Одно короткое лето (СИ)

— Мне нужно только одно — молчи. Говорить будем я и Олежка. Слова — это наш хлеб. То, что мы расскажем, принесёт немного еды и может даже патроны. Мы уже не раз делали в Блоке такое.

— Я не сдюжила? Своё… Испытание? — с неожиданной обидой в голосе спросила Анюта. Михаил вспомнил, что на Заветри она впервые испытала себя, как скитальца. Девушка запомнила всё, что увидела там и теперь хотела кому-нибудь рассказать.

— Прошла. Но это не те люди, которые станут тебя легко слушать. Мы сами поговорим с ними, ты поняла?

Анюта кивнула, но Михаила по-прежнему терзали сомнения. Как отнесётся опричнина к тому, что они водят Навь вместе с собой? Никто не любил подземное племя, и даже в Блоке о нём уже слышали. Оседлыши всегда боялись Навьих набегов. Всё лето люди искали вокруг своих стен свежие норы, и ежели находили… Ужасу не было тогда предела.

— Одень перчатки и никому не показывай солнца у себя на руках, — велел Михаил. — Не улыбайся, скрывай свои зубы и не говори! Если что-то спросят, отвечай: «да» или «нет». Внутри делай всё, что скажу и не возражай. Запомнила?

— Да, — кивнула девушка, натягивая тёплые перчатки на пальцы. Она слушалась беспрекословно и на мгновение показалось, что всё кончится хорошо.

Начал накрапывать дождь. Вороньё расселось на нижних ветвях и громко закаркало — скоро хлынет первый весенний ливень или даже разыграется буря. Попасть в Блок до этих событий было бы вовсе не дурно. Мокрая одежда легко пропускала холод, а замерзать не хотелось.

Вскоре путники смогли увидеть стены теплостанции совсем близко. Каждая секция бетонного ограждения была укреплена толстыми брёвнами. На верхней кромке стены растянулись кольца ржавой, колючей проволоки. Но люди жившие здесь надеялись не только на защиту бетона, железа и дерева. Стены украшали алые рисунки: скрещенные мечи, черепа, замысловатые сочетания кругов, треугольников и волнистых линий. Взглянув на это, Анюта вдруг рассмеялась. На вопросительный взгляд Михаила она сразу ответила:

— Руны на покляп сделаны. Толку не буде.

— А по-нашему?

— Не спасут.

— А ты знаешь, что спасёт?

— Ведати, но не сказати. Пусть свои стены ранят по свому разумению.

— «Ранить», значит наносить руны, так? — догадался скиталец, бросив взгляд на винтовку.

— Вырезать, — поправила тут же Анюта. — А они малюют.

— Хорошо, чёрт с ними, мы уже…

Анюта вдруг резко остановилась. Михаил совсем позабыл о том, что возвышалось на пути к Блоку.

На обочинах грязной дороги стояли два ряда виселиц. Мрачной стражей они встречали всех приходивших к воротам. Руки каждого повешенного человека были крепко связаны за спиной, ветхая одежда еле как прикрывала наготу тел покойников. Здесь были мужчины, женщины и даже дети. В их плечи вцепились крупные вороны — птицы пировали уже несколько дней. Вид повешенных заставил Анюту нахмуриться и помрачнеть. Навь не ожидала увидеть здесь смерть. Столько смерти.

— Они делают это каждую весну. Подводят итог и карают виновных, — Михаил постарался хоть как-то объяснить этот вид человеческой жестокости, испытывая колкое неудобство перед подземной убийцей. Показав ей растопыренную ладонь, он добавил:

— Эти люди нарушили пять главных законов Головы: нельзя осквернять Великий Жар, нельзя воровать, нельзя лгать опричнине, нельзя прятать от них что-то или кого-то, а также — нельзя убивать.

Перечисляя законы станции, Михаил по очереди загибал свои пальцы. Анюта смотрела на это так, словно старалась запомнить каждое слово. Кажется, она начинала понимать, куда они направляются.

— Это неправда, — вдруг вмешался Олежка. Закрыв глаза, отец медленно выдохнул. Все его слова сейчас обесценятся по прихоти сына. Не следовало говорить такого при Анюте, и всё же тот начал:

— Голова просто избавляется от лишних ртов. Каждую весну они считают людей в своём Блоке, узнают, сколько нужно еды и выводят разницу — кому жить, а кому умереть. Виновные всегда найдутся, для этого и создаются законы. Но в итоге — всё делается, чтобы просто не кормить неугодных.

— Люд на требу Леле? Негодный дар, — скривилась девушка. — Весной в жертву людей не приносят. Весна для коло небесного и тёплого рада… А Голова ваш — базыга…

— Только ему этого не скажи… — Буркнул скиталец. Олежке достался его неодобрительный взгляд.

И всё же Анюта его впечатлила. Неужели те, кто жил на поверхности оказались ещё хуже навьих понятий? Но стоило выкинуть такие опасные мысли, чтобы не проговориться. С людьми Головы ещё предстояло выйти на мен…

На свои предплечья Михаил повязал белые ленты. Олежка тоже закрепил известные знаки скитальцев — он знал, что стоит преодостерчься. С лентами можно надеяться, что стрелять сразу не станут. На вопросительный взгляд Анюты, Михаилу пришлось пояснить:

— Обереги. Чтобы люди за этой стеной не стреляли. Надень.

Она кивнула и позволила завязать на себе такую же ленту.

Каждый, кто приходил к Блоку был вынужден пройти через висельников. Это место служило не только судилищем, но и предостережением для чужаков — посторонним тут были не рады.

Отец и сын не смотрели по сторонам, но Анюта не могла удержаться. Каждую вещь, встреченную на поверхности, она изучала с большим интересом и всё запоминала. Мертвецы ничего не могли ей сказать, но сама смерть говорила о многом. Навь ведь тоже привыкла к убийствам, но ради другого — ради выживания, ради пищи, ради племени. Поймет ли она тех, кто жил на поверхности? Представляет ли себе ужас, что царил в этом месте? Этого Михаил знать не мог, но заметил, что на повешенных детей девчонка старается не смотреть.

— Стой!

Резкий голос из-за стены прозвучал неожиданно. Глава семьи аккуратно поднял руки вверх и это же сделал Олежка. Анюта, посмотрев на людей, повторила незнакомый ей жест.

— Несём своё слово из дали, расскажем о том, что в пути видали! — традиционное приветствие скитальцев прозвучало от Михаила как можно громче. Ответивший голос показался знакомым — это был привратник Головы — один из опричнины. С Григорием они уже не раз встречались, и тот тоже узнал старика.

— Жив ещё? Я смотрю, и Олежка с тобой.

Железные ворота заскрипели, меж приоткрытых створ вышло несколько человек. Их тела покрывала не одежда, а то, что от неё осталось. Многочисленные свитера, рубахи и даже лоскуты женских платьев полностью опоясывали опричников. В руках стражники Головы сжимали ржавые автоматы. Из такого оружия можно было скорее убить себя, чем кого-то другого. Но проверять работоспособность «стволов» совсем не хотелось. Тем более, что пока всё складывалось вполне удачно.

Григорий был человеком в возрасте. Через всю левую щёку привратника тянулся старый ожог, полученный в юные годы. Как он сам рассказывал: во время драки с «парочкой» шатунов, его завалили в костёр. Сейчас шрам кривился улыбкой, делая ту похожей на медвежий оскал.

Михаил улыбался в ответ, но рук своих не опустил. Напарники, стоявшие рядом с Григорием, были явно из молодежи и они не знали пришедших. Глаза юнцов задиристо блестели, а оружие было снято с предохранителей. Григорий, видя беспокойство «старого друга», кивнул новобранцам.

— Всё в порядке. Это скитальцы, они не со злом к нам пришли.

Затем, обернувшись уже к Михаилу, спросил:

— Есть ли что нового в мире? Что видно после Долгой Зимы?

— Любой сказ краше хлеба в сто раз…

— Верно, этим вы и живете. Незавидная доля, — Григорий будто бы со знанием дела покачал головой. Он перевёл цепкий взгляд на молчавшую рядом Анюту.

— Что за девица нынче с тобой? Никогда её прежде не видел…

Не успел Михаил открыть рот, как Анюта ответила за себя:

— Да.

— Что «да»? — нахмурился старый служака.

Анюта замялась. Из тех вариантов, что дали ей для разговора, особо выбирать было не из чего.

— Нет? — неуверенно сказала охотница и с надеждой заглянула в глаза привратнику.

— Она у тебя что, придурковатая?

— Боится просто. Ты большой дядька с автоматом, да ещё и с дружками, а они на новую девку, как волк на кусок мяса смотрят, — постарался Михаил всё свести в шутку. — Она — невеста Олежкина, из глухих мест. Сам же знаешь, где мы ходим. Там судьбу свою разединственную сынок мой и повстречал.

— Ну, положим, она тоже не с зубочисткой пришла, — кивнул Григорий на меховой чехол за плечами Анюты — в нём явно угадывалась снайперская винтовка.

— Оружие сдайте. Сам знаешь, таков порядок. Никто не отнимет.

Скиталец снял с плеча винтовку и передал её в руки Григорию, Олежка отдал свой автомат. А вот Анюта ещё некоторое время топталась на месте — «Пера» чужих рук не любила.

— Давай, девочка, ничего с твоим оружием не случится, — по-отечески улыбнулся Григорий. Лицо Анюты перекосилось в попытке проявить дружелюбие, но так и не улыбнувшись, она отдала «раненую» винтовку привратнику. В голубых глазах Нави в этот миг стыл такой лютый холод, что стало ясно — она готова расстаться скорее с руками, чем отдать кому-то «Пера». Григорий был слишком опытен, чтобы не заметить такого. Его улыбка чуть потускнела — он принял гостей, но за Анютой явно будет приглядывать.

Привратник первым шагнул за ворота. Остальные опричники отрезали путь к отступлению, специально отстав от общей группы. Семья скитальцев была здесь чужой. Хоть по мнению опричнины вполне безобидной и не раз допускавшейся, но всё же — чужой.

За воротами открывался мир, который был создан людьми за десятки Зим пребывания на теплостанции. Здесь защитные «руны» встречались повсюду: вырезались на дереве, плелись из ветвей и вышивались на старых, обветшалых полотнищах. Оборванные ветром стяги с красными символами стелились даже с многометровой трубы.

Дождь начал лить сильнее. Непогода быстро превратила землю под ногами в кисель из грязи и снега. Свет солнца померк и от этого стены Блока стали ещё более мрачными. Изображения, написанные красной краской намокли, и сделали каждое здание похожим на обагрённый влажной кровью булыжник.

Несмотря на непогоду, людей во дворе было много. Народ настороженно наблюдал за пришедшими, стараясь держаться подальше от хмурых опричников. У многих почти не было на себе никакой одежды, лишь самые простые портки да рубахи из мешковины. Старики, молодёжь, дети — все очень худы и грязны телом, но каждый старался работать изо всех своих сил — укрепляли стены, собирали остатки снега или готовились идти на охоту, сооружая силки. Из-под кособоких тряпичных навесов на чужаков всюду смотрели голодные глаза. Картина была абсолютно безрадостной. Широкий двор теплостанции заполнился шелестом глухих голосов. Они обсуждали пришельцев, знали, что в общину заявились скитальцы.

Заметив, как разглядывает Анюта местное население, Михаил наклонился к ней и шепнул:

— Не надо, не пялься. Не нужно этого, — девушка подняла голову, вопросительно на него посмотрела. Пришлось добавить к приказу деталей. — Знаю, они почти раздеты, но здесь так заведено. Чем больше тёплой одежды на человеке, тем он значительнее, тем ближе к котлу. Те, кто мало значит для Блока, работают снаружи в том, что им выдадут. Часто замерзают, но от их смертей остальным становится легче…

Олежка услышал их перешёптывания и встрял в разговор:

— Лучше бы сразу убили, как тех несчастных у входа.

Он говорил так же тихо, но отец прекрасно знал, что Григорий услышит.

— Те, кто хорошо прижился здесь, просто используют остальных. Отбирают всё для себя. Другие же обречены на холод, болезни и голод. Жара хватило бы каждому, но опричники запускают внутрь только Зимой, и далеко не в самое тёплое место на станции.

— А твой сын не изменился, — хрипло засмеялся Григорий. — Мы ведь его чуть не пристрелили в прошлый раз. Помнишь?

— Да, — отец помнил.

В прошлом году Олежка высказал накипевшее одному из стражников, да ещё пытался подкормить запасами молодую мать с маленьким сыном. За Олежку заступился Григорий, чем и спас его. Опричники их отпустили, а вот мать и ребенка…

— Мы не будем создавать проблемы сегодня. Просто расскажем свои сказы для Мена и тут же уйдём.

— Я верю, — отозвался Григорий. Но в этот раз в голосе привратника не было и тени напускного веселья. — Голова сегодня здесь, с нами. Он не в духе из-за дурных снов. Ты же знаешь — он почти всё лето бродит в видениях и ищет ответы. Народ о многом спрашивает Долгой Зимой… Всегда спрашивает. Особенно, когда становится слишком холодно. Люди боятся смерти, и только Голова может их успокоить. А этим летом он и вовсе никак не уснет. Говорит, что ему мешает серое пламя: будто оно колышется на ветру в дальних землях. Мы уже и не знаем, как толковать эти знаки. Только чую — Жару нашему угроза грядет. Кто-то задумал недоброе. Не видел ли ты в пути чего странного? Не видел серого пламени?

— Нет. Пламени не видел, — сердце заколотилось. Михаил ждал, что Олежка не утерпит и сейчас же вмешается. Но сын только молча шагал вперёд по холодной грязи.

— Жаль. Мы думали, что со скитальцами придёт и ответ, и что Голова, наконец-то уснёт, — произнёс старый опричник, глядя через плечо. — Но на «нет» и суда нет.

Григорий повёл чужаков в теплоблок, где работал тот самый котёл. Этот котёл был не просто куском металла с подведёнными к нему топкой и трубами. Здесь, эту чадящую дымом машину звали не иначе как «Жар». И даже более того — обожествляли.

Михаил не знал, когда у жителей станции появился первый Голова, и сразу ли он начал внушать всем свои суеверия. Но теперь это было именно так.

Только Голова умел разговаривать с огненным сердцем котла. Огонь для него был даром богов, умилостивить которых мог лишь знающий человек. Голова стал основой для жизни общины. Слепое поклонение рождало страшные мороки. Жители верили, что Голова знает ответы на все их вопросы, может предвидеть будущее и даже сделать Зиму теплее. Чужой страх поставил старика над людьми. Он опирался на страх даже больше, чем на оружие опричнины. Любой, кто был с ним не согласен или начинал сомневаться — лишался Тепла. Мелкие проступки служили поводом для показательных казней. Слово Головы было здесь равноценно закону.

— Ты поведёшь меня прямо к нему? — спросил Михаил у Григория.

Это была одна из немногих встреч с властителем Блока. Весной Голова уже обычно спал долгим сном. Он был словно медведь, который вместо лета предпочёл для дел Зиму. Михаил сомневался, что Голова мог беспробудно спать целый месяц, но именно в это верили жители станции.

— Он не пропустит вашего появления. Ты знаешь — эта весна особенная. Случилось много необычного и ваш приход сюда не случайность. Ему будет интересно увидеть, а главное услышать то, что вы скажете.

— Почему наш приход особенный?

В ответ Григорий лишь загадочно улыбнулся и толкнул тяжелую дверь, ведущую в Блок.

Повеяло теплом.

Вдоль стен следующего коридора стояли грубо сколоченные нары. Сухая трава в них служила постелью, в воздухе царил удушающий запах. Температура едва превышала уличную, но и тут жили люди. Они считали этот коридор своим родным домом. С нар смотрели старики и малые дети — все те, кто «ещё» или «уже» не мог работать снаружи. Слышался надрывный кашель. На растянутых всюду верёвках висело вымокшее в непогоде бельё. К одной из стен прижалась тонкая, слегка тёплая труба, что и служила единственным источником отопления.

— Не хотел бы я жить в таком месте, — тихо проговорил Олежка. — Костёр на зимнем ветру и то жарче греет.

Григорий сразу отреагировал на новую реплику.

— Огонь священен. Его нельзя выносить за пределы топки — это новый закон Головы.

— Как же они тогда греются во время работы снаружи? Как готовят еду? Год назад всё было иначе…

— За многие прегрешения против Жара священный огонь лишил их своей милости. Этой весной мы повесили слишком много народу. Слишком многие пошли против законов. Остальные усвоят урок и, возможно, Боги разрешат Голове вернуть огонь людям.

— Как много к тому времени погибнет или заболеет? — Олежкин вопрос ушёл в пустоту, Григорий ему не ответил.

Опричник вёл семью через внутренности теплоблока, и с каждым шагом воздух становился всё жарче. Каждый метр коридоров станции был занят убогим людским жильём. Чем дальше скитальцы двигались вглубь, тем плотнее стояли кровати. Люди здесь не работали, их постели были чище. Начали даже встречаться застланные тряпьём отдельные койки. Поверх каждой кровати сидели женщины с недобрыми лицами. Словно хищные птицы они охраняли своё место, глядя на чужаков, как на пришедших без спроса захватчиков.

Защитные рисунки встречались и здесь. Со стен на людей пялились безглазые идолы. Сколько зимних ночей провели в этом душном мраке жители Блока? Что здесь происходило и какой морок царствовал, когда снаружи свирепствовали холода? Рука Михаила невольно сжалась на своём плече, пытаясь нащупать ремень от винтовки. Без оружия он чувствовал себя неуверенно, взгляды местных обитателей сверлили его с затаённой враждой. Скиталец очень редко забредал так глубоко в центр Блока, но Голова хотел видеть лично. Он ждал в самом сердце станции, у священного Жара.

То, что они приближались к Теплу, было ясно без слов. Труб становилось всё больше, они стали толще и температура воздуха разогрелась. Пришлось расстегнуть куртку и время от времени смахивать пот. Сказальцы шли вдоль стройных рядов железных кроватей, что стояли друг к другу просторней. Каждая кровать в Блоке — это дом для целой семьи. Трое, а порой и пятеро человек умудрялись умещаться на одной узкой койке. Ведя малоподвижный образ жизни всю Зиму, они грелись у протянутых труб. Более двух тысяч человек в одном месте — для Михаила это был настоящий ад, в котором он никогда бы не хотел оказаться. Уж лучше одинокая дорога и риск замёрзнуть в морозную бурю…

Но когда они приблизились к центральному котлу, лежанок, нар и кроватей вблизи уже не было. Это место почиталось здесь, как священное. Лишь тихое бормотание помощников Головы выдавало людей в душном сумраке. На полу и стенах горели свечи из животного сала, неприятный запах самодельных светильников безбожно смердел. Здесь было столь жарко, что, казалось, всю кожу пекло открытое пламя. Священный котёл заслужил своё имя, хотя Жар работал сейчас в половину своих мощностей. Вероятно, Зимой находиться здесь и вовсе было нельзя, но эти люди привыкли. Более того, почти все они были укутаны во множество одеяний, тугими слоями натянутых поверх грязных тел.

Последняя дверь открылась с чудовищным скрипом. Её поверхность украшали символы солнца и на мгновение рисунки показались знакомыми. Михаил взглянул на Анюту — запястья Нави тоже отмечало ярило. Но сейчас лучистое солнце скрывалось в тёплых перчатках. Девушка мужественно выносила жар, не сняв даже своего опушённого капюшона.

Ступив внутрь святилища, путники погрузились в багровое зарево. Большой зал наполненный трубами, гудел от бившегося в топке огня. Рядом с огромным котлом лежал заготовленный уголь. При каждой такой куче работал жилистый кочегар. Они без устали бросали топливо в яркое пламя, распаляя котёл до нужной температуры.

В голове всё поплыло, было чудовищно душно и жарко. Казалось, что руны, нарисованные на стенах, ожили и выстроились в хоровод. Алые кони, рогатые люди, кольца и линии — всколыхнулись. Рисунки спустились со стен и окружили семью, как в горячем бреду.

Голова наблюдал за людьми. Старик затаился в тёмном углу, чуть в стороне от раскалённой топки. Его глаза мутно сверкали в отблесках пламени. Несмотря на тряпьё укрывавшее тело лицо старика отдавало смертельной бледностью. Он вечно мёрз и не мог согреться даже возле котла.

Олежка ещё не заметил властителя станции. Тронув за рукав сына, Михаил развернул его к Голове. Анюта же, каким-то звериным чутьем сама отыскала хозяина Блока. В темноте девушка отступила назад, стараясь держаться за спиной старшего. Вид того самого «базыги», которого она проклинала в пути, Нави совсем не понравился.

Пора было начинать Мен. Михаил откашлялся и произнёс:

— Несём своё слово из дали, расскажем о том, что в пути видали!

Они пришли сюда не просто так и даже если новости придётся предлагать самому Голове, без запасов уходить никто не собирался.