые безнравственные и ненадежные евреи, а во-вторых, что ни один еврей не может искренне поверить в то, что христианство превосходит веру его предков[67].

Конечно, и директора Домов катехуменов, и те епископы и кардиналы, которые за них отвечали, тоже прекрасно понимали, что по крайней мере некоторые из их подопечных-евреев руководствуются подобными корыстными соображениями. Время от времени клирики прилагали немалые усилия для того, чтобы установить, насколько искренни евреи, намеревающиеся принять христианство, так как искренность такого желания являлась необходимым условием для крещения взрослого человека[68]. Однако жажда церкви заполучать все новых обратившихся евреев была столь велика, чувство религиозного ликования из-за новых случаев крещения столь упоительно, а превосходство христианства над иудаизмом столь очевидно, что духовенство испытывало непреодолимый соблазн принимать с распростертыми объятьями каждого еврея, который желал переступить порог Дома катехуменов.

И все же у церкви имелись свои средства защиты на тот случай, если кто-то из евреев явно злоупотреблял ее милостями. В 1624 году в Болонье некий Моисей Исраэль, уроженец греческих Салоник, был крещен самим архиепископом и получил награду. Через год он вернулся в Османскую империю, где зажил по-старому, справляя иудейские обряды. Но жизнь там, видимо, складывалась неудачно, и через 12 месяцев он отправился в Рим, где снова стал готовиться к крещению, на этот раз под другим именем. Вскоре после этого он вместе с другим новообращенным уехал обратно в земли, находившиеся под османским владычеством, где оба примкнули к еврейской общине. Некоторое время спустя, когда Моисей Исраэль объявился в Виченце, городе на северо-востоке Италии, и крестился в третий раз, наградой ему стало разрешение на попрошайничество. Вскоре, в 1636 году (ему было в ту пору всего 40 лет), его разоблачил другой обратившийся иудей, и на сей раз проходимца арестовали. В свое оправдание Моисей говорил, будто возвращался в еврейские общины только для того, чтобы на деле применять все знания, полученные в Доме катехуменов, и делал там все возможное, чтобы склонить евреев к христианской вере. Когда же его спрашивали, зачем он столько раз крестился, он отвечал, что не видел ничего дурного в том, чтобы сподобиться благодати крещения больше одного раза. Однако власти не поверили его словам, и трижды крещенного еврея осудили на семь лет каторжного труда на галерах[69].

Итальянские евреи испытывали сильнейшее отвращение к своим собратьям, добровольно поступавшим в Дома катехуменов, отчасти потому, что уже знали, какие обязанности возлагает церковь на этих выкрестов. Ибо кто лучше выкрестов, которые сами выросли в гетто и получили еврейское образование, объяснит евреям ошибочность их веры и обычаев и начнет сманивать их на истинный путь спасения?

В числе направленных против евреев мер, разработанных в период Контрреформации, было требование посещать проповеди, нацеленные на обращение в христианство. Не было для жителей гетто более ненавистного предписания. В конце XVI века в Риме каждую субботу, во второй половине дня, евреи Священного города группами, состав которых периодически менялся, обязаны были выходить из гетто и направляться в ближайшую церковь, снося насмешки прохожих. Папская полиция учиняла перекличку, сверяясь со списками имен, и тех, кто не явился, ожидало наказание. Когда церковные власти узнали, что евреи, готовясь к субботней пытке, затыкают воском уши и себе, и детям, полиция получила приказ осматривать уши евреев перед тем, как те переступали порог церкви[70].

Сатанинская месса строилась как вывернутая наизнанку католическая месса. Точно так же и пресловутая predica coatta выворачивала наизнанку священные иудейские обряды. По субботам утром раввин в синагоге комментировал отрывок из Торы, выбранный для чтения в этот день. А после обеда, в три часа дня, евреи строем отправлялись в ближайшую церковь, чтобы услышать, как католический священник берет тот же самый отрывок за основу собственной проповеди, переворачивая вверх тормашками толкование раввина.

И вот тут-то пригождался выкрест — особенно поднаторевший в иудаизме, а значит, способный без труда цитировать отрывки из священных книг на иврите. Жители гетто с отвращеньем бормотали себе под нос проклятья, когда их бывший собрат, оживленно жестикулируя, рассуждал о ложности их религиозных верований и уговаривал их узреть истинный свет. Далеко не благосклонные слушатели прекрасно понимали, что жалованье их бывшему единоверцу, как и «охраняющему» их полицейскому патрулю, сдерут с них же самих, обитателей гетто, да и Дом катехуменов тоже содержится на их кровные денежки[71].

Случаи, когда детей насильственно помещали в Дома катехуменов, как это произошло с Эдгардо, производили очень сильное воздействие на итальянских евреев, но все-таки большинство поступали туда добровольно. Дети, попадавшие туда, как правило, просто следовали за родителями. Еврейские женщины оказывались устойчивее к соблазнам обращения, чем мужчины, и в тех случаях, когда мужья поступали в Дом катехуменов без жен, часто возникали споры из-за участи их детей. Впрочем, такие споры всегда решались в пользу мужчин.

Как и другие понтифики, Бенедикт XIV — папа римский, правивший в середине XVIII века, и бывший архиепископ Болонский, — уделял большое внимание деятельности римского Дома катехуменов. Обращение иудеев в христианство являлось великим благом, однако сам этот процесс требовал пристального наблюдения. В частности, широко распространившееся поверье, гласившее, что всякий, кто крестит еврея, обеспечит себе духовную награду на будущее, часто приводило к злоупотреблениям, и папа знал об этом. Один из таких случаев привлек к себе его внимание в 1746 году.

Один католик по имени Антонио Вивиани зашел в римское гетто и пробрался в дом Перлы Мизани. В это время ее дети — три дочери, старшей из которых было девять лет, и двенадцатилетний сын — сидели дома одни. Вивиани достал склянку с водой, которую принес с собой, и разбрызгал ее над головой старшей девочки, произнося формулу крещения. То же самое он проделал с другими девочками, но до мальчика не успел добраться: кончилась вода. Потом всех трех девочек забрали в Дом катехуменов, и у матери остался только один ребенок — сын.

Действия Вивиани были, бесспорно, незаконными, потому что церковная политика ясно гласила: еврейских детей, находящихся на попечении родителей, нельзя крестить без родительского разрешения, если только над ребенком не нависает явная угроза смерти. Епископ, доложивший папе об этом деле, сообщил ему о мерах, какие приняты для наказания Вивиани. Однако церковь, хотя сама называла такое насильственное крещение противозаконным, тем не менее признавала его действительным. Те три девочки отныне считались христианками и не могли вернуться к матери в гетто[72].

Евреям, которые поступали в Дом катехуменов по собственному желанию, но потом передумывали, позволялось уйти, так и не приняв крещения. Однако сама атмосфера, царившая в этих заведениях, не поощряла подобного отступничества. Успех операции во многом зависел от разрыва отношений неофита с его родней и другими евреями, а потому церковь постоянно издавала указы, воспрещавшие евреям приближаться к Дому катехуменов. Эдикт 1705 года грозил тремя ударами плети и штрафом каждому еврею, который посмеет подойти на сто шагов к такому учреждению или, пускай даже с большего расстояния, попытается привлечь внимание кого-нибудь из его обитателей, выглянувшего в окно. Подобные запретительные меры все еще оставались в силе и в середине XIX века. Незадолго до того, как Эдгардо попал в римский Дом катехуменов, одного еврея арестовали за то, что он стоял неподалеку от здания и пристально смотрел на неофита, стоявшего у окна[73].

Когда бригадир Агостини доставил Эдгардо к дверям Дома катехуменов, мальчик попал в совершенно новый, незнакомый мир, покрытый тайной для прочих евреев, остававшихся снаружи. В отличие от других евреев, допущенных в это заведение, Эдгардо прибыл сюда не для крещения: ведь его уже крестили в младенчестве. Но, как и остальным, ему предстояло перешагнуть пропасть, разделявшую два мира. Войдя сюда евреем, он должен был уйти католиком. На директора была возложена задача: наставить шестилетнего ребенка в основных постулатах его новой религии и тем самым сделать из него нового человека. Когда пребывание Эдгардо в Доме катехуменов привлекло столь нежеланное общественное внимание, а само право церкви удерживать его там стало подвергаться яростным атакам, работа директора сделалась еще более важной и неотложной.

Выдающийся документ середины XVIII века проливает свет на особенности внутреннего устройства Дома катехуменов, в том числе и на ряд методов, которые применялись там для обращения евреев. Это свидетельство Анны дель Монте, молодой еврейки из римского гетто, записанное сразу же после ее освобождения из Дома катехуменов. Анна рассказывает о тех двенадцати днях, которые она там провела.

Мучения Анны начались однажды в воскресенье, сразу после окончания Песаха, когда к ней в дом ворвался отряд полицейских. Ее силой усадили в фургон и повезли прямиком в Дом катехуменов. Там ее встретила настоятельница. Она отвела девушку в маленькую комнатушку, заперла дверь снаружи и ушла.

Анну выдал полиции недавно крестившийся еврей Саббато Коэн, который хотел на ней жениться. Саббато заявил начальству Дома катехуменов, будто Анна пообещала выйти за него замуж (и сама Анна, и ее родня горячо оспаривали его утверждение) и будто она сообщила ему о своем тайном желании последовать его примеру и обратиться в христианство. Этого оказалось достаточно, чтобы клирики отдали приказ схватить девушку. В подобных обстоятельствах законы инквизиции предписывали директору Дома катехуменов за двенадцать дней выяснить, насколько искренне желает креститься потенциальный неофит. В конце этого испытательного срока, если еврей упорствовал в желании остаться иудеем, ему позволялось уйти, хотя, конечно, такой день церковь считала несчастливым.

В течение всех двенадцати дней заточения Анну не выпускали из комнаты. К ней постоянно приходили священники, недавно обратившиеся евреи и монахини, которые молились о ее душе и умоляли ее распахнуть сердце навстречу истинному свету. Всего к ней являлось с уговорами 38 человек, и в общей сложности ей пришлось выслушивать разного рода проповеди на протяжении 80 часов.

Отец-проповедник — человек, на которого возложили обязанность склонять ее к крещению, — сам был евреем-выкрестом, и, по словам Анны, часы, когда он находился рядом с ней, были для нее сущей пыткой. Это был растрепанный, бедно одетый человек с нездоровым блеском в глазах, будто витавший в каких-то высших мирах. «Он был так уродлив собой и наводил такой страх, — писала Анна, — что мне он казался каким-то бесом, выскочившим из Ада». Когда же ни его пламенные молитвы, ни его угрозы на всю жизнь запереть девушку в этой каморке не возымели действия, он принялся бичевать себя, одновременно хуля сидящего в ней беса. История Анны Дель Монте — это классический рассказ о пребывании в аду, о безумных священниках и беззащитных жертвах-евреях. В ее описании последней ночи, проведенной в Доме катехуменов, присутствуют все элементы героической драмы: и испытание веры, и торжество добродетели. Она пережила двенадцать дней сильнейшего давления, когда ее изо всех сил подталкивали к крещению, а она гордо держалась за религию праотцов. Но под конец, казалось, все пропало:

В девять часов вечера ко мне снова пришел отец-проповедник вместе с настоятельницей, и, увидев его, я задрожала с головы до пят. Он опять пустился в разглагольствования: «Дочь моя, ты сама видишь, сколько раз я приходил к тебе, помышляя о благе для тела твоего и о здравии души твоей. Мне пришлось рассказать кардиналу о твоем упрямстве, и он попросил меня вновь навестить тебя, ибо сегодня уже двенадцатый день, день, на который назначено твое крещение. Если моих собственных стараний мало, чтобы убедить тебя назваться доброй католичкой, то кардинал явится к тебе собственной персоной и принесет приказ, подписанный самим папой римским, оросить тебя крестильной водой».

При этих словах я чуть не лишилась чувств, но, благодаря помощи Всевышнего, нашла в себе силы ответить, что они могут делать все, что им угодно, но я желаю умереть в той вере, в какой родилась. При этих словах он разъярился, как лев, и велел настоятельнице принести то, о чем они говорили. Она отлучилась, а вскоре вернулась с большим распятьем. Тогда проповедник, завывая будто пес, положил распятье на мою кровать.

А потом, с криками и воплями, он снова зачерпнул воды и принялся разбрызгивать ее по постели, по моему лицу и спине и забормотал: «Пора тебе обратиться в нашу истинную веру. Сегодня же ночью тебе явится во сне этот крест, а потому я оставлю его в твоей постели». Затем настоятельница сказала мне: «Если тебя призывают принять этой ночью нашу католическую веру, чему суждено быть, то помни, что я буду спать здесь, прямо под тобой. Тебе достаточно лишь стукнуть башмаком или ночной туфлей, какой бы поздний час ни был, и тогда я поднимусь и обниму тебя, как родную дочь, — такой любовью к тебе я прониклась с первого же дня твоего у нас. Итак, дочь моя, смотри же, не подведи меня. Я оставляю тебе это распятие и надеюсь, что ты соединишься с ним и сделаешься такой же католичкою, как я».

При этих словах сердце у меня едва не разорвалось, я разрыдалась и закричала ей: «Никогда! Никогда не будет этого! Можете оставлять здесь свою деревяшку, можете на меня ее класть, все равно вы меня ни в чем не убедите! Если бы вы вправду любили меня как дочь, вы не стали бы так поступать со мной!» Видя меня в таком состоянии, она из милосердия убрала от меня крест, а потом проповедник снова принялся брызгать своей всегдашней водой. Он разбрызгивал ее по всей каморке, по кровати, брызгал мне на лицо и призывал своих нескончаемых святых. Он сказал: «Ты увидишь, что сей же ночью явятся сюда все святые, которых я призвал, и они заставят тебя позвать настоятельницу, и она станет свидетельницей твоего мгновенного обращения». Он проповедовал вот так еще часа три или дольше, а потом наконец ушел, будучи в дурном расположении духа. А я осталась скорее мертва, чем жива, и мне было так страшно, что, казалось, земля подо мной вот-вот разверзнется и поглотит меня.

На следующий день Анне Дель Монте разрешили покинуть Дом катехуменов. В гетто по этому случаю устроили настоящий праздник[74].

Глава 7

Старый отец и новый

Момоло Мортаре был 41 год, когда он отправился в Рим. За годы, прошедшие с тех пор, как они с Марианной переехали из Реджо в Болонью, он успел обзавестись магазином обивочных материалов и торговал ими оптом и в розницу. Сам магазин помещался на первом этаже того же дома, где жила семья Момоло, на улице Ламе в центре города. Круг его друзей в Болонье ограничивался в основном евреями, переселенцами из ближайших городов, чьи семьи тоже занимались торговлей. Но иногда он проводил вечера в кафе неподалеку от дома, где встречался с другими знакомыми, не евреями. Один историк рубежа веков, опираясь на свидетельства сына Момоло Аугусто, пишет, что все люди, знавшие Момоло, любили его и что он пользовался большой популярностью в своей округе[75]. Другие же свидетельства говорят о том, что Момоло был человеком довольно церемонным. Через год после того похищения его сына один из друзей Момоло, еврей из Болоньи, называл его «человеком очень честным, но несколько скованным»[76].

В детстве Момоло получил хорошее еврейское образование. Он выучился читать и писать на иврите и по-итальянски. Он пересыпал свою речь (во всяком случае, беседуя с единоверцами) древнееврейскими словами. Вместе с тем Момоло явно относился к тем зажиточным евреям, чью жизнь в корне изменили глубинные течения Рисорджименто. Он очень радовался тому, что многие особенности прежней жизни в гетто остались позади. Момоло было 15 лет в 1831 году, когда восстание, вдохновленное карбонариями, вынудило герцога бежать из своего герцогства и наступил короткий пьянящий, но вместе с тем и грозный период торжества новых идей, провозглашавших всеобщее равноправие. Многоэтапная эмансипация евреев, за которой последовала реставрация прежних запретов и ограничений, потрясла тот замкнутый мирок, в котором веками существовали предки Момоло, и сообщила ему самому и его друзьям более светский взгляд на мир[77].

История Марианны во многом была такой же. Тем более что в ее родной Модене, столице герцогства, постоянное брожение, угрожавшее старому режиму и старому образу мышления, давало о себе знать особенно сильно. Не успел ее дядя Анджело перебраться в Болонью, как его захлестнула волна восстания против папской власти: его избрали в городской совет, который возложил на себя власть после бегства кардинала-легата. А десятилетием позже, когда папский режим снова рухнул, Анджело опять стал кандидатом в члены городского совета и не только был избран в него в 1859 году, но избирался еще много раз на протяжении следующих пятнадцати лет. Когда же к власти пришло новое правительство, оно обратилось к нему как к банкиру с просьбой о брокерских ссудах для покрытия своих расходов. Иными словами, эти евреи вели совсем иную жизнь, чем многие поколения их предков, и жили они в городе, где не было ни синагоги, ни раввина. В прошлом такое было бы просто немыслимо.

Отношение Момоло и Марианны к этой новой, светской, эпохе предстает в любопытном свете, если взглянуть на имена, которые они дали своим детям. Достаточно наведаться в исторический архив еврейской общины Реджо-Эмилии, чтобы познакомиться с именами, которые выбирали многочисленные представители рода Мортара, жившие в гетто Реджо до прихода Наполеона: Мазель-Тов, Ракеле, Исак, Джудитта, Абрам, Саломоне, Сара, Якоб. Родители самого Момоло нарекли ему при рождении имя Саломоне-Давид (Момоло его стали называть позже — это уменьшительная форма от Соломона). Его братья носили имена Моисей-Аарон и Абрам. Есть ли какое-то особое значение в тех именах, которые Момоло и Марианна выбрали для собственных детей: Риккардо, Эрминия, Эрнеста, Аугусто, Арнольдо, Аристид, Эдгардо, Эрколе и Имельда? Среди этих восьми имен нет ни одного библейского имени, ни одного, которое являлось бы традиционным для итальянских евреев.

Но когда фельдфебель Лючиди и бригадир Агостини явились в дом супругов Мортара поздним вечером 23 июня, они пришли туда именно потому, что Момоло и Марианна были евреями. Их попытки ассимилироваться, принять новую общечеловеческую этику натолкнулись на грубую реальность старого режима, который хоть и находился на последнем издыхании, но пока еще держался на ногах. А так как к ним отнеслись именно как к евреям, им пришлось вновь обратиться к еврейскому кругу — к родне и единоверцам. И если вначале их главной (по сути, единственной) местной общественной группой поддержки стали болонские евреи, то попытки разыскать Эдгардо в Риме заставили их снестись уже со столичными единоверцами и с обширной еврейской сетью связей, раскинувшейся по всей Папской области и выходившей далеко за ее пределы.

Со дня похищения Эдгардо до отъезда Момоло в Рим прошло чуть больше месяца. Такого промежутка оказалось достаточно (как указывал Скаццоккьо в письме, написанном в конце июля), чтобы ослабить непосредственное воздействие того зрелища, которое евреи хотели предъявить миру, а именно вида убитого горем отца, у которого только что силой отняли родного сына.

Но такое промедление было вызвано вовсе не недостатком желания как можно скорее увидеть сына: Момоло был готов пойти на все, лишь бы вернуть его. Его решимость тормозили другие препятствия. Только в начале июля ему удалось узнать, куда увезли Эдгардо, и первые июльские дни целиком ушли на составление прошений — инквизитору, государственному секретарю и самому папе римскому. Составление петиций последним двум адресатам было делом далеко не простым — во-первых, потому что Момоло должен был ссылаться (как ему посоветовали) на каноническое право и на церковные прецеденты, если он хотел получить хоть малейшую надежду на успех, а во-вторых, потому что необходимо было использовать нужные каналы связи для того, чтобы его жалобу вообще приняли. Момоло и его болонские друзья уже поняли, что, будучи евреями и желая подступиться к папе, они должны прибегнуть к посредничеству еврейской общины Рима. Между тем столичные корреспонденты побуждали их к срочным действиям в самой Болонье, чтобы подкрепить петицию фактами и документами — от свидетельства о рождении Эдгардо до установления личности человека, который крестил мальчика. Кроме того, Момоло приходилось улаживать сложные отношения с родственниками, не в последнюю очередь — с женой, которая после похищения сына уехала к родне в Модену.

Хотя Момоло был сокрушен и подавлен обрушившимся на него несчастьем, он все же ехал в Рим с надеждой в душе. Как свидетельствовал позднее сам Момоло, он пускался в путь «с твердой верой в справедливость, которая меня ожидает». Поскольку евреям не позволялось даже близко подходить к Дому катехуменов — не то что стучаться туда и ждать, что их впустят, — первым делом Момоло отправился к государственному секретарю, кардиналу Джакомо Антонелли. Кардинал принял его довольно любезно, хотя Момоло, скромного купца родом из Реджо, который прекрасно сознавал разделявшую их общественную пропасть, наверняка устрашила официозно-пышная обстановка, в которой проходил прием.

Несколькими неделями ранее Антонелли получил от Момоло письмо с просьбой передать его петицию папе римскому. Поначалу, как это обычно бывало в подобных случаях на протяжении столетий, прошение от еврейской семьи, лишившейся ребенка, было оставлено без внимания, и никто даже не собирался отвечать на него. Но когда европейская пресса принялась писать об этом деле, используя его как наглядную иллюстрацию варварской сущности папской власти, государственный секретарь поневоле резко переменил подход к делу. Его больше нельзя было игнорировать, потому что дальнейшее ослабление дипломатического положения Папской области грозило катастрофой. Через римскую еврейскую общину он договорился о встрече с Момоло, и ко времени его приезда в Рим кардинала уже основательно проинформировали обо всех подробностях дела. Он пообещал Момоло, что доведет его просьбу до сведения папы, однако попросил Момоло подготовить еще один письменный документ, где излагались бы все факты, имеющие отношение к делу, и подводилось бы законное основание под его просьбу о возвращении Эдгардо семье.

Кардинал удовлетворил просьбу Момоло о том, чтобы ему позволяли регулярно видеться с сыном, пока он будет в Риме. Возможно, Момоло сам до конца не понимал, насколько ему повезло. Если родственнику или представителю еврейской общины в те времена уже нередко разрешали один раз посетить неофита в Доме катехуменов, то было совершенно неслыханным делом, чтобы родственнику-иудею позволили многократные посещения. Это был первый робкий намек на то, что дело Мортары окажет на церковь такое воздействие, какое в прошлом было бы просто немыслимым. Кардинала явно гораздо больше заботили мысли о том, как уменьшить возможный дипломатический ущерб для церкви, чем необходимость соблюдать давние правила, предписывавшие безжалостно рвать все родственные узы неофитов.

Когда эта встреча завершилась, у Момоло имелись все основания радоваться. Государственный секретарь обошелся с ним хорошо, рассказал ему, что еще нужно сделать, чтобы его прошение к папе имело больший успех, пообещал передать это прошение его святейшеству и позволил ему (наперекор всем правилам) видеться с сыном.

О том, насколько заботила кардинала огласка, которую получало дело Мортары, красноречиво говорит один эпизод, случившийся, когда Момоло пришел навестить Эдгардо в третий раз. Он постучался в дверь Дома катехуменов, и на стук вышла какая-то сестра. Увидев еврея, который требовал, чтобы его провели к сыну, она прогнала его и с шумом захлопнула дверь. На следующий день, когда Скаццоккьо сидел в своем рабочем кабинете в еврейском гетто, к нему внезапно пришли два священника. Одного из них он знал — это был Энрико Сарра, директор Дома катехуменов. Директор пришел принести извинения за тот нелюбезный прием, который накануне оказали Момоло. Он объяснил, что та сестра, которая вчера попалась на пути Момоло, просто случайно посещала Дом катехуменов и ее никто не предупредил. Каноник Сарра приглашал Момоло приходить снова, как только он захочет.

Скаццоккьо к тому времени уже по уши завяз в деле Мортары. И, похоже, у него не оставалось больше времени ни на что другое. Когда госсекретарь посоветовал составить более подробное изложение дела, чтобы в нем обосновывалась необходимость освобождения Эдгардо, Скаццоккьо понял, что засесть за эту задачу придется ему самому, потому что болонским евреям она явно не по зубам.

11 августа, вскоре после встречи с госсекретарем, но еще до первой встречи Момоло с Эдгардо, Скаццоккьо написал в Болонью Анджело Падовани, который от имени всей родни просил сообщать ему новости из Рима, когда там окажется Момоло. Если сам Момоло в ту пору надеялся на лучшее, то Скаццоккьо, напротив, был очень встревожен доходившими до него известиями. «Препятствий, которые нам сегодня предстоит преодолевать, — писал он, — два: это сопротивление, оказываемое самим Эдгардо, и факт состоявшегося крещения». Что касается второго пункта, Скаццоккьо и другие эксперты в Риме знали, что церковь крайне редко отдает еврейских детей, получивших крещение, даже в тех случаях, когда можно доказать, что это крещение было совершено противозаконно. А вот первый пункт гораздо больше грозил расстроить все планы. Из церковных источников поступали упорные слухи о том, что Эдгардо доволен жизнью в Доме катехуменов, что он не желает лучшей участи, чем стать католиком, и что он вовсе не хочет возвращаться к родителям-иудеям.

Сообщая в письме родственникам Мортары о своей обеспокоенности этими слухами, секретарь римской еврейской общины попытался смягчить удар, добавив, что поведение Эдгардо можно «извинить обычным легкомыслием ребенка, который, возможно, попал под чары совершенно новой для него жизни». Скаццоккьо также выражал надежду на то, что эти «чары» спадут с мальчика, рассеявшись при первой же встрече с отцом, которая должна состояться уже в ближайшие дни. Однако его явно тревожила мысль об этой встрече: он отмечал, что происходить она будет в обстоятельствах, неблагоприятных для той душевной перемены, о которой все они молились.

Вскоре после того, как это письмо было отослано в Болонью, Момоло в первый раз отправился на свидание к Эдгардо в Дом катехуменов. Момоло очень нервничал перед этой первой встречей с сыном после того, как его забрали из дома, и ходившие толки о том, что мальчику там хорошо, усиливали его тревогу. На том первом свидании, как и во время всех последующих встреч, рядом с Эдгардо сидел директор. Кроме того, часто в той же комнате присутствовали и разные другие клирики или работники Дома катехуменов, в том числе родные брат и сестра директора.

Что именно происходило во время этих встреч, остается предметом споров. Если верить самому Момоло и тем отчетам, которые печатались в еврейской и либеральной прессе, Эдгардо, как любящий сын, сказал отцу, что его самое горячее желание — вернуться домой, и очень обрадовался, когда Момоло заверил его, что не уедет из Рима без него. Еще Момоло жаловался, что Сарра и его коллеги-церковники, ни разу не оставлявшие его наедине с сыном, запугивали Эдгардо и не давали ему высказаться начистоту. Вдобавок Момоло очень не понравились проповеди о благодати обращения, адресованные лично ему и звучавшие постоянным рефреном при каждом его посещении Дома катехуменов, а позднее — и во время визитов туда его жены. Ему вечно твердили: есть легкий и благословенный способ поправить вашу беду. Если вы сами станете католиками, то к вам снова вернется ваш возлюбленный сын и вы разделите с ним радость вечного спасения.

Католическая же пресса, а также доверявшие ей сторонники церкви рисовали эти первые встречи Эдгардо с отцом совсем иначе, придерживаясь традиционного жанра, повествующего о торжестве и праведности христианской веры. По их версии, шестилетний Эдгардо, на которого еще по пути в Рим снизошел божественный свет, являл удивительную для его нежного возраста твердость духа. Случившаяся с ним история была столь поразительна, что ее продолжали пересказывать еще много десятилетий, и хотя отдельные подробности претерпевали значительные изменения, костяк сюжета оставался прежним.

Во всех версиях этой истории Эдгардо, едва вступив в Дом катехуменов, проявил особое рвение, желая узнать как можно больше о своей новой религии. Многие рассказчики упоминали такую драматическую сцену: во время путешествия в Рим Эдгардо как завороженный не сводил глаз с картины, изображавшей Богоматерь Скорбей. По мнению других рассказчиков, это произошло позже — уже после его приезда в Дом катехуменов. В одной такой истории Эдгардо спрашивает у директора, кто эта женщина на картине и почему она плачет. Директор отвечает, что это Пресвятая Мадонна, мать Иисуса Христа, и что плачет она потому, что скорбит о евреях, которые отказываются принимать христианство, и обо всех грешниках.

— Значит, она и обо мне плачет, — говорит мальчик.

— Нет, — отвечает директор. — Ведь ты уже христианин, и с тобой все будет хорошо.

— Тогда она плачет о моем отце и моей матери, — говорит мальчик[78].

Иосиф (Юзеф) Пельчар, польский епископ и биограф папы Пия IX, писавший о нем на рубеже веков, описывает поистине эпическую битву, разыгравшуюся между отцом и сыном. Вскоре после приезда мальчика в Рим, повествует Пельчар, обращение Эдгардо получило мощную подпитку благодаря его первому посещению папы римского. «Нежно прижав его к груди», Пий IX «начертал священный знак Креста на его лбу». Теперь, став духовно сильнее, мальчик мог без страха явиться на встречу с отцом.

Как рассказывал дальше епископ, увидев сына впервые после разлуки, Момоло «залился потоками слез и, крепко прижав мальчика к груди, принялся твердить ему, что вся семья будет несчастна, пока он не вернется домой. Мальчик весь побелел, у него невольно потекли слезы, но он оставался тверд. Немного погодя он сказал отцу: „Зачем ты плачешь? Ты же видишь, что мне здесь хорошо“». Отец продолжал разубеждать его, но мальчик не поддавался ни на какие уговоры. А когда Момоло ушел, в душе Эдгардо появилась надежда, что, быть может, его отец тоже узрит свет и обратится. Но здесь, добавлял Пельчар, «его ожидало разочарование»[79].

Рассказ Пельчара о первой встрече Эдгардо с отцом обнаруживает странное, но едва ли совсем уж случайное сходство с одним новозаветным преданием о самом Иисусе. В Евангелии от Луки (2:41–50) говорится о том, как двенадцатилетний Иисус незаметно отделился от родителей и остался в Иерусалиме. После трехдневных поисков родители наконец находят отрока в храме, где он занят богословскими спорами с мудрецами-законниками. Мать говорит ему: «Чадо! Что ты сделал с нами? Вот, отец Твой и я с великою скорбью искали тебя». Иисус же на это отвечает: «Зачем вам было искать меня? Или вы не знали, что мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» Как говорит евангелист Лука, родители Иисуса не поняли сказанных им слов[80].

В это же время французские читатели узнавали о первых драматических встречах Момоло с сыном со страниц L’Univers [фр. «Вселенная»] — откровенного рупора католического консерватизма, поддерживавшего мирскую власть папства. Писал в эту газету журналист Луи Вёйо — мирянин, бывший протестант, обратившийся в католичество. В итоге Вёйо посвятит делу Мортары целые сотни страниц, а в скором времени и лично отправится в Рим, чтобы повидаться с мальчиком-знаменитостью.

В 1858 году газета напечатала рассказ о первом визите Момоло в Дом катехуменов, будто бы со слов очевидца:

Самым ярким было первое впечатление от встречи отца с сыном. Вначале, казалось, мужчина вовсе потерял рассудок. Но спустя миг-другой он стиснул мальчика в объятьях, принялся осыпать его поцелуями и ласками, заливать его слезами. Он говорил, что больше всего они с матерью хотят, чтобы он вернулся к ним в дом, и рассказывал, что вся семья охвачена горем, все отчаянно тоскуют по нему. Такова была сила отцовской любви и боли, что под конец мальчик не выдержал и по его щекам тоже покатились слезы[81].

В другой католической статье рассказывалось, будто кто-то спросил мальчика, почему он почти ничего не говорил, когда к нему пришел отец. Эдгардо объяснил, что всякий раз, когда он пытался заговорить, у него дрожал голос и он начинал плакать, потому что видел, как сильно действуют его слова на отца. Ребенок видел, что и родители, и братья с сестрами очень любят его, «но желание стать христианином побеждало другие чувства».

Однажды, как рассказывал тот же корреспондент, вместе с Момоло в Дом катехуменов пришел Скаццоккьо, а когда они уже собирались уходить, Скаццоккьо склонился над мальчиком, чтобы его поцеловать. Шестилетнего Эдгардо возмутила такая навязчивая фамильярность, и когда Скаццоккьо уже скрылся за дверью, он заявил: «Если этот человек снова придет сюда вместе с моим отцом и попытается меня поцеловать, я достану образ Мадонны и велю ему поцеловать вместо меня — ее!»[82]

Если верить всем этим церковным рассказам, то всякий раз, когда Момоло навещал сына в Доме катехуменов, Эдгардо думал только о том, как было бы хорошо, если бы его отец тоже обратился в христианство. Одна из наиболее известных в Италии того времени газет, связанных с церковью, — L’armonia della religione colla civiltà [ит. «Гармония религии с цивилизацией»] — опубликовала материал, называвшийся «Известия о юном христианине Мортаре». Там рассказывалось, что Эдгардо уезжал в Дом катехуменов «с огромной радостью». Преображение, случившееся с мальчиком, было поистине чудесным. Он вступил в Дом катехуменов с одной мыслью, уже «запечатленной у него на лбу, а еще глубже — в его сердце, — мыслью об исключительной благодати, которая снизошла на него благодаря Крещению, и о безмерном горе оттого, что его родители остаются и желают оставаться иудеями».

В этой версии истории про чудесное спасение говорилось, что когда Эдгардо услышал, что скоро впервые после разлуки встретится с отцом, то очень обрадовался, потому что «надеялся обратить отца в свою веру и сделать из него такого же доброго христианина, как он сам». Но когда эта встреча произошла и Эдгардо обнаружил, что отец остается глух к его пламенным мольбам и упрямо цепляется за прежнюю религию, мальчик разразился ужасными рыданиями.

L’armonia опубликовала рассказ человека, который якобы собственными глазами видел мальчика в Доме катехуменов. «Очевидец» уверял, что чудесное преображение совершалось с головокружительной быстротой. «Всего через несколько дней он в совершенстве выучил катехизис и теперь без запинки и без ошибок читает все главные христианские молитвы. Он постоянно рвется сказать и директору, и другим людям, с которыми он беседует, что у евреев нет ни алтарей, ни Мадонны, ни папы и что ему хочется, чтобы все знали: евреи — не такие, как христиане. Он заявляет, что хочет обратить их всех, и чувствует, что его устами красноречиво говорит сама Божья благодать».

Этот мальчик был сущее чудо во плоти: «Папа пожелал увидеться с ним и пришел в восторг. Дитя благословляет служанку, которая крестила его и тем самым открыла перед ним двери католической церкви». Когда кто-нибудь спрашивал его, знает ли он, кто такой Иисус Христос, его лицо багровело от стыда — стыда за своих предков — и он отвечал: «Иисус Христос — это Спаситель рода человеческого, распятый евреями». В заключение католическая газета шутливо вопрошала: «И кто-то еще хочет, чтобы мальчика, в котором столько веры, вернули в гетто?»[83]

Сообщения такого рода, в большом количестве поступавшие из Рима и распространявшиеся католической прессой по всей Европе, были ответом на набиравшее силу движение, организованное с целью освобождения Эдгардо. Неужели с мальчиком вправду произошли такие перемены? Момоло и Марианна гневно опровергали католические «репортажи» как наглую ложь, однако некоторые их союзники — в том числе и Скаццоккьо, который лично присутствовал на нескольких пресловутых свиданиях Момоло с Эдгардо, — уже не были так уверены в ответе на вопрос, во что же теперь верит и чего хочет сам мальчик.

С точки зрения европейских либералов, у церковной версии истории было очевидно слабое место: ее нелепость просто лежала на поверхности. Брошюра, изданная в Брюсселе в 1859 году и осуждавшая церковь за похищение Эдгардо, вначале рассказывает о том, что предположительно происходило в действительности, а затем сосредоточивается на другой версии событий — той, что излагалась в бельгийской католической газете:

«Его отец следует за ним в Рим, и там ему позволяют увидеться с ребенком. Мальчик больше не хочет расставаться с ним. Он напуган, он хочет увидеть мать и сестер. Он говорит, что готов ехать всю ночь, если потребуется, лишь бы повидать их. Он хочет уехать, но церковники противятся этому». Затем церковь наносит ответный удар. «Начинается настоящая комедия, цель которой — подавить скандал: говорят, будто дитя ощутило непреодолимое призвание. Мальчик плачет — он уже не льнет к отцу, не просит отвезти его к матери. Нет, он стоит на коленях перед распятьем и призывает Пресвятую Мадонну. Он хочет, чтобы его заново крестили. Он хочет крестить всех евреев. Он станет миссионером, чтобы обратить их всех в христианство. И все это — в шесть с половиной лет!»

Кто здесь лжет, а кто говорит правду — более чем очевидно:

Если нам предлагают решить, что правдоподобнее — чудо с шестилетним апостолом, который возжаждал обратить всех евреев, или же слезы ребенка, который рвется к матери и сестренкам, то сомнений не возникает ни на секунду. Природа правды слишком очевидна, когда ее ставят рядом со столь вопиющей выдумкой. Когда проступает природа, когда говорит само сердце (а в таком возрасте только сердце и умеет говорить), то никого даже не приходится убеждать. Не найдется ни одного человека, любящего собственных детей, ни одного отца, ни одной матери, ни одного брата и ни одной сестры, которые поверили бы россказням, печатаемым в L’Indépendance[84].

Защитники церкви, по-видимому, сами до конца не понимали, что их версия истории многим кажется чересчур приторной и елейной, чтобы в нее можно было поверить. Единственная наиболее влиятельная церковная статья о захвате Эдгардо, которая появилась на страницах Civiltà Cattolica в ноябре 1858 года и отрывки из которой впоследствии приводили другие католические газеты по всей Европе, рассказывала о чудесном превращении, постигшем мальчика, как только тот переступил порог Дома катехуменов. Таинство крещения полностью переменило ребенка:

«Ум его гораздо острее и восприимчивее, чем обычно можно наблюдать у мальчиков, не достигших семи лет». Войдя в Дом катехуменов, «он весь так и засветился счастьем. Он заявил, что не желает ничего лучшего, чем быть христианином… А в его отношении к родителям перемена произошла почти мгновенно». Он принялся умолять директора, чтобы тот ни за что не отдавал его родителям: «Он просил, чтобы его растили в христианском доме, чтобы избегнуть тех соблазнов и, возможно, даже насилия, которые, скорее всего, ждали его под крышей отцовского дома».

В том материале из Civiltà Cattolica обозначалась центральная тема католической версии событий: Эдгардо обрел нового отца. «Я крещеный, — говорил он, — я крещеный, и теперь отец мой — папа римский»[85]. Появилась у него и новая мать — Пресвятая Дева Мария, и новая семья — la grande famiglia cattolica [ит. «большая католическая семья»].

Однажды, согласно еще одной католической публикации, рассказывавшей о первых встречах Эдгардо с отцом в Доме катехуменов, «отец напомнил ему о четвертой из Десяти заповедей, а именно — что нужно чтить и слушаться родителей, а потому он должен вернуться домой. „Я буду делать, — отвечал мальчик, — в точности то, что говорит мне святой отец. Вот он“ — и показал на бюст правящего ныне папы римского». А еще как-то раз, заметив лежащее неподалеку монашеское одеяние одной из сестер (он знал, что оно принадлежит матери еще одного мальчика, тоже неофита в Доме катехуменов), он немного помолчал, а потом грустно проговорил: «Ах, если бы и моя мать тоже облачилась в одежду сестры!»[86]

Если Эдгардо и вправду говорил отцу, что не хочет возвращаться с ним домой и что теперь он считает своим настоящим отцом папу римского и хочет посвятить всю жизнь обращению евреев в христианство, то ни одного из этих заявлений Момоло, похоже, не слышал. Его собственные впечатления от встреч с сыном резко отличались от того, что писали в католических газетах, и его заботили отнюдь не мысли о том, во что теперь верит его сын, или о его якобы чудесном обращении. Момоло думал в первую очередь о препятствиях, которые вставали на его пути, пока он добивался от церковных властей освобождения Эдгардо из плена.

В начале сентября, после нескольких свиданий с Эдгардо, Момоло получил новые дурные известия. Эксперты из еврейской общины Рима подготовили требуемый документ для папы, приведя там цитаты из двадцати разных церковных авторитетов, призванные убедить его святейшество в том, что Эдгардо необходимо вернуть семье. Седьмого сентября делегация от еврейской общины подала этот документ кардиналу Антонелли. К их удивлению, еще не прочитав документ, государственный секретарь сообщил им, что положительного ответа ожидать не стоит. Как написал на следующий день один из членов той делегации барону де Ротшильду в Париж, «его преосвященство выразился так, что у нас не осталось ни малейшей надежды на успех дела»[87].

А еще через несколько дней Момоло ждал новый удар. Он получил тревожное письмо из Болоньи, написанное сообща братом Марианны Анджело Падовани и ее зятем Анджело Москато. Они писали, что больше не могут ничего утаивать: «Если до сего дня мы еще пытались избавить тебя от вестей о новых бедах, то сейчас наш долг — оповестить тебя обо всем, так как лишь твое присутствие здесь еще сможет что-то поправить». Они рассказали Момоло, что из-за его отсутствия его торговые дела пошли на убыль, и предупреждали: «Если ты не вернешься как можно скорее, то тебе и твоей семье грозит разорение. Приезжай, пока еще не поздно, и не медли ни дня».

И это было еще не все. Они писали, что у них разрывается сердце оттого, что приходится причинять ему новую боль, но они считают своим долгом сообщить ему, что Марианна,

которая с того рокового мгновенья, когда у нее отобрали сына, без конца хворала, ныне пребывает в истинно плачевном состоянии. Когда она находила в себе силы писать тебе, то всегда заставляла себя успокаивать тебя, чтобы ты о ней не тревожился, чтобы ты не очень горевал и не тратил понапрасну силы, которые тебе сейчас так необходимы. Но мы больше не можем поддерживать эту пустую иллюзию, иначе, когда ты вернешься и увидишь ее в таком ужасном состоянии, тебе будет больно вдвойне.

Тебе хорошо известно одно лекарство, которое возвратит ее к жизни! Это новость о том, что ты приедешь вместе с сыном и она наконец сможет обнять его! Ах, если бы только прислал телеграмму с такой новостью, она бы произвела целительное действие.

Зная о том, что Момоло обещал Эдгардо не уезжать из Рима без него, и зная, как больно Момоло будет нарушить это обещание, Падовани с Москато добавляли: «Убеди сына в том, что отлучишься лишь на время и скоро вернешься, чтобы обнять его и вернуть в лоно семьи». Еще они посоветовали Момоло утешить Эдгардо, пообещав, что в отсутствие отца его разрешат навещать другим членам еврейской общины — например, Скаццоккьо[88].

Это письмо заставило Момоло встряхнуться, и он стал спешно собираться в дорогу. Ему предстояло долгое путешествие в дилижансе обратно в Болонью. Эдгардо придется пока оставить здесь. 25 сентября, уже приехав в город, где началась вся эта история, Момоло написал Скаццоккьо в Рим. В этом письме предстает человек, на которого навалилась целая куча невзгод, однако чувствуется, что он не озлобился и не дал гневу захлестнуть себя. Перед нами любящий отец и заботливый муж, который продолжает надеяться, что папа отпустит его сына.

Я покинул Рим с сокрушенным сердцем, а после очень приятного путешествия воссоединился с моим несчастным семейством. К сожалению, я застал родных в крайнем отчаянии, а дела свои — в полном беспорядке. Я сделаю все возможное, чтобы поправить последние, но что касается плачевного состояния, в котором находится моя жена, то средство исцеления пока остается недостижимым. Ей нужно только одно — известие о нашем похищенном сыне. Она не желает больше ничего, и к ней не вернется ни покой, ни здоровье, пока ей не возвратят сына. На сей счет я сохраняю стойкую веру в несомненное чувство справедливости, присущее его святейшеству, и в крепость наших доводов, которые мы уже представили, и в силу новых документов, которые мы вскоре подадим, чтобы они, как говорится, помогли отсечь быку голову. Даст Бог, мои предчувствия вскоре сбудутся.

У Момоло имелся и другой повод для беспокойства, потому что у Марианны из-за ее сильного душевного расстройства пропало некогда обильное молоко, а от этого страдала маленькая Имельда. Даже если бы в прошлом году чета Мортара не пережила смерть грудного сына, у них все равно имелись бы серьезные основания бояться за жизнь девочки: ведь в те годы четверть всех родившихся детей умирала, не дожив до года, а хорошей замены материнскому молоку еще не существовало.

Пока же я утешаюсь мыслью, что, хоть моя жена уже много выстрадала и продолжает страдать, Небесное Провидение не позволит страдать моей маленькой дочери и сотворит какое-нибудь чудо, чтобы она росла как следует. Однако, чтобы нам снова не потерять дитя, врач советует нам не мучить ее и не кормить ее больше материнским молоком, которое давно уже нельзя назвать здоровым. В течение недели, хоть мы и не желали того, нам придется отучить ее от груди. Мы подождем немного и посмотрим, что с ней будет дальше.

Далее Момоло, словно новый Иов, сетует: «Ах! Дорогой мой синьор секретарь, увы, одно несчастье влечет за собой сотню других!»

«Я горячо молюсь о том, — писал он, — чтобы вы часто навещали моего любимого сына, и осыпали его поцелуями от меня, и всячески утешали его и заверяли его в том, что я неустанно пекусь о нем. И что мы мечтаем забрать его, вернуть его в наш дом, где он снова окажется рядом со мной, с матерью, с братьями и сестрами».

Глава 8

Папа Пий IX

Новый отец Эдгардо, Пий IX, был, пожалуй, самым важным в новой истории папой римским. То обстоятельство, что период его правления — с 1846 по 1878 год — оказался самым долгим за всю историю папства, считая от самого святого Петра, было обусловлено лишь причинами демографического свойства: он сравнительно молодым занял эту должность и оказался долгожителем. Однако его понтификат стал водоразделом, ознаменовавшим непростой переход от закоснелого средневекового порядка, в котором папа не слишком ловко совмещал роли светского правителя и духовного вождя, к новому типу власти, не связанному с управлением армиями или государством. Впрочем, этот переход к современности состоялся отнюдь не благодаря стараниям папы, а скорее вопреки им.

Джованни Мария Мастаи-Ферретти родился в 1792 году в Сенигаллии, под Анконой, и был последним из девяти детей в графской семье. В ту пору широко бытовал обычай, согласно которому младший сын благородного семейства посвящал свою жизнь духовному поприщу и делал хорошую карьеру, а, судя по ряду признаков, Мастаи-Ферретти обещал добиться больших успехов. Еще в отрочестве он обнаруживал склонность ко всему духовному, а когда в возрасте 15 лет у него начались первые эпилептические припадки, родители окончательно укрепились в намерении вверить сына церкви. Мастаи-Ферретти никогда не был блестящим учеником, а волнения и беспорядки в годы наполеоновских войн и оккупации мешали ему учиться. Даже очень сочувствующий своему герою биограф Роже Обер пишет, что академические познания будущего папы были весьма ограниченными и что «его представления об истории, о каноническом праве и даже о богословии всегда оставались поверхностными»[89]. В 1819 году Мастаи-Ферретти получил церковное разрешение сделаться священником, несмотря на случавшиеся с ним приступы эпилепсии, хотя и с оговоркой, что он не будет служить мессу в одиночестве; поблизости должен обязательно находиться еще один священнослужитель.

В чем-то карьера Мастаи-Ферретти была схожа с карьерой Микеле Вьяле-Прела. Оба родились в знатных провинциальных семействах, оба были младшими сыновьями, и обоих связывали тесные родственные узы с высокопоставленными церковными деятелями. Один из дядьев Мастаи-Ферретти был епископом, а другой служил каноником в соборе Святого Петра. Будущий Пий IX успел прослужить священником всего несколько лет, когда его определили в папский дипломатический корпус и отправили в 1823 году на два года в Чили. Однако, в отличие от Вьяле-Прела, в силу характера и способностей он явно не был создан для дипломатической карьеры, а потому очень обрадовался, когда в 1827 году (ему было в ту пору 35 лет), всего через восемь лет после принятия священничества, его назначили архиепископом Сполето, города в Папской области. Еще через пять лет он стал епископом Имолы, города неподалеку от Болоньи. В 1845 году, за год до принятия папского сана, Мастаи-Феррати (к тому времени уже кардинал) был призван заместить своего соседа, архиепископа Феррары, и с большой пышностью крестил там молодого еврея Самуэле Коэна[90].

1 июня 1846 года умер после 15-летнего понтификата папа Григорий XVI, и у многих появилась надежда, что преемником этого реакционного правителя может стать человек, способный сделать шаг навстречу захлестнувшим Европу новым течениям, смириться с движением от старого, автократического режима в направлении политической системы, основанной на конституции и принципе отделения церкви от государства. После недолгих размышлений (со дня смерти старого папы не прошло и двух недель) кардинал Джованни Мария Мастаи-Ферретти, епископ Имолы, был избран новым папой и принял имя Пий в честь Пия VII — того папы, который подружился с ним в пору его молодости в Риме. (В 1809 году Наполеон велел арестовать и изгнать его, но спустя пять лет, после падения корсиканца, тот вернулся и снова стал правителем Папской области.)

Поначалу жители Папского государства верили, что Пия IX послал сам Бог, услышав их молитвы. Ряд мер, которые он принял за первые полтора года своего понтификата, ясно говорил о том, что новый папа решил пойти по пути реформ. Он объявил амнистию и выпустил из тюрем тысячу политических заключенных; он назначил кардинала Паскуале Джицци, известного либерала, своим первым государственным секретарем; он создал комиссии для разработки экономических, юридических и социальных реформ; наконец, он ослабил цензуру печати. Выступив за введение газового уличного освещения и расширение железных дорог (как раз на эти две приметы прогресса ополчался его предшественник), папа упрочил свою репутацию разумного человека. Затеянные им реформы коснулись и евреев. Он учредил особую комиссию, которая публично занялась изучением условий жизни в гетто, а ознакомившись с отчетом комиссии, произвел ряд перемен. Помимо прочего, он отменил всеми ненавидимые принудительные проповеди и разрешил наиболее состоятельным обитателям гетто, желавшим переселиться в дома за пределами стен старого гетто, обращаться к нему с петициями[91].

Очень характерно отреагировали на все эти новшества в Болонье. После оглашенного папой помилования по улицам города прошли ликующие толпы народа. Они несли белые знамена и факелы и выкрикивали слова похвалы новому папе. По всему городу на колоннах портиков были развешаны листовки с текстом папского эдикта о помиловании, украшенные цветочными гирляндами, а по всему центру города появились изваяния понтифика, увенчанные коронами[92].

Но вскоре все переменилось. Столкнувшись с мощным революционным движением, охватившим Европу в начале 1848 года, правители в разных концах континента оказались перед весьма неприятным для них выбором: либо даровать народу конституцию, тем самым превратив своих вчерашних подданных в полноправных граждан, либо спасаться бегством. Пий IX был реформатором в том смысле, что считал некоторые стороны старого режима порочными и нуждавшимися в изменениях, но демократом его никак нельзя было назвать. Однако и он был вынужден дать Риму конституцию — это произошло в марте 1848 года, через месяц после того, как это сделали короли Сардинии и Королевства обеих Сицилий.