Неужели я умру?

— Это не просто рейка. Это то, что превратит портрет в произведение искусства! — с неопровержимой гордостью заявил Чегони.

Вот он последний штрих, которого так не хватало месье Деданжу. Штрих, который подчеркивал всю глубину творения. Завороженный, я не мог оторвать глаз от шедевра, будоражившего самые отдаленные границы моего сознания. Портрет оживал, повествуя историю жизни персонажа.

Течение времени было остановлено.

— Мистер Чегони, вы очень талантливый человек! Я благодарен Вам за столь чудесное произведение.

Угрюмая маска подлеца была разрушена. Теперь я видел другого человека, который светился изнутри. По-видимому, по той же причине, что и я. Чегони смог подарить частичку радости. Даже грубый, презирающий людей подвальчик стал представляться мне улыбчивым, загадочным местом, где рождается творчество.

— Шаду, я настаиваю, чтобы ты взял этот багет безвозмездно! И не спорь! Передай мои лучшие пожелания Деданжу!

Я крепко пожал руку мастеру, по-идиотски улыбаясь во весь рот. Пожелал всего хорошего и уже со знакомым мне чувством окрыленности выпорхнул из багетной мастерской «Палитра чувств».

Я продолжал путешествие, размышляя о прошлом и настоящем. Для человека, пробужденного ото сна, в этой жизни не существует случайностей. Каждый день — это урок, каждый человек — учитель. Если ты доверяешь и благодаришь путеводную звезду за освещение троп, то она продолжает развеивать мрак. Она огорчается, когда тебя одолевают сомнение и недоверие. Она отворачивается, когда ты неблагодарно утрачиваешь веру.

На другом конце города меня с нетерпением ждал мальчик, который с первых же секунд стал для меня символом той самой непоколебимой веры. Дети мудрее нас, дети смелее. Они не просчитывают пути к отступлению в своей голове, бездействуя. Дети исследуют. Обжигаются, набивают шишки, получают ссадины, но продолжают непоколебимо плыть в неизвестном направлении, в надежде наткнуться на новые земли. Но многих из них поджидает ловушка под названием «взросление», в которую их загоняют такие же, когда-то бывшие дети. «Бывшие» кричат об ужасах, которые поджидают на жизненном пути. Предлагают спасение за самую малость — частичку души. Кем был придуман конвейер, который столь жестоко, под фанеру вытачивает людей? Как мы превращаемся, сами того не замечая, в столь малодушных, прямолинейных созданий, которые обитают между полным надежд детством и разбитой сожалениями старостью? Многие теряют бесценный компас, которому просто нужно терпеливо следовать.

Ко мне навстречу с распростертыми объятиями мчался Ромаль. Ни капли сомнения, ни единого шанса на поражение — вот что отражалось на его лице.

— Шаду, я с самого утра высматриваю тебя в окно. Даже на обед не пошел!

— Я бежал к тебе со всех ног, мой друг!

— У тебя получилось? Я уверен, что по-другому быть не может!

— Вот, — я протянул компас и с неестественной важностью сказал, — мастер все починил, и приказал мне как можно быстрее тебе его доставить.

Ромаль с серьезным видом принялся проверять механизм, чтобы убедиться в его исправности.

— Пойдем со мной, Шаду. Смотри, в этом направлении север. Я думаю, там мой папа, потому что там холодно, и только настоящий мужчина может покорять северные земли. А это — юг. И я точно знаю, что там мама. Она ждет папу, ведь на юге тепло и безопасно.

— А зачем твой папа отправился на север?

— Все просто, Шаду. Он отправился совершать подвиги для мамы. Сначала я найду папу, помогу ему, и мы вместе вернемся домой.

Я не в силах разбить этот великолепный мир фантазий. Я не могу открыть завесу правды этому чудесному мальчику. Это жестоко. Чему жизнь хочет научить Ромаля, ведь он так преданно доверяет ей? Я часто проходил мимо. Я был безразличен к людям. Но сейчас у нас было одно сердце на двоих.

Глава 16

Хегри, ты не виноват. Ты всего лишь отражение людей, которые превращают тебя в элизиум. Мертвецы с бьющимися сердцами изгнали чистые души в самые темные уголки твоей паутины. И я ходил, как они, с закрытыми глазами, рыская в поисках наживы. Наступал на головы и был опорой для чужих стоп. Проходил мимо задыхающихся и умирающих от жажды, оправдывая себя внушением: «Кто-нибудь другой…» Я неосознанно скармливал себя одичавшему зверю. Это и есть трусость. Обглоданная душа выбивалась на волю, но цепи, которые я выковал, были слишком прочны. Каждый день новой жизни дарил мне и радость, и боль. Нет, это не чувство вины, это стыд видеть себя прежнего сквозь время. Стены рушились внутри, принося страдание, но и очищали от въевшейся плесени мое сознание. Начать жить заново — это испытание, подвластное не каждому. Слишком тонкая нить, которая не прощает ошибок.

Я подготовил дом к приходу месье Деданжа и с небывалым волнением ожидал его. Когда скрипнула дверь, я, словно получив укол, вскочил с дивана и побежал за картиной. Нелепо пряча ее за спиной, я с особой осторожностью пошел навстречу маэстро. Его появление сопровождалось сверкающей улыбкой, и он явно догадывался, что его ждет сюрприз.

— Месье Деданж, — хрупким голосом начал я. — Я безмерно благодарен Вам за все, что Вы делаете для меня! Я считаю Вас самым талантливым в мире человеком.

Маэстро не скрывал смущения и по-детски отводил глаза в стороны. Он явно был из числа тех, кто привык одаривать похвалой, а не принимать ее. Я медленно представил картину в новом наряде. Глаза маэстро засверкали счастьем. Видимо, он даже не мог поверить, что это он создал столь очаровательное творение. Деданж как будто боялся приближаться к непривычному блеску, который освещал портрет.

— Боже мой, Шаду! Это просто чудо. Багет столь восхитителен!

— Это дело рук мистера Чегони.

— Никогда бы не подумал, что скряга способен на такое!

— Месье Деданж, ваши картины заслуживают знакомства с этим миром. Уверяю Вас, в них есть дыхание жизни. Дыхание, которое дарит веру и надежду!

— Мир изменился, юноша. У людей другие ценности.

— Мир остался прежним. Просто людям нужна любовь.

— Любовь — это обманчивое чувство, Шаду. Любить — значит смотреть на солнце закрытыми глазами. Сквозь веки солнечный свет греет тебя, ласкает. Но если ты сразу откроешь глаза — тебе станет больно. Ты сожжешь сетчатку, а может быть, даже ослепнешь.

— Тогда зачем нам глаза, если мы прячемся от солнца? Ведь в темноте мы тоже слепы.

— Может ты и прав, Шаду… Я старый, одинокий калека, мне не нужна жалость людей!

— Месье Деданж, вы не ничтожество, чтобы Вас жалеть! Вы стали символом безграничной силы для меня.

Маэстро был тронут. На моих глазах он стал выше, затем ярче. Уже другим уверенным тоном он прогремел:

— Возможно, юноша, жизнь отобрала мои руки, чтобы я их больше никогда не опускал. Ты простишь меня за мимолетную слабость!

— Мой дедушка говорил мне, что только сильные не боятся показывать свою слабость.

— Твой дедушка — очень мудрый человек!

— Мисье Деданж, хочу Вам признаться. Из обрывков, найденных в мастерской, я собрал портрет женщины в белом. Почему ее постигла участь быть отвергнутой?

Лицо маэстро потускнело, впустив в глаза холодный страх. Он понимал, что в один день мое любопытство пересилит сдержанность, и я попытаюсь исследовать таинственную жизнь художника. В его мире существовало две женщины. Одна приносила ему любовь, тепло и успокоение. Другая — ненавидела, проклинала, причиняя боль и страдание. И сейчас она смотрела на него с присущей ей презрительностью, как бы говоря ему: «Ты от меня никуда не денешься!» Месье Деданж, сдерживая дрожь в голосе, начал свой рассказ:

— Мы с женой любили друг друга. Делили радость и печаль на двоих. Я не переживал за завтрашний день, так как мы заботились о настоящем. Я доверял всему, что происходило с нами. Испытывал благодарность. Не боялся рисковать, ошибаться, терпеть неудачи. Трудные минуты воспринимались мной как временное испытание, и я непоколебимо верил, что это к лучшему. Всевышний протянул нам руки помощи, соединив наши линии с замечательными людьми. Жизнь налаживалась.

Месье остановился, тем самым подготавливая меня к нелегкому рассказу:

— Мы ехали в машине ночью и под несмолкаемые удары дождя по крыше, беседовали о ближайших планах на будущее. Затем она сделала паузу и в сопровождении глубокого дыхания решила открыться мне:

— Дорогой, вскоре ты познакомишься с новым человеком, который полюбит тебя так же сильно, как и я.

Я сделал глупое, недоумевающее лицо. Она, недолго наматывая веретено интриги, с кроткой улыбкой прошептала:

— Ты будешь папой…

Месье Деданж открывал для меня новую дверь, которая вела в комнату, где обитало страдание. Оно давно поселилось здесь, и как бы художник ни запирал его новыми замками, какие бы засовы ни создавал — они обреченно разбивались в клочья от ударов прошлого. С каждым шагом его рассказа становилось все страшнее идти дальше.

— Яркий свет разбивается на миллиарды частиц… Тонкая ткань реальности рвется и сквозь нее просачивается ослепительный луч. Я приближаюсь к нему. Обернувшись назад, вижу себя на операционном столе, облепленным суетливыми врачами, которые в отчаянии хватаются за тонкий волосок моего существования. Крепкое спокойствие. Легкость пронизывает тело, и я начинаю подниматься вверх, отдаляясь от больничных декораций. На горизонте открывается мост, ведущий в новый мир. Впервые я столь уверенно готов окунуться в суть мистических, религиозных событий. Не оборачиваясь, шаг за шагом, я осознаю, что покидаю пределы жизни под фанфары необъяснимого шума. Назад дороги нет. Земля под ногами мягкая, словно хлопок. Слышен детский смех и пение птиц. Краски ярче. Воздух обжигающе свеж. Откуда я знаю, куда идти? Впереди появляются фигуры двух пожилых людей. Я знаю их, хотя никогда прежде не видел. Они приветливо произносят слова на необычном языке, но я их понимаю. Это мои дедушка и бабушка. Они берут меня за руки и провожают до туннеля, который тянется от земли к облакам. Фигура женщины в белом машет мне издалека рукой. Дедушка говорит, что ее зовут Мортем и что дальше она будет сопровождать мой путь. Я крепко обнимаю стариков и собираюсь встретиться с незнакомкой. Но вдруг получаю удар в сердце, ноги подкашиваются. Второй удар — я падаю на землю. Третий удар — голос говорит мне: «Еще рано, тебя ждет жизнь после жизни». Незнакомка бросается ко мне на помощь. Но с каждым ее шагом меня одолевает неописуемый страх. Мортем в бешенстве выкрикивает мое имя. Ярость, которую она извергает, окрашивает небо в красный свет. Кровавые корни пронизывают пушистую траву. Огонь уничтожает живописный мир. Она хватает меня за глотку и шипящими словами вгрызается в ухо: «Тебе не убежать…» Картинка сужается, занавес задергивается, я проваливаюсь в мир людей.

Месье Деданж, остановился, чтобы перевести дух и пролить свет на очередную темную комнату своего прошлого. Я дрожал, опасаясь смотреть в глаза собеседнику. Выдержит ли сознание столь безжалостный страх? Разум кричал «хватит», сердце молило набраться сил.

— Я очнулся в окружении озадаченных врачей, которые непрерывно что-то черкали карандашом по бумаге. Безразличный, непоколебимый сигнал свидетельствовал о том, что мое сердце бьется. Затем перед глазами появился очкарик, принявшийся дразнить мои глаза фонариком. Он выплеснул череду тупых вопросов: как меня зовут, какой сейчас год и где я нахожусь. Я спросил, где моя жена, но врач лишь опустил голову. Я посчитал, что если добавлю слово «ублюдок», это вытянет из него ответ. Безуспешно. Поток ненависти хлестал из моих уст, обрушиваясь на ни в чем не повинных врачей. Желание задушить молчуна разбилось после осознания мысли, что моих рук нет. Я закричал нечеловеческим голосом. Мое буйство накрыли три персоны, вонзив в меня дозу убаюкивающего.

Месье Деданж изменил тон на безжизненно-холодный. Смотря в пол из уголков своих глаз, не моргая, еле дыша. Он был опустошен, но отважно продолжал свой рассказ.

— Авария. В нас врезался уснувший водитель. Машину выбило с моста прямиком в хегринское озеро. Любимая погибла от удара. Машину сжало так сильно, что железо безжалостно перекусило мои руки. Я пережил четыре минуты клинической смерти, а затем решил выйти в отпуск на два месяца пребывания в коме. Похороны жены состоялись без моего участия, а я лишь потом увидел безликую плиту с высеченным именем супруги, до последнего считая, что это иллюзия. Я превратился не в физически ограниченного, а в душевного калеку. Даже попытка суицида была обречена на провал. Полысевший сорокалетний импотент назначил мне курс реабилитации, чтобы хоть как-то заткнуть мое несмолкаемое нытье. Я считал дни безразличия…

— Как вам удалось преодолеть все это? — пребывая в глубоком шоке, спросил я.

— Со временем я рассказал историю путешествия в иной мир моему лечащему врачу. На что он, со свойственной ему идиотской улыбкой, принялся убеждать меня в абсурдности увиденного. Он назвал это «околосмертными переживаниями». Не что иное, как плод моего умирающего воображения. Он принялся оправдывать каждое мое слово научными постулатами, свойствами мозга и прочей скептической ерундой. Я был поражен, насколько уверенно врач говорил о том, чего не испытал на своей собственной шкуре. Я понимал, что схожу с ума. Ненавидел эту больницу, нянек, психотерапии, таких же обреченных, как и я, пациентов. Но больше всего я презирал себя.

И вот в очередной раз в моей жизни появился ангел-хранитель. Он был глух к моим мольбам оставить меня на попечение больницы. Настойчивым взглядом заставил меня собрать вещи и покинуть серые чертоги. Рами в очередной раз пришел ко мне в сложные минуты. Жизнь вернула меня к истокам беспомощности. Будто младенец, под его строгим присмотром, я учился есть ложкой, писать ручкой и умывать лицо с помощью своих ног. Мой друг не позволял мне проявлять слабость и с каждой моей неудачной попыткой вновь призывал меня пробовать. Никаких снисхождений, сочувствий, словно я такой, как и прежде.

Прошло полгода, а я все еще оставался неуклюжим младенцем. Рами запрещал мне скрываться от мира людей, и каждое утро мы прогуливались с ним по скверам города, посещали вместе могилу жены.

Однажды вечером, перебирая хлам в старом чулане, мы наткнулись на пыльную коробку, которую населяли пожелтевшие от времени кисточки. Рами собирался избавиться от залежавшихся бездельников, но я попросил не делать этого. Я всегда был далек от искусства, считая, что художники наделены талантом, дарованным им с детства. Просто в тот момент меня посетило желание творить, хотелось выплеснуть боль на бежевую ткань. Затем мысль преобразилась в намерение. Я не знал, возможно ли это для человека в моем положении. А потом просто сказал себе: «Черт с ним!» и посвятил дальнейшие три года царству мольбертов и кисточек. С первыми лучами солнца я начинал работать, а заканчивал, провожая сонное светило. Из детской мазни постепенно начали вырисовываться линии пейзажей, черты лиц. Я выкарабкивался из глубокой ямы, цепляясь за хрупкие корни надежды, а мой ангел-хранитель подталкивал меня.

И вот спустя три года я был способен делать многое, чего не мог в прошлой жизни. Мы с Рами устроили выставку моих картин, часть из которых продали. Вырученные деньги отправили в хегринский приют. Когда я закончил портрет жены, я почувствовал, как тяжелые оковы души были сброшены. Я отпустил мою любовь, зная, что наша встреча в один день состоится. Обряд очищения закончился.

Глава 17

Исповедь месье Деданжа переворачивала мой внутренний мир. Закрыв глаза, я прокручивал историю художника, безвозвратно прогоняя сон. Бессонница встретила вместе со мной первые лучи солнца, которые принялись гладить мое бледное лицо. Я понял, какие оковы имел в виду маэстро. Их тяжесть сопровождала меня долгие годы, звон заглушал внутренний голос. Крылья, стремившиеся вверх, атрофировались, и я забился в самый жуткий угол сотворенной мною темницы. Но ключ к спасению всегда был рядом, внутри меня. Просто тогда я ослеп от вечной темноты и нуждался в проводнике.

Тихонько поднимаясь по ступенькам, я услышал, как месье насвистывает знакомую мне мелодию. Дверь была приоткрыта, и в очередной раз мое любопытство подтолкнуло меня к наблюдению. Украдкой я приблизился к двери, чтобы убедить недоверчивую логику в способностях маэстро. Утренние лучи солнца окрашивали комнату в золотой цвет, все больше проникая сквозь кристальную крышу. Обессилевший камин готовился ко сну. Свечи испускали тонкую струю вьющегося дыма. Месье Деданж творил. В то, что я видел, было сложно поверить. Затаив дух, я наблюдал, как в одной ноге художник держал палитру, а другой плавно, даже артистично, наносил тонкие слои новорожденного произведения. Заботливо, искренне. Сотворить подобное даже руками было по силам не каждому. Он сопровождал свою работу тихими словами, возможно молитвой. И вдруг мне открылась целиком картина. Это оказался мой портрет. Каждая деталь была одухотворенной. Как будто в другом конце комнаты стоял мой брат-близнец.

— Ты теперь тоже часть моей души, Шаду! — неожиданно начал мисье, зная о моем присутствии. — Входи, не бойся. Я почти закончил, хотел сделать тебе небольшой подарок.

— Это невероятно! Как человек способен на такое?

— Способности человека бесконечны, ограничена лишь его воля, юноша. Мы сами придумываем невидимые стены и сами находим выходы.

— Вы помогли мне понять это. Человек рожден, чтобы создавать, и я хочу быть творцом своей жизни. Как и вы, я желаю выпускать крики души, делать этот мир капельку прекрасней.

— Это возможно, Шаду. Необходим ритуал очищения, который сделает твои помыслы чистыми и наполнит сердце любовью.

— Что это за ритуал?

— Тебе понадобится терпение. Для начала нужно немного подготовиться.

— Что я должен сделать, месье Деданж?

— А если же я не смогу простить в душе?

— Это в твоих силах, и я не вправе открыть тебе дорогу к осознанию. Ответ в тебе. Доверяй и действуй.

В этот момент я подумал о родителях. Не раз я хотел перебраться через высокую стену гордости и прогнать все обиды прочь, но затем пугался ее неприступности и отступал. Я пытался найти виновных в моем бездействии, безуспешности и серости. Причина таилась во мне. Это я впускал на порог неудачи и разочарования. Это я выбирал клан лицемеров и подлецов. Это я нажимал на кнопку повтора свое безжизненное существование. Я, только лишь я! Эстиго всегда желал мне только лучшего. Что он сделал мне? Ведь папа просто испытывал мою слабость, зная, что для достижения мечты в этой жизни нужны силы и упорство. И нет никакого рецепта. Удача, везение, счастье, успех — это лишь малая часть армии сильного духом человека. Сильный признает свою слабость. Сильный сделает первый шаг. Сильный посмотрит на мир глазами добродетели. Я — сильный.

— Шаду, все что нужно, — это повернуться к солнцу лицом, свернуть с пути, ведущего в пропасть. Время безвозвратно растворяется, не стоит тратить его на сомнения и обиды. Прощение дарит легкость душе и открывает новые горизонты к счастью.

— Вы правы, месье Деданж! Я сам в силах изменить мир вокруг себя.

— Хороших приключений, юноша!

Художник, со свойственной ему улыбкой, одобрительно кивнул и продолжил работу над портретом.

По пути к родительскому дому меня назойливо преследовало уже знакомое лицемерное чувство. Оно словно сидело на моем плече и настойчиво призывало остановиться. Но меня уже было трудно провести. Я не собирался надевать очередную повязку на глаза. Только намерение и действие. Я не подыскивал фраз для предстоящего разговора, не думал о последствиях. Среди шума ноющих чувств я доверял самому тихому и решительному, зная, что обо всем позаботится сердце.

И снова путь до двери. Каждый шаг становился тяжелее. Невидимая рука сомнения со всей силы пыталась развернуть меня назад. Бесполезно. Стук в дверь отразился эхом в сердце. В такие моменты время мучительно замедляется, заставляя сгорать от ожидания.

Меня встретили глаза. Строгие, но полные грусти. При виде нежданного гостя они растерянно забегали в стороны. Затем набрались мужества и удивленно вылупились, наполняясь решительностью. Общение без слов. Я просто смотрел в карие стекляшки, которые показывали мне прошлое и настоящее. В них было сожаление за непонимание и черствость. Они объясняли, что все это было рождено в пылу бессознательных эмоций. Они всегда желали мне только счастья и добра. Они любили меня.

Порой белая пелена закрывает наши глаза, а немного позднее мы пробуждаемся, с трудом веря, что именно мы совершили столь необдуманные поступки, произнесли вслух невообразимо разрушительные слова. Ценой этого становится потеря бесценного времени, которое разрезает стыд, а также и вина, и отчаяние. Человек обрастает сомнениями и гордостью, скрываясь за покровом самообмана. Отец и сын — одной крови и плоти. Близкие, но далекие, они когда-то потеряли нить понимания. В лабиринте жизни она единственная вела к выходу. Каждый начал кричать и указывать на свой поворот. Но компас был сломан, а карта размокла. Эгоизм победил, и каждый последовал своей дорогой, разрывая самые дорогие узы. К сожалению, лишь уткнувшись в тупик, мы осознаем свою глупость. Главное — найти силы вернуться назад. Как много могут сказать глаза людей, осознавших свои ошибки, в порожденной ими же самими бесконечной паузе. И вот наполняясь силами отпущения, через источник слез в устах одновременно раздались самые благородные слова в этом мире: «Прости меня!».

Лед трескался, выпуская на волю самые теплые чувства. Как тяжело произнести столь спасительные слова и как же легко становится, если сделать это. Это наш выбор: мыслить категориями или жить в едином порыве с душой. Я сделал свой выбор. Я осознал, что причиной сомнений были выдуманные мной сценарии, но ведь я и есть редактор. Последние дни своей жизни я отдал затворничеству, боясь признаться, что нуждаюсь в родительской любви.

Объятия, которые были забыты на долгие годы, возродились подобно пылающему фениксу. Когда мы покидаем мир детства, многие из нас стыдятся произносить слова любви родителям просто так, без повода. Второй шанс разбивал очередную маску моего скудного мировоззрения.

— Прости меня, сынок. Я был другом для чужих, когда ты нуждался в совете. Лицемерил ради блага, не сознавая, что приношу боль близким. Я порвал на клочки твое стремление к мечте, потеряв в очередной раз самообладание. Я раздирал раны прошлого, бессознательно демонстрируя тебе жестокую сторону жизни. Не раз я отталкивал тебя, когда ты приближался. А теперь понимаю: ты — самое дорогое, что у нас есть с мамой. Мы любим тебя больше всего на свете.

— Пап, прости и ты меня. Я знаю, что ты как любящий отец всегда оберегал меня и желал только лучшего. Зачем нам ворошить прошлое, если сейчас мы готовы вместе творить настоящее? Я нуждаюсь в твоих мудрых наставлениях, в твоем похлопывании по плечу с фразой: «Все получится!».

— Порой мне кажется, что это был не я… Ты прав, Шаду, пора начать жить заново.

Впервые за долгие годы папа сверкнул искренней улыбкой, переполненной счастьем и надеждой на лучшее.

— Я люблю тебя, пап!

Все это время со стороны, украдкой, наблюдала мама. Обнаружив ее присутствие, мы как настоящее мужчины собрали чувства в кулак и, вытянувшись стрункой, обратили наш взор в ее сторону. Опустошенность, обременявшая маму долгие годы, исчезла. Бледное лицо оживало румянцем, глаза сверкали, легкая улыбка трогала губы. Я чувствовал, как сердце мамы выпрыгивало нам навстречу, как она беспрепятственно впускала в себя энергию любви. Впервые за долгие годы она была по-настоящему счастлива. Я сделал шаг навстречу, и мама, ни секунды не колеблясь, впустила меня в свои мягкие, заботливые объятия. Исповедь и раскаяние без слов. Как же становилось легко… Вот он новый сюжет, когда день наполняется смыслом и не уходит бесполезно в бесконечность. Новые реплики, осознанные, осмысленные. Сюжет, которым управляет автор, где он и есть главный герой.

Я чувствовал присутствие Вестоса. Он был очарован происходящим и, отказавшись от нравоучений, наполнял стены родительского дома необычайным вселенским теплом, изгоняя обиды навсегда. Мой таинственный хранитель медленно приблизился ко мне и прошептал:

— Ты проснулся, Шаду. Ты живой, настало время нам снова быть вместе, как и прежде…

Я ощутил прикосновение Вестоса, которое, подобно ангельскому свету, принялось проникать в самые отдаленные уголки моей души. Он сжимал мое сердце рукой, когда я сомневался в себе. Он призывал меня действовать, когда лень опустошала. Именно он открывал мне глаза на жизнь, гневаясь, когда я разбивал ее. И это его слова помогали мне собирать по кусочку новую картину. Захлебываясь потоком эмоций, я осознавал, кто мой наставник. Он — это отражение меня, мой внутренний голос, он — моя совесть. Мы становились одним целым спустя долгие годы разлуки и непонимания. Теперь я мог слышать его напутствия, он занял почетное место советника в моей душе — мой внутренний Вестос.

Глава 18

За этот день я узнал о родителях больше, чем за прошлые скудные годы моего существования. Я занимал место внимательного слушателя. Мне хотелось, чтобы в сутках было сорок восемь часов. Отец, положив ладонь на колено мамы, с прищуренными от любви глазами, принялся рассказывать историю их первой встречи. Родители помолодели на тридцать лет прямо у меня на глазах. Машина времени перенесла меня в яркую юность мальчишки по имени Эстиго и очаровательной всезнайки Найты. Они были захвачены кадрами из воспоминаний и звонко смеялись, не отрывая глаз друг от друга, все больше и больше впуская воздух жизни. По-детски смущенные, по-настоящему счастливые, слегка наивные. И, наверное, впервые за долгие годы, теплые объятия соединили ослабшие узы влюбленных.

— Пожалуй, мне пора! — робко прервал гармонию вечера я

— Сынок, оставайся дома, нам о многом нужно еще поговорить, — уговаривая, обратилась ко мне мама.

— Обязательно, только завтра. Вам нужно побыть вдвоем сегодня. Я люблю вас и благодарен за то, что родился в столь чудесной семье. Я мечтал вновь увидеть искры в ваших глазах. Пожалуйста, не переживайте и доверяйте мне всем сердцем. Я очень вас люблю!

— И мы тебя любим, Шаду! Ты уже достаточно взрослый, сынок, — понимающе подхватил папа, — теперь мы можем только давать тебе советы и то, если ты сам захочешь этого.

— Твои советы и напутствия будут бесценны для меня. Без вас я не справлюсь.

Мы прощались так, как будто увидимся не скоро. Три любящих сердца бились в едином порыве, я чувствовал это. Нет ничего сильнее в этом мире, чем крепкая семья, и ничто не способно разбить ее стены, если каждый держится друг за друга. И лишь глупцы, полные тщеславия и жажды власти, засыхают в пустыне безразличия, подобно ручью, отделившемуся от бурной реки.

По пути к мастерской, которую я теперь считал своим вторым домом, я был поглощен обдумыванием всех событий. Да, я чувствовал, как становлюсь сильнее, как по-другому смотрю на вещи, но все же где-то внутри еще прятались крохотные остатки тревоги, которые исподтишка вгрызались в душу. Мои раздумья смело остановил мой внутренний Вестос. Я слышал его столь отчетливо и столь ясно: