Кто боится вольных каменщиков

Три центральных положения доминировавшего на тот момент протестантизма — вера, спасение через добрые дела и предопределение — подготовили почву для введения ритуала, не только казавшегося нейтральным в отношении протестантизма (в чем, без сомнения, состояла интенция Андерсона), но и способного нейтрализовать какой бы то ни было специфически христианский контекст. Предчувствовал Андерсон или нет, но эту опасность почти сразу уловил Ватикан, и масонство было подвергнуто отлучению[122].

Короткий разговор об Андерсоне, состоявшийся в Оксфорде в 1986 г.

Я (А.П.). Я вижу, вы не любите его, ведь так?

Дж. К., член Ложи Quatuor Coronati. Да, действительно. Для английского масонства было бы намного лучше, если бы он не родился. Без него никогда не произошло бы раскола на «Новых» и «Древних», правда, Джон?

Джон, очень ученый масон, хотя и не член QC. Я не знаю, я читал кое-что из его писаний и слышал о нем в некоторых лекциях в моей ложе, и, насколько я могу судить, он был слишком уж примитивен и элементарен в своем подходе к масонской истории — даже в соответствии с критериями исторической достоверности своего времени.

Дж. К. Не только это. Я думаю, что даже в соответствии с моральными нормами его времени он не был честным человеком. Вся его деятельность была мотивирована лишь эгоистическими интересами и больше ничем. Он хотел стать Великим Мастером, вот и все…

А.П. Но у него не было никаких шансов после второго срока Великого Мастера Джорджа Пэйна, когда была установлена традиция избрания Великих Мастеров только из аристократов. По моему мнению, он сам сыграл определенную роль в установлении этой традиции. Однако не кажется ли вам, что перед ним скорее стояла чисто идеологическая задача определения исторического принципа, нежели задача произвести историческое исследование в нашем понимании?

Джон. Конечно, ведь для того, чтобы определить исторический принцип, надо быть богословом, а не историком.

Дж. К. Точно, и вот тут-то Андерсон все и напортил, потому что он был типичным диссентером…

А.П.…вместо того, чтобы быть англиканским священником, да?

Дж. К. Ну, я полагаю, что типичный порядочный англиканский священник того времени сделал бы то же самое, будь он на месте Андерсона. А именно: представил бы масонство масонам, а также и всему миру за пределами лож, как общество, у которого нет — и никогда не будет — своей собственной религии. Потому что на самом деле масонство не только никогда не было религией, но оно не было и не является религиозным обществом. Но Андерсон намеренно и настойчиво настаивал на религиозном аспекте масонства и делал это столь двусмысленным образом, что породил максимум неправильного понимания у самих масонов и дал их врагам широкие возможности для искажений. (Выше я высказал личное несогласие с этой точкой зрения. — А.П.) Не говоря уже обо всех неточностях и о его утомительном изложении. Я думаю, это Ваша принципиальная ошибка, что в написании своей книги Вы так рабски и упрямо следовали ему.

Джон. Будучи диссентерами, он и Дезагилье никогда не были в состоянии понять ценность и значение нашего Ритуала; все, что их заботило, — это мнения и внешняя форма.

Крис У. (молодой масон и исследователь масонства). Андерсон был таким человеком, в котором многое было намешано: для того чтобы представить вещи такими, какими он хотел их представить, ему пришлось сконструировать некоторые понятия и концепции, которые, пусть на время, удовлетворили бы тех, от кого он зависел в достижении своей цели. Но масонство, как я его сейчас воспринимаю, не нуждается ни в какой реальной истории. Ему должно быть вполне достаточно одной Легенды, а Легенда сформировалась без участия Андерсона, и в основном после него.

Последнее мнение особенно интересно, поскольку в нем представлено интеллектуальное течение в современном масонстве, стремящееся лишить Андерсона какого бы то ни было значения в формировании этой организации. Это фактически неверно; Андерсон сыграл решающую роль в формировании Легенды, и очень немногое было официально добавлено к ней в эпоху после Андерсона. Такой взгляд возвращает нас к вопросу о том, представляет ли фактическая история масонства до формирования Великой Ложи Англии какую-либо ценность для него же как эзотерического учения, как еще более эзотерического ритуала и как комплекса символов, понимание которых также является эзотерическим в соответствии с законами масонской секретности.

Тем не менее, по мнению многих франкмасонов прошлого и настоящего, представление об исторической древности и непрерывности Организации представляет собой фундаментальный элемент, а позиция Андерсона — в частности, его акцент на важности основания Великой Ложи как новой, улучшенной организационной формы для спекулятивного и мистического масонства — подрывает такое представление. Это противоречие ясно продемонстрировано Чэлмерсом Пэтоном, который, спустя столетие, провозгласил себя истолкователем «подлинной и реальной древней масонской истории». В середине 19-го столетия он писал: «У меня есть сильное желание видеть, что доброе имя нашего Ордена поддерживается… и мне кажется, ничто не противоречит этому в большей мере, нежели предположение о недавнем происхождении масонства… и мы неизбежно чувствуем, что принуждены либо признать, что д-р Де-загилье, д-р Андерсон и их помощники были честными людьми, делавшими дело, которое они считали благим, либо счесть их компанией самых отпетых мошенников, когда-либо обманывавших человечество, и при этом мы не видим никакого повода для их обмана. Поддерживать доброе имя… масонства и в то же самое время… разделять теорию о его происхождении в 1717 г…. это смешно»[123]. Он завершает прямым обвинением: «… концепция 1717 г. приписывает людям высочайших нравственных достоинств изобретение системы чистого надувательства…»[124].

Джон Феллоуз, современник Пэтона, был первым, кто произвел мифологический анализ андерсоновского масонского изложения мифической истории человечества. В историческом описании Андерсона, так же как практически во всех других известных масонских историях (включая те, на которых ученый доктор основывал свою собственную), история начинается вместе с цивилизацией, приравненной к масонству, и эта цивилизация восходит к Каину. В его изложении не хватает образа человека в его естественном, «доцивилизационном» состоянии, представленного Адамом, который, хотя и знал Геометрию, не был масоном. Сравнивая историю Андерсона с древним мифом, сообщенным во фрагменте финикийца Санчониато (переведенном Филоном Библиусом и сохранившемся у Евсевия), Феллоуз отмечает: «начало первой из них имеет сильное сходство с последним, однако вместо того, чтобы позволить первым обитателям мира постепенно приобрести знание при помощи опыта, у Андерсона они предстают искусными мастерами с самого начала»[125]. Что еще более интересно, Феллоуз далее делает следующее богословское наблюдение: все изобретения и открытия древнего мира могут быть сведены к экзотерическому изобретению основных видов искусства, необходимых для цивилизованной жизни, и эзотерическому открытию монотеизма и веры в существование души после смерти (и посмертного воздаяния). Согласно Андерсону, и то и другое дано Богом человеку с самого начала[126]. Более того, Феллоузу представляется, что ритуал масонского посвящения отражает (и даже воспроизводит в своих начальных частях) эту «до-цивилизационную» и «до-монотеистическую» стадию истории человечества и представляет ее как «тьму до посвящения». Как мы видим в масонских ритуалах и в древних мистериях, о которых упоминает Феллоуз, ритуал, будучи эзотерическим по определению, имеет тенденцию присваивать экзотерическую мифологическую историю, сохранившуюся в открытой, не тайной, устной традиции[127]. В итоге Феллоуз реабилитирует Андерсона и даже объясняет его позицию: «Это было необходимо для его цели, которая состояла в том, чтобы показать изначальное установление масонского общества»[128], поскольку — и это было очевидно как Андерсону, так и Феллоузу — история Братства не может базироваться на принципе какой-либо органической или естественной эволюции. Дело в том, что краеугольным камнем масонского представления об истории является креационизм. История Цеха — это постепенная манифестация великого Божьего замысла, созданного во всей полноте и совершенстве с самого начала, но лишь постепенно и поэтапно открываемого человечеству на протяжении ряда эпох.

Глава 6

Три речи, одна проповедь и некоторые ранние масонские философские рассуждения

Четыре текста, о которых пойдет речь в данной главе, были написаны весьма выдающимися масонами, один из которых был столь же выдающимся церковным деятелем. Они появились в течение одного десятилетия с небольшим (1726–1737 гг.) и отмечают собой начало того, что может быть названо масонской философской традицией, хотя, конечно, их авторы не считали себя философами или даже богословами. Однако они размышляли о масонстве в целом, как об уже существующем этическом, социальном и психологическом феномене, обладающем собственной функцией и значением для своих членов, с одной стороны, и для остальной части общества — с другой. Это, в свою очередь, подразумевает, что для этих четырех авторов (хотя я не сомневаюсь в том, что существовало множество других масонов, мысливших и говоривших подобным же образом, которые не предали печати свои размышления) масонство стало приобретать некое измерение, выходящее за пределы его внутренних составляющих (ритуалов, легенд, правил и т. д.). Масонство начало становиться для них предметом размышления, и какими бы тривиальными ни были некоторые из их мыслей, они все равно представляют для нас огромный интерес, поскольку ясно показывают, как идеи, до тех пор господствовавшие в британском обществе (и в меньшей степени на континенте), смешались с новыми и специфически масонскими.

Фрэнсис Дрейк[129], историк и Младший Великий Смотритель Великой Ложи Йорка, произнес речь на день Св. Иоанна 27 декабря 1726 г. В своем «Посвящении» (в печатной версии этой речи) он определяет различие между масонами и не-масонами: «Поскольку я предназначаю ее для блага своих Собратьев, меня нисколько не заботит, что подумает о ней остальной мир, поскольку мы все знаем, что никто, кроме масона, не сможет как следует понять ее. Это тяжело, и мы можем только отрицать все оскорбления, каждодневно наносимые нам… и тем не менее… молчание — лучший способ ответить этим злобным софистам…»[130]. Отделив масонство (и самого себя) от остальной части общества, Дрейк — ив этом он далеко не одинок среди ранних масонских писателей — восхваляет это самое общество в самых возвышенных тонах: «Человеческое общество, джентльмены, если рассматривать его в целом, является одним из величайших благословений в жизни. Для этой цели нам даны речь и язык, которые столь возвышенным образом отличают нас от других творений… Общество имеет гармонию в самом звучании этого слова…» — и так далее, в том же духе.

Прежде чем перейти, как это обычно для такого рода речей, к подробному рассмотрению истории человечества, он вновь возвращается к масонству («нашему Древнейшему и Достопочтеннейшему Сообществу»), называя его «одной из благороднейших надстроек, какие может изобрести Разум и украсить Риторика». Почти все используемые им фразы являются клише того времени, однако именно в таких клише можно опознать спонтанное выражение идеи — которая всегда маячила на фоне — идеи надежного компромисса между религией и обществом или, скажем, между скинией и клубом. Человечество отличается от остальной части Творения тем, что его форму, благую, но ненамеренную, составляет Общество (Здание); масонство (Надстройка Здания) отличается от остальной части общества тем, что обладает знанием о его архитектуре. Масонство обладает знанием об аллегории в Творении так, как архитектура обладает знанием о строительстве и Бог — о своем творении. Бог здесь фигурирует лишь дважды: как Великий Архитектор Вселенной в момент Творения и как Верховный Великий Мастер Небесной Великой Ложи в период установления на земле «доисторического» масонства[131]. Религия в целом, как масоны понимали ее в то время, относится к миру, внешнему по отношению к масонству — то есть к тому обществу, в котором живут они (или любому другому обществу). Эти общества либо отделены друг от друга своими религиями, либо внутренне разорваны конкурирующими верованиями. Таким образом, масонство, если придерживаться этой нарисованной масоном картины, противопоставляется остальной части любого данного общества как надстройка, отмеченная религиозным единством — в отличие от всего здания, отмеченного религиозным разнообразием.

Речь, произнесенная Эдвардом Оукли, архитектором и Мастером Ложи в Кармартене, подчеркивает элитарный религиозный статус масонов, описывая их так, как если бы они не только представляли собой высочайшую силу среди всех религий мира, но также обладали бы особыми, высокопривилегированными отношениями с Богом:

Я счастлив… радоваться вместе с вами… ввиду того, что Всевышний, Вечный, Неизменный Бог благоволил послать Свой Свет и Свою Истину и Свой Животворящий Дух, благодаря которым Братство начинает вновь оживать на этом нашем Острове, и Принцы ищут стать членами этого Священного Сообщества, которое было от начала и всегда будет; Врата Ада не одолеют его, но оно будет продолжать свое существование, пока существуют солнце и луна, вплоть до общего конца всех вещей; ибо если Бог, Дражайшие Братья, за нас, то кто может быть против нас?

Этот весьма протестантский фрагмент не оставляет никакого места для деистического толкования. Верховное Существо масонства здесь недвусмысленно и бесспорно, — это Бог Авраама, Исаака и пророков, а масоны представлены как Избранные среди христиан. Их масонская избранность здесь прямо противопоставлена избранности Ветхого Израиля в конце следующего параграфа:

Вы камни живые, встроенные в духовный дом, верующие в главный Lapis Angularis [краеугольный камень] и полагающиеся на него, который непокорные и непослушные Строители отвергли; вы призваны из Тьмы во Свет; вы Избранный Род, Царственное Священство[132].

Масоны в речи Оукли возвышаются над не-масонами как Цех Архитекторов над другими цехами, а англичане — над другими нациями («мы принадлежим к нации, которая может справедливо заявить в наше время о превосходстве надо всеми нациями, поскольку поощряет и производит самые изящные изделия»). Это положение дел основано на их месте в аллегорической системе масонства, включающей в себя Священное Писание (а следовательно, подразумевается и все христианство). В отличие от Дрейка, рассматривавшего масонство как абсолютно самое лучшее общество, Оукли все еще рассматривает как модель Королевское Общество[133] (членом которого он являлся) («ученое сообщество… достойное нашего подражания»). Связь между Обществом Масонов и Королевским Обществом совершенно реальна. Подобно масонству, последнее возникло в очень узком кругу энтузиастов («Философский Клуб» в Оксфорде), а обосновавшись в Лондоне, собиралось в таверне «Бычья голова» в Чипсайде.

Мотив избранности масонов можно обнаружить во фрагменте из проповеди, произнесенной преподобным Эбенэзером Эр-скином на Пертском Синоде 10 октября 1732 г. В этом фрагменте содержится комментарий к Пс. 118 (в рус. 117), ст. 22 («Камень, который отвергли строители, соделался главою угла»): «Масоны узнают друг друга, у них есть определенные знаки, при помощи которых они могут отличить человека того же ремесла и занятия от других; так умелые строители Дома Божия способны духовно отличать тех, кто подходит для того, чтобы быть принятыми на работу в Храме».

Философские рассуждения масонов о масонстве начались в Англии столь же спонтанно, как спонтанно создавалась и сама организация примерно за полвека до этого. С самого начала масонское отношение к обществу, включая государство, было позитивным, а к религии, включая англиканство, — либо положительным, либо нейтральным. Однако французское масонство, придя из Англии в конце 1720-х гг., сознательно развивало антигосударственную и антикатолическую идеологию — позицию, которая не могла не отразиться в негативном отношении к религии вообще[134].

Эндрю Мишель Рэмзей (или «Кавалер де Рэмзей», 1696–1743) появляется в конце этой эпохи и представляется крайне своеобразной фигурой. Что бы он ни делал, о чем бы ни писал и ни говорил, его позиция всегда где-то между: между католичеством и деизмом[135], между Шотландией и Англией, и, конечно же, прежде всего — между Англией и Францией, где он провел большую часть своей жизни. То, что он был убежденным якобитом (он был произведен в рыцари Претендентом) и в то же время «истинным и хорошим» масоном, сделало его чрезвычайно чувствительным к той атмосфере, которая окружала Орден в Париже. Но его реакция на ситуацию масонов была — по причине его абсолютной искренности и простоты, граничившей с наивностью, — совершенно неуместной. Его знаменитая речь (позже напечатанная под заголовком Речь, произнесенная при приеме масонов г-ном деР, Великим Оратором Ордена), хотя и была произнесена на прекрасном французском (он был другом и учеником Фенелона), оставалась неисправимо английской по своему тону и характеру. Эта торжественная речь сразу же привлекла внимание церкви, полиции и широкой публики. Боясь, что она будет неправильно истолкована, Рэмзей незамедлительно послал ее первому министру (и своему могущественному и влиятельному покровителю) архиепископу Флёри. В сопроводительных письмах он подчеркивал, что основной «целью Ордена является улучшение народов при помощи любви к добродетели и изящным искусствам»[136]. Взывая к благородным чувствам (и чувству справедливости в сердце первого министра), он — свободный человек, живший в несвободной стране, — повел себя так же глупо, как Руссо — несвободный человек, посещавший свободную страну (Англию), — когда последний потребовал, чтобы его друг Дэвид Юм закрыл газету, напечатавшую статью, унижающую достоинство француза. Нельзя исключить возможность, что именно речь Рэмзея и его последующие письма были поводом, если не причиной, запрета масонских собраний во Франции в апреле того же года (ок. 1738?). Но как он, масон, шотландец, человек подлинных и разносторонних познаний, мог понять, что Церковь и Государство во Франции на самом деле боялись не просто еще одного увеселительного и развлекательного собрания дворян, но их растущей тенденции к просвещению других?

В своей речи Рэмзей сделал три эпохальных заявления. Первое состоит в том, что он относит происхождение масонского ритуала «к эпохе последних крестовых походов» и ассоциирует масонство с рыцарями Св. Иоанна Иерусалимского, рыцаря-ми-храмовниками и эзотерическими традициями других средневековых христианских орденов. Второе — это утверждение, что после разгрома храмовников в начале 14-го века и упадка других орденов их эзотерические традиции были сначала привиты к некоторым шотландским масонским ложам — или даже нашли убежище в них, например в Материнской Ложе Килвин-нинга[137]. Наконец, третье положение состоит в том, что эти шотландские традиции (и ордена), христианские по определению, хотя и не чисто католические (по причине своего доре-формационного происхождения), имеют продолжение доныне в шотландском масонстве и что он сам является их представителем во Франции, а также и в Англии.

Рэмзей хорошо знал, что — будучи тем, кем он был, христианским мистиком и искателем духовных приключений — он никогда бы не смог обратить ни одного французского джентльмена в тот тип масонства, который был представлен возрожденной Великой Ложей Англии. Но он столь же хорошо сознавал — и это очевидно в его речи, — что этический универсализм (а следовательно, нейтральность в отношении любой конкретной религии, включая католицизм) британского масонства оставался абсолютно необходимым, в особенности по причине того, что эта нейтральность была созвучна духу французского Просвещения, в то время еще не имевшего открыто антикатолического характера. Таким образом, фокус его религиозной программы состоял в том, чтобы сделать масонство менее ветхозаветным по своему характеру, менее рационалистичным и намного более континентальным (т. е. хаотичным и образным) по стилю и символам — хотя его последователи упорно именуют его шотландским. Разрастание и распространение шотландских степеней было очень быстрым, не только в Европе[138], но также, несколько позже, и в Англии, где оно вдохновило разрастание и распространение параллельных систем так называемых «Высших Степеней», санкционированное Великой Ложей Англии. Тот способ, которым Рэмзей изобрел свои Степени, был, на практике, весьма близок к тому, каким его горячие критики из Великой Ложи изобрели свои. А его утопическая идея «духовного единства человечества» имела долговременное воздействие на формирование и развитие Шотландского Ордена, еще одного поразительного примера масонского религиозного синкретизма.

Глава 7

Распространение, застой и смятение —1739–1813

«Древние» против «Новых», Королевская Арка и основание конкурирующих Великих Лож

Нельзя никого убедить стать масоном. Правильнее сказать, что убеждать вообще не следует.

А.Э. Уэйт

К 1739 г. первый созидательный импульс исчерпал себя и официальная версия масонства обрела фиксированную форму. Однако масоны почти сразу же начали подвергать критическому анализу то, что было изобретено их предшественниками. Они принялись переоценивать, пересматривать и переписывать, а также добавлять огромное количество новых второстепенных деталей. История Андерсона, благодаря самому факту включения ее в Конституции 1738 г., сделалась не только официальной, но и канонической. Пересматривать ее означало изменять всю структуру масонской идеологии, которая сама может быть представлена как фиксация масонского исторического сознания в том виде, в котором оно существовало в начале 18-го века. Сосуществование масонских Конституций с масонской историей, которое никогда не было особенно благополучным, очень скоро стало столь неустойчивым, что после воссоединения «Древних» и «Новых» в 1813 г. Объединенная Великая Ложа решила наконец исключить Историю из Конституции. Так произошло «великое разъединение» и масонская история обрела конституционную независимость.

После смерти Андерсона, когда его История была канонизирована, Ритуал установлен, а организационная структура, по крайней мере в общих чертах, разработана, географическое распространение масонства происходило в таких масштабах и с такой скоростью, что остается только удивляться, как Великая Ложа Алглии могла в это время оставаться «передвижной институцией», инвентарь коей составлял не более дюжины предметов, а годовой бюджет не более сотни-другой фунтов. С помощью сети Провинциальных Великих Лож Великая Ложа Англии, хотя она и собиралась только ежеквартально, продолжала учреждать ложи по всему тогдашнему цивилизованному миру сотнями, а вскоре — тысячами. В Англии ложи формировались не только, как раньше, в барах и тавернах, но и в военных частях, фортах, замках, частных домах и поместьях английских, шотландских и ирландских мелкопоместных дворян, а также в колониях, в салонах придворных и энциклопедистов на континенте и даже в тюрьмах. В самом Лондоне, однако, в период, когда Великим Мастером был лорд Рэймонд (1739), ложи переживали застой и даже упадок, что можно объяснить как раз чрезмерно быстрой центростремительной экспансией масонства[139]. Первоначальный импульс, который привел к формированию Великой Ложи, структуризации ее ритуала и изобретению ее истории, стал слабее и утратил интенсивность, но не угас до конца. Для возникновения свежего импульса было необходимо, чтобы появилась новая кровь, пришло новое поколение кандидатов. Этот новый импульс имел отношение прежде всего не к общению, хотя идея Великой Ложи заключалась именно в последнем, а организация была задумана именно как его форма. В основе этого импульса лежала мощная тенденция к символизации и само-символизации, которая сильно ощущалась в то время многими людьми в Британии и на континенте и которая обрела форму и выражение в учреждении Цеха. Вот что пишет по этому поводу Уильям Престон, которому скоро предстояло стать «вторым Андерсоном»: «Неправильности продолжали торжествовать»[140]. Но какие же это были «неправильности»? Насколько можно судить сейчас, большинство из них были прямо или косвенно связаны с ритуалом и с религией, символизмом и молитвой. Если изначально «энергия, высвобожденная в результате выхода на поверхность истории первого открыто символического союза людей всех вер»[141] получила воплощение в типично британской форме масонства Великой Ложи Англии, то вскоре эта форма стала для них тесной и они вырвались на свободу, ища новых форм реализации. Формулируя более кратко, можно сказать, что более четверти из всех ранних английских лож перестали существовать в 1740-х гг., а многие из уцелевших стали все более и более отчуждаться от Великой Ложи. Они либо стали более автономными и независимыми в отношении ритуала и характера внутренних взаимоотношений, либо вообще вышли из-под юрисдикции Великой Ложи. Наконец, в некоторых ложах, в особенности в некоторых Старых ложах Лондона, начали возникать разногласия и споры, специфически религиозные по своему характеру[142], что шло вразрез с открытым запретом на такие споры.

Около 1739 г. в Лондоне стали циркулировать слухи о том, что в масонстве все больше доминируют евреи, или что оно становится все более иудейским по своему характеру (или что происходит и то и другое одновременно). Сходным образом говорилось, что масонство на континенте было извращено за счет включения каббалистических символов и идей, несовместимых с буквой и духом чистого и подлинного масонства[143].

Но на самом деле евреи не вступали в английское масонство в сколь-нибудь значительном количестве — и не так уж настоятельно приглашались. Даже если в британском еврействе в это время и наблюдается тенденция к ассимиляции, то она несомненно была слабее процесса, который происходил среди евреев Германии. Евреев привлекал в Ложу дух и атмосфера свободомыслия, недогматичной и нетеологической религиозной дискуссии (а не религиозного спора, так строго запрещенного в Конституциях 1723 и 1738 гг.). Атмосфера была настолько насыщена библейскими и иудейскими образами, событиями и аллюзиями, что еврей, обладавший религиозными интересами, не мог не почувствовать для себя свободы обсуждать собственную религию в масонском контексте. Вообще, для того чтобы понять религиозный аспект британского масонства и, с некоторыми оговорками, масонства вообще, необходимо осознать, что масонство, как в его истоках, так и в его нынешнем состоянии, предоставляет возможность свободомыслия внутри религии, понимаемой в самом широком смысле, — не обязательно внутри англиканства, или даже внутри христианства. Вот почему масонство всегда казалось столь опасным Ватикану, издавшему в 1738 г. Папскую Буллу и провозгласившему его единственным «непрощенным» историческим религиозным движением даже во время прогрессивной эры Иоанна XXIII в 1960-х. Именно поэтому сегодня все еще случаются попытки запретить масонство внутри официального англиканства. Инициаторы этих попыток считают, что англиканство стало слишком терпимым, что толерантность в отношении масонства — это уже слишком. Но ведь это продолжается уже более двухсот лет, и только катастрофическое отсутствие самосознания и саморефлексии мешает некоторым англиканским иерархам понять простейший факт — что масонство в Англии было и является феноменом не только английским, но и англиканским. Однако внутри Ложи англикане не противопоставляют себя сторонникам неортодоксальных взглядов и, само собой разумеется, принятие евреев, по большей части, не было предметом дискуссии.

В 1740-х гг. среди лондонских масонов было достаточно небольшое число «израильтян» (как их часто называли), но остается неясным, когда именно их начали принимать. Д-р Дж. Оливер объясняет первоначальное положение евреев в Ордене в словах, которые свидетельствуют о его твердой масонской позиции терпимости и свободомыслия: «В это время мы услышали, что некоторые евреи были замешаны в несанкционированных нововведениях наших континентальных Братьев… и это было первый раз, когда мы получили известие о том, что потомки Авраама были допущены к участию в том, что является нашей христианской привилегией. После такого успеха в получении посвящения в подпольное масонство на Континенте, и английские евреи вскоре стали успешными кандидатами для принятия в наш символический орден; поскольку справедливо утверждалось, что раз евреям не запрещается посещение христианских церквей, то будет невежливо и немилосердно закрыть от них христианскую Ложу. С этого периода они принимались в члены Универсального Ордена, принципы которого, как и принципы христианской религии, предназначены для того, чтобы покрыть всю землю, как воды покрывают океан»[144]. Этот фрагмент, сколь бы исторически сомнительным и догматически противоречивым он ни был[145], является, по моему мнению, самым замечательным образцом масонской риторики свободомыслия. Даже принимая во внимание тот факт, что Оливер, пишущий в середине 19-го в., иногда довольно безвкусно имитирует стиль и язык д-ра Томаса Мэннингэма, одного из самых выдающихся масонов и бывшего Великого Распорядителя в 1740-х гг., этот фрагмент раскрывает если не историческую правду, то по крайней мере направление развития масонского исторического сознания Оливера[146]. Согласно Оливеру: (1) Евреи появляются на сцене английского масонства благодаря своей связи с незаконным и испорченным масонством на Континенте; (2) По каковой причине (противоречие) они вскоре добиваются успеха в принятии в истинное и подлинное английское масонство, которое, согласно определению Оливера, является христианским par excellence, (3) Поскольку оно является христианским, оно принимает евреев также, как сама христианская церковь; (4) масонство настолько же универсально как Орден, насколько христианство — как религия, вот почему такая особая и специальная религия, как иудаизм, может быть приспособлена к масонству[147].

Самое важное здесь — это то, что евреи (в той мере, в которой они были замечены в качестве таковых) принимались в английское (и почти любое другое) масонство «естественно», а не идеологически; так же естественно, как само масонство было отвергнуто Ватиканом. Ведь на тот момент, когда была издана пресловутая Папская Булла (1738), ученые прелаты Римской Курии не знали о масонстве практически ничего, не знали даже знаменитого предложения о Боге и Религии в Конституциях Андерсона. Они действовали просто на основании дурной репутации масонства как рассадника опасного свободомыслия[148]. Если же кто-то из первых евреев в лондонских ложах рассматривал символику и ритуал масонства как еврейские по своей сути, это означало, что они видели масонство прежде всего как подчеркнуто некатолическую силу, а с другой — как исполнение обетования вселенской терпимости, основанной на Библии. Сам факт еврейского присутствия и участия в ранний период масонской истории, сколь бы оно ни было численно незначительным, может рассматриваться как исторически чрезвычайно важный как для масонства, так и для еврейства. С одной стороны, связь масонства с еврейством и иудаизмом была тем фактом, на основании которого выросли обвинения в так называемом «жидомасонском заговоре», не смолкающие по сей день и распространенные по всему миру, с другой — она обеспечила мощную альтернативу ассимиляции посредством принятия христианства.

Принятие евреев в ложи в Англии и на континенте усилило враждебность католической церкви в отношении масонства, однако английские масоны традиционно не особенно обращали на это внимание[149]. О положении евреев внутри масонства лучше всего свидетельствует тот факт, что они никогда не создали в Англии ни одной исключительно еврейской ложи, в то время как представители некоторых других неместных народов, живущие в Англии, в основном немцы и голландцы, организовали — по крайней мере, на некоторое время — свои собственные ложи (или дочерние ложи по этническому признаку).

Для еврея войти в ложу значило быть евреем в нееврейской религиозной ситуации и — одновременно — быть включенным в универсалистский и космополитический контекст, даже если ложа формально провозглашала себя христианской и английской. Уже в 1750-х гг. евреи-масоны становятся достаточно хорошо известны (в особенности в Старых Ложах Лондона) своим красноречием на религиозные темы и своей стойкостью — если не непримиримостью — в дружественных диспутах с такими ветеранами масонского ораторского искусства, как д-р Мэннингэм, д-р Клэр и несчастный д-р Додд. Странным образом, совершенно спонтанно (и даже отдаленно не осознавая этого) английское масонство в этот период преуспело в нейтрализации иудаизма внутри Ложи[150] — правда ценой одновременной нейтрализации и христианства (недовольство этим позже выражали А.Э. Уэйт и другие критики дехристианизации масонства). Орден сумел, однако, найти другие способы для того, чтобы христианство сохранило свое присутствие в нем, а он мог оставаться в сфере христианства[151].

Великая Ложа Англии предприняла в этом отношении две меры предосторожности. Первая заключалась в ограничении масштаба религиозных дискуссий внутри Ложи; вторая — в определении необходимых границ масонской деятельности в Лондоне, вне Ложи[152]. В 1741 г., когда Великим Мастером был Джеймс, граф Мортон, Мартин Клэр тщательно пересмотрел тексты всех предыдущих лекций и установил новый официальный и обязательный стандарт (или модель) лекций по религии, ритуалу и символике[153]. В том же году на все формы публичной деятельности, включая уличные процессии, театральные бенефисы, публичные чтения стихов и т. д., был наложен строгий запрет на неопределенный срок. Великой Ложей был принят целый ряд ограничительных решений, включая воскрешение дотоле никогда не применявшегося на практике правила, запрещавшего масону состоять членом более чем одной ложи. Смысл этого правила состоял в том, чтобы предотвратить уменьшение числа лож в Лондоне. Почти все масонские историки говорят об атмосфере разлада и упадка внутри Цеха и об атмосфере подозрительности и недовольства, окружавшей его в 1740-1750-е гг., но, как кажется, немногие предприняли серьезную попытку обнаружить причину этого (тем более что данный период очень плохо документирован). В письме, написанном в 1743 г. Горацио Уолполом (упомянутым в Конституциях Андерсона 1738 г.), которое цитирует Джон Хэмилл, утверждается: «Вольные каменщики сейчас имеют столь низкую репутацию… что ничто, кроме преследования, не могло бы возродить их популярность здесь»[154]. Тем не менее, сколь бы истощающей бывшие масонские центры ни была экспансия масонства в 1730-е гг, основной причиной его последующего упадка в Англии было отсутствие новых масонских идей — или, еще точнее, их новой формулировки. Когда произошел «Великий Раскол» и в 1756 г. увидело свет первое незаконнорожденное дитя масонского законодательства, трактат Ахиман Резон, задним числом стало очевидно, что единственное настоящее различие между Конституциями д-ра Андерсона и таковыми же раскольников лежало не в существе, а в форме масонского учения.

Когда в 1750-х гг. возникла конкурирующая Великая Ложа Древних Масонов, ее преимущество состояло в особом характере ее основателей и руководителей — ирландском характере, согласно Генри Сэдлеру и всем его последователям с 1890-х по сей день[155]. Древняя Великая Ложа была основана, вероятно, уже в 1751 г., но ее существование не было замечено Великой Ложей Англии вплоть до 1753 г., когда был избран первый Древний Великий Мастер, Роберт Тёрнер. Но даже тогда никакой официальной реакции со стороны Цеха не последовало. Это неудивительно, поскольку можно представить себе, как это было: где-то в Лондоне, в то время втором по величине городе Европы, в пабе или таверне собрались некие масоны и решили сформировать свою собственную Великую Ложу. Так что можно предположить, что вторая Великая Ложа стала известна первой в тот момент, когда она пожелала стать известной, и не просто как еще одна Великая Ложа, но как единственная настоящая и «старая» Великая Ложа в Лондоне[156]. В любом случае, она решила назвать себя настоящей Великой Ложей, поскольку заявляла о своем старшинстве по отношению к Великой Ложе Англии. Эта организация, согласно Древним, не насчитывала даже тридцати пяти лет. Так как в ее создании не участвовало пяти лож, что требовалось «древним обычаем», она никогда не была сформирована должным образом[157]. Вначале речь не шла ни о каких основных принципах, но только о хронологическом приоритете, причем хронологическом приоритете кого-то, а не чего-то. Первый серьезный вызов ортодоксальной репрезентации масонских идей был брошен с появлением на сцене Лоуренса Дер-мотта, который стал Великим Секретарем Древних в 1752 г.

Лоуренс Дермотт, странствующий типограф, художник, а позднее преуспевающий лондонский виноторговец, был масонской знаменитостью особого рода — он был практически единственным человеком, предпринявшим пересмотр идеологии масонства. И если в Лондоне действительно было некое количество ирландских масонов, которые не могли (или не хотели) занять место в Английской Великой Ложе, то Дермотт был тем самым человеком, который искал вакантного места, чтобы восстановить нечто, никогда прежде не существовавшее. Описывая Дермотта как фигуру идеологическую, я использую определение «идеологии» как учения или набора идей любого характера, содержания или принципов, принадлежащего группе людей (классу, секте, нации и т. д.), которая тем или иным образом сознательно противопоставляет себя какой-либо иной группе, обладающей своим набором идей принципов и т. д. В то время как каждая и любая уже сформулированная идея или принцип может стать идеологией, существует и всегда существовало большое количество таких, которые актуально (т. е. исторически) не стали таковой. Масонские идеи не были и не являются идеологическими сами по себе, но с возникновением «анти-Ложи» задача ее строителей стала чисто идеологической, поскольку они немедленно начали использовать масонские идеи прежде всего в целях противопоставления себя другой структуре, Великой Ложе Англии[158]. Итак, Дермотт начал с того, что решил изменить те масонские идеи, которые он мог бы затем использовать как идеологические пункты спора с Великой Ложей Англии.

Первый вопрос, который Дермотт задает в своей книге Ахиман Резон, является историческим: он касается права на использование термина «древний». Этот термин используется, говорит он, поскольку история Древних является подлинно мистической, в том смысле, что она является историей тайн, а не внешних событий, «масонизированных» искусственным образом. Во втором издании своих собственных Конституций (1766) он пишет об историческом разделе Андерсона в издании 1738 г.: «У меня есть сомнения, полезны ли сколько-нибудь такие истории [о происхождении масонства от Адама, Каина и т. д.] для секретных таинств Цеха». После этого он особо затрагивает дополнительную главу сочинения Андерсона: «… Мое намерение состоит исключительно в том, чтобы разоблачить смехотворные нововведения и баснословные рассказы о великих мастерах, которые никогда не пользовались в масонстве никаким авторитетом»[159]. Он высмеивает историю Андерсона не столько как фальсификацию, а скорее как нечто безнадежно банальное — как неизобретательную игру досужих непрофессионалов — в сравнении с таинственной и тайной подлинной историей масонов. С уничтожающим сарказмом он отвергает исторические претензии Великой Ложи Англии: «Около 1717 г. некие веселые приятели (сообщил в 1753 г. своей Ложе № 3 Брат Томас Грин-селл, человек, достойный большого доверия), восемь человек, чьи имена были Дезагилье, Гофтон, Кинг, Кальверт, Ламли, Мэдден, Де Нойер и Враден, были теми гениями, которым мир обязан достопамятным изобретением Нового Масонства»[160].

Итак, впервые в своей краткой истории масонство Великой Ложи Англии получает название «нового», то есть, подразумевается, не подлинного и не универсального. Поскольку — и здесь идеологический характер сообщения Дермотта становится вполне очевидным — может быть только одно истинное масонство и одна настоящая Великая Ложа[161].

Здесь мы подходим ко второму пункту: универсальности «древнего» масонства Дермотта. Он пытается убедить читателя при помощи ряда риторических вопросов: «Является ли масонство, практикуемое в древних ложах, универсальным? — Да. Является ли то, что называется Древним Масонством, универсальным? — Да. Является ли универсальным то, что называется Новым Масонством? — Нет»[162]. И, конечно же, декларируя все это, Дермотт удобным для себя образом игнорирует тот факт, что это именно он назвал масонов Великой Ложи Англии «Новыми» и что это название никогда не применялось в отношении к ним ими самими или кем-либо другим. Он пишет: «Несколько выдающихся членов Цеха, проживающих в Шотландии, Ирландии, Америке и других местах… настойчиво требовали от меня предоставить им описание того, что называется Новым Масонством в Лондоне… У меня самого было схожее любопыт-ство в 1748 г., когда я впервые познакомился с Обществом»[163]. Итак, он сначала хотел быть принятым в «Новую» ложу с целью удовлетворить любопытство относительно структуры и дисциплины масонства как организации, но вскоре пришел к выводу, что она не была ни достаточно древней, ни подлинно универсальной и что его задача состоит не в том, чтобы исправить недостатки этой организации, а в том, чтобы создать абсолютно новую, в которой эти качества проявились бы наилучшим образом. Трудно определить, что именно он подразумевал под «универсальностью». Большую демократичность? Меньшую авторитарность? Меньшую элитарность? Дермотт не уточняет[164].

Первая идея, подвергшаяся идеологической ревизии, касалась «Бога и Религии». В этом вопросе Дермотт одновременно гибок и определенен. Повторив начало знаменитой формулы Андерсона: «Масон обязан по своему положению твердо верить в истинное поклонение вечному Богу», он изменяет остальную часть этого положения — как слова, так и акцент: «… а также во все священные сочинения, составленные и опубликованные отцами Церкви для употребления всех добрых людей»[165]. Таким образом, андерсоновская «религия, в которой согласны все люди» очевидным образом заменяется на христианскую церковь с ее символом веры, культом и корпусом канонических текстов. Однако несколько далее он вновь соглашается с Андерсоном в отношении самой первой обязанности: «Масон обязан по своему положению соблюдать нравственный закон как истинный Ноахид…»[166]. Далее он следует Андерсону почти дословно. Подобно своему предшественнику, он является твердым сторонником секретности, поскольку подлинно мистическое (т. е. основанное на таинствах — мистериях) общество является тайным как по определению, так и по воле Бога, а масонство является воплощением секретности, понимаемой как универсальное духовное качество: «… Сам Бог благоволит к тайнам. И хотя ради блага человека Господь соблаговолил открыть некоторые вещи, тем не менее невозможно в любое время изменить его решение, в отношении которого достопочтенные мудрецы древних времен всегда заботились о том, чтобы осуществлять свои намерения в тайне»[167].

В книге Ахиман Резон масонство представлено масонам как Тайное Христианское Общество, подходящее для «всех добрых людей», — хотя, конечно, по причине его универсализма некоторые «плохие и злые» люди также неизбежно окажутся в нем. Вот его простая апология, которая, стоит заметить, опять же носит отчетливо христианский характер: «Поскольку число добрых и мудрых масонов всегда превосходило число глупых и злых, было бы абсурдно осуждать целое за часть, все равно как если бы у евреев осуждать Сима и Иафета за проклятие, произнесенное Хаму; или у христиан осуждать одиннадцать апостолов, поскольку Иуда оказался предателем…»[168].

Масонство является благом и необходимо как единственная организация, христианская и универсальная в одно и то же время, «на основании чего, — пишет Дермотт, — я смиренно предполагаю, будет сделано заключение, что причиной или мотивом существования столь великой организации, как масонство, является благосостояние и благо человечества»[169]. Таким образом, в отношении религии Древние, цепляясь за расплывчатость формулировок Андерсона и используя ее в своих целях, сумели создать недвусмысленно христианскую организацию в качестве конкурента не столь очевидно христианской Великой Ложе.

Таковой была идеологическая позиция Древних в их противостоянии Новым, как она была сформулирована во втором издании книги АхиманРезон (1766) (и, можно предполагать, существовала между моментом написания книги в 1755 г. и временем второго издания). Но также возможно, что в момент начала своего исторического существования Древние об л ада-ли лишь самым поверхностным знанием о своих оппонентах, а Новые — вообще никаким о тех, кто бросил им вызов[170]. Подлинную причину формирования Древних до сих пор трудно установить. Была ли это неудовлетворенность политикой и принципами первой Великой Ложи в 1730-е гг. и несогласие с ними? Или же появление Древних на сцене масонской истории б ыло совершенно (или почти совершенно) спонтанным, сопровождающимся практически полной неосведомленностью о Новых? Среди масонских историков X. Сэдлер и Р.Ф. Гоулд придерживаются первой точки зрения, в то время как Дж. Дж. Финдел и Дж Хэмилл склоняются ко второй[171]. Причина быстрого успеха Древних — а они были очень скоро признаны Великими Ложами Ирландии и Шотландии, а также (немного позже) Великой Ложей всей, Англии в Иоркс[172] и стали учреждать дюжины новых лож на родине, в армии и за рубежом — может заключаться в том, что масонство объективно нуждалось в том, чтобы стать более разнообразным в отношении как идей, так и организаци-онвой структуры.

В книге Ахиман Резон (1766) Лоуренс Дермотт предъявил козырную карту: впервые в масонской истории он предложил масонам Б ысшую Степень, которая называлась Королевской Аркой₅ — не в виде дополнения к Цеху Трех Степеней, не как альтернативу ему, а как самую его сущность[173]. Он начинает с утверждения, что масонство Великой Ложи Англии не является подлинным масонством, поскольку его Мастера Масоны не могут быть приняты в Ложу Королевской Арки; начинает с вопроса: «Возможно ли посвятить или ввести Нового Масона в ложу Королевской Арки? — Нет»[174]. А ведь, по мнению Дер-мотта, именно в Ритуале Королевской Арки, а не в Ритуале Цеховых Степеней, заключен мистический стержень всего масонства, включая Цех. Нижеследующий фрагмент из Ахиман Резон, христианский и одновременно гностический, отлично демонстрирует присутствовавшую в масонстве тенденцию к присвоению и возрождению некоторых более ранних мистических концепций — восходящих к Европе 17-го, а возможно, и 16-го столетия: кМолитва, повторяемая в ложе Королевской Арки в Иерусалиме. Ты возлюбил нас, Господи Боже наш, вечной любовью; Ты щадил нас по своему великому и чрезмерному долготерпению, Отец и Царь наш, ради своего великого Имени и ради отцов наших, которые веровали в Тебя, которых Ты обучил заповедям жизни… поэтому будь милостив к нам, Отец наш… и побуди сердца наши прилепиться закону Твоему и объедини их в любви и страхе Твоего Имени… Поскольку мы уверовали в Твое Святое, Великое, Могущественное к Страшное ИМЯ, мы возрадуемся и возвеселимся о спасении Твоем и Твоем милосердии, Господи Боже; и множество милостей Твоих не отступит от нас вовеки; Сэла. И ныне поспеши и низведи на нас благословение…; и Ты, Царь наш, дал нам прилепиться твоему великому ИМЕНИ… благословен Ты, Господи Боже, избравший народ свой Израиля в любви»[175].

Если отвлечься от всех формальных и идеологических различий между Древними и Новыми, как они выражены в Ахиман Резон, то становится ясно, что именно Королевская Арка с самого начала выступала в качестве их единственного позитивного комплекса идей, составляющих то, что может рассматриваться как трансцендентный философский базис[176]. Название этой степени восходит к одному из центральных мифов Древнего Египта: «… воображаемая арка, которую описывает в небе путь Царя Осириса, Солнца, между весенним и осенним равноденствием, знаков, через которые он проходит, формируя этот полукруг, включая те, в которых находится равноденствие, семь — это число степеней или шагов, которое необходимо пройти масону, чтобы он был удостоен почестей этой степени»[177]. Идея, лежащая в основании этой степени в отношении к Цеху Трех Степеней, — это идея разделения масонов на две категории: с одной стороны находятся Вступившие Подмастерья, Члены Цеха и Мастера Масоны, которые еще пребывают в «состоянии глубокого неведения возвышенной тайны, которая раскрывается в этом разделении»[178]; с другой стороны — те Мастера Масоны (только Мастера Масоны имеют право на посвящение Королевской Арки), которые уже приобрели доступ к этой «возвышенной тайне» и стали Компаньонами Ордена, вошедшими в его высший круг, состоящий из девяти Членов правления, трое из которых составляют «великий совет, а один именуется главой сонма»[179].

О чем здесь идет речь? Насколько может вообразить человек, не получивший посвящения, в особенности после чтения Молитвы, процитированной выше, речь идет о религии вообще и естественной религии в частности. Здесь мы видим, как в двойственном характере масонства отражаются две фазы истории религии, как индивидуальной, так и всеобщей, религии в целом. Масонство мыслится как место, где люди, еще находящиеся внутри естественной религии, языческой или иной (отмеченной их верой в сверхъестественное Верховное Существо), знакомятся с путем, ведущим к абсолютному монотеизму. Но тайна этого может быть найдена только при помощи «надстройки» в виде Королевской Арки. Вся система опять же насквозь символична: Кандидат символизирует состояние естественной религии (оно же — первичного неведения); Мастер Масон символизирует потенциальное достижение состояния Монотеизма; Монотеизм символизируется Осирисом, который есть Логос или Слово, подобно тому как Мастер Масон в уже описанном Ритуале есть утраченное слово Хирама; и, наконец, Осириса символизирует Хирам.

Королевская Арка Рисунок Реджинальда Пигготта

В Королевской Арке более, чем где-либо еще, масонство подошло к осознанию самого себя в качестве шага в мистическом восхождении через различные фазы посвящения к высочайшему символизму. Схема и характер этого осознания представляются весьма гностическими (в самом общем, а не только христианском смысле), но оно проявляет еще одну черту, глубоко укоренившуюся в масонстве: его религиозный релятивизм. Религиозный релятивизм в феноменологии религии может быть приблизительно описан как то, что происходит, когда какая-либо религия, при помощи саморефлексии, самоосознания и са-моописания, определяет собственное положение относительно какой-либо другой религии, а также религии вообще. Неизбежным следствием является то, что религия, о которой идет речь, теряет свой абсолютный статус, и более того, любая религия, которой случится иметь какое-либо отношение к первой, также становится относительной. Недавно опубликованное письмо сэра Ральфа Верне в The Times демонстрирует этот феномен на очень простом уровне спонтанно выражаемого религиозного мнения: «В течение всей своей взрослой жизни я был масоном, а также причащался в англиканской церкви. Мне выпала честь открыть более 20 новых отделений Масонства Королевской Арки… и как патрону пяти англиканских приходов представить епископу для посвящения почти столько же англиканских священников. Обе эти обязанности были взаимодополняющими, и к ним обеим имеет отношение молитва царя Соломона: “Услышь Ты на небе, месте своего обитания, и когда услышишь, прости”… Не могу не заметить, что открытыми мной 20 отделениями было сделано для блага общества больше, чем некоторыми из священников, занявших приход… Несомненно, Синод должен поддерживать Святой Дух в его действии через то и другое»[180].

Основное в письме Верне — чего он сам, по-видимому, не осознает (поскольку оно стало неотъемлемой частью его религиозного сознания еще прежде, чем он открыл первое из двадцати отделений Королевской Арки), — это тот самый религиозный релятивизм, который столь типичен для масонства Высших Степеней, почти врожденное убеждение, что твоей религией является или может являться сочетание общепринятого и обычного для большинства (например, англиканской церкви) с безудержным мистическим символизмом. А отношение между тем и другим определяется твоим собственным выбором, или волей Бога — или тем и другим[181]. Но сколь бы гуманистическим и пессимистическим ни был тон Верне, несомненно, что Королевская Арка была не только более христианской, чем масонство in toto, но более мистичной и определенно более тринитарной[182].

Ранняя история Королевской Арки (если у нее есть таковая) даже еще более темна, чем история Древних. Дж. Дж. Финдел, которому не нравился этот обряд, приписывает его изобретение шевалье де Рэмзею, создателю Шотландских Степеней, который ввел его во Франции где-то между 1738 и 1741 гг., оттуда он был привезен в Англию (или Ирландию) около 1743 г.[183] Называя этот обряд «французской Королевской Аркой», Рэм-зей заявлял, что он является на самом деле возрождением боковой ветви традиционной Королевской Арки шотландцев. Поскольку нет никаких свидетельств того, что такая традиция на самом деле существовала в Шотландии в то время, то, возможно, он имел в виду, что в масонстве (в то время и всегда) существовал некий мистический Поиск, воспоминание (или интуицию) о котором он и решился оформить в виде своей Королевской Арки[184]. Здесь, как и в случае со многими другими эпизодами масонской истории, мы наблюдаем постоянное напряжение между историей (реальной или воображаемой) и вневременной мистикой, между датированными (или недати-руемыми) событиями и внеисторической памятью — или воспоминанием о том, что интуитивно воспринимается как присутствовавшее всегда, с незапамятных времен[185].

Поиск здесь — это процесс, но процесс вневременной; курс, но отклоняющийся; аксиома, но подчиняющаяся слишком многим условиям, чтобы их можно было непосредственно осознать. Классическая бинарная оппозиция религиозного сознания европейского протестанта — естественное versus боговдохновенное — приняла в Королевской Арке весьма особую форму почти бесконечно повторяемой символической формулы: «А» символизирует «Б», но «Б» символизирует «В», и тогда «А» символизирует «В» и т. д. Осознание смертности Мастером Масоном не может быть абсолютным, но оно представляет собой высочайший момент, которого может достичь человеческая природа без Божественного Вдохновения или Откровения (как, согласно Андерсону, «Августов стиль» в архитектуре). Но, как я уже отмечал, на этом дело не кончается: эта символическая ситуация, взятая в целом, в свою очередь, символизирует мистический потенциал Мастера Масона, его способность перейти от частичного осознания смертности к осознанию совершенного перерождения «в Обителях Блаженства и в Присутствии Великого Аз Есмъ»[186]. Лоуренс Дермотт (его, я уверен, никто не заподозрит в том, что это он изобрел Королевскую Арку; сделав ее составной частью Древнего Масонства, которое считалось как бы более демократическим) превратил его в Общество «Четырех Степеней», намного более элитарное, чем то, которое оставалось под эгидой Великой Ложи Англии.

Кандидат на получение посвящения Королевской Арки рассматривается как пребывающий в состоянии тьмы, но эта тьма сильно отличается от той, в которой пребывает Вступивший Подмастерье, поскольку он уже прошел сквозь «темную ночь души» к Свету Ритуала Воскресения Мастера Масона. Здесь мы имеем дело с еще одним видом символизма, который сосредоточен на собственном «материальном и физическом организме» человека и связан с особого типа созерцательной интериори-зацией символов, схожей с некоторыми йогическими практиками[187]. Центральный момент в Церемонии Посвящения — это отделение «материальной скорлупы» Кандидата от желтка его личного сознания: его движение по клетчатому полу к центру ложи — это, прежде всего, проверка на смирение и послушание, совершаемое в три этапа, символизирующие три уровня приближения к духовной сущности. И если в предыдущем приобретении Степеней Мастером Масоном Свет Мастера Масона был достигаем его собственными усилиями и стараниями, так же как и восстановление им обладания Словом Мастера Масона, то теперь импульс исходит от Высочайшего и Первичного Света. Этот Свет един с Божественным Словом, и он становится воспринимаемым, или самосознающим, внутри «исправно действующего физиологического организма… просвещенного кандидата», что «является эквивалентом Блаженного Видения христианского богословия и Самадхи [состояния высочайшего сосредоточения]» в буддизме[188].

Обретение Света является объективным, поскольку это тот Свет, который свыше появляется внутри кандидата; но в то же самое время он является субъективным — как единственное реальное содержание обряда посвящения Королевской Арки; этот двойной характер Ритуала отражает его абсолютно символическую природу и сущность. Символ всегда двойственен; это одно и другое, взятые вместе, или два в одном: образ и мысль, идея и вещь, тело и сознание. В сравнении с символизмом Королевской Арки, который ближе к Откровению, символизм Цеха Трех Степеней остается на уровне аллегории. И именно с аллегорическим воспроизведением совершенно иной версии традиционной масонской истории кандидат сталкивается после того, как завершил первую часть Церемонии Королевской Арки[189]. В терминологии Королевской Арки три странника, являющиеся воплощением трех аспектов человека, «странствующего по плану непостоянства» — «пассивной негативной несознательности», «активного позитивного сознания» и «связующего, координирующего принципа», — описывают «свое освобождение из плена в Вавилоне, свое возвращение в Иерусалим» и обретение вновь Древнего Знания. Эта троичная структура проявляется в Конституции Отделения (т. е. Ложи) Королевской Арки, Три Степени которой составляют Аггей (пассивный индивидуальный Дух), Иешуа (активный индивидуальный Дух) и Зоровавель (разрешающий духовный принцип)[190]. Э.Э. Уэйт, который является, вероятно, одним из очень немногих философов в масонстве, считает, что именно в Королевской Арке масонство покинуло территорию аллегории и исторической легенды и вступило в сферу чистого символизма духа, обитатели которой более уже не являются просто воспроизводящими историческую драму, но действительно находятся в прошлом как таковом. В масонстве Трех Степеней история, сколь бы условным ни было ее содержание (и символическим — использование), все еще может мыслиться и представляться как историчная, в то время как в Ритуале Королевской Арки она вытесняется из сферы образов и приобретает метафизическую реальность — другими словами, становится символом Божественного Абсолюта[191]. Сосуществование «обыкновенного» масонства с Королевской Аркой символично само по себе, иногда мне даже кажется, что, когда Дермотт включил последнюю в первое, он мог подразумевать, что они являются, или станут, одним целым, но в реальности их сочетание лишь подчеркивает их разнородность. Ведь, как верно резюмирует Уэйт, «… Третья Степень является — исторически говоря — историей без конца, в то время как… английская Королевская Арка — это пролегомен к другой истории, которую следует искать уже не в масонстве»[192].

Далее следует сокращенное описание церемонии посвящения в Королевскую Арку согласно Феллоузу[193].

После того как Члены Правления и Компаньоны Отделения займут свои места, Первосвященник говорит: «Компаньоны, я собираюсь открыть отделение Масонов Королевской Арки и буду благодарен вам за ваше внимание и помощь. Если здесь присутствует кто-либо, кто не является Масоном Королевской Арки, просьба к нему удалиться. Компаньон Капитан сонма, первая забота собравшихся масонов?»

Капитан: «Следить за тем, чтобы скиния охранялась должным образом».

Первосвященник: «Приступите к выполнению этой своей обязанности».

Капитан сонма устанавливает стражу снаружи у дверей и дает ей приказания… Затем он докладывает, что отделение должным образом охраняется и Компаньон этой Степени стоит у прохода с обнаженной шпагой в руке. После этого Первосвященник делает два легких удара своим молотком и задает следующие вопросы: «Капитан сонма, являетесь ли Вы масоном Королевской Арки?» — «Я есмь то, что я есмь». — «Как я узнаю о том, что Вы Масон Королевской Арки?» — «При помощи трижды трех». Затем он продолжает, как и в других Степенях, спрашивать о местоположении и обязанностях Офицеров Отделения, которые суть таковы:

Капитан сонма располагается по правую руку Великого Совета, чтобы получать приказания и следить за их исполнением.

Положение главного странника — по левую руку Великого Совета, чтобы привести слепых по пути, которого они не знают, «чтобы вести их по тропам, которых они не знали, чтобы сделать перед ними тьму светом и искривленные вещи прямыми».

Обязанности двух последних упомянутых офицеров в древних мистериях относятся к компетенции одного персонажа, Меркурия, который был посланцем богов и проводником душ в иной мир через темные нижние области.

Королевская Арка, подобно другим великим мистериям, содержит сценическое воспроизведение путешествия из этого мира в следующий. На пути встречаются четыре охраняемых прохода, называемых завесами, которые являются эмблемами равноденствий и солнцестояний, аллегорически именуемых вратами неба, через которые пролегает путь солнца.

Трое из Офицеров, расположенных у этих проходов, называются Великими Мастерами первой, второй и третьей завес и требуют определенные знаки и пароли от кандидатов для прохода через них. Четвертый офицер именуется Капитаном Королевской Арки. Он расположен у внутренней завесы, или у входа в святая святых, для того, чтобы охранять его и следить за тем, чтобы никто не прошел, кроме тех, кто имеет на это право, обладает правильным паролем и печатью истины. Цвета их знамен соответственно синий, лиловый, красный и белый, что имеет тот же астрологический смысл, что и одеяния Великого Совета[194]. Белое знамя является эмблемой той чистоты сердца и нравственности поведения, которые необходимы для того, чтобы быть допущенным в божественное святое святых на небе.

Кандидаты проходят под Живой Аркой и Спуск Компаньона в Склеп Девяти Арок Британская Библиотека

В описании обязанностей, предписанных Капитану Королевской Арки, есть упоминание о «суровом и неподкупном лодочнике, Хароне», которому было запрещено перевозить души через реку Ахерон к елисейским полям, небесам древ-них, без печати судей, которые были назначены для того, чтобы проверять характер покойных и даровать разрешение или выносить запрет в соответствии с их качествами.

На открытии Отделения Королевской Арки должны присутствовать девять Компаньонов. Не позволяется принимать в эту степень ни больше ни меньше чем трех человек одновременно. Для того чтобы подготовить кандидатов, им завязывают глаза, а тело каждого семь раз обматывается вокруг веревкой, которая привязывает их друг за другом так, что между ними остается по три фута слабо натянутой веревки.

Приготовив таким образом, их ведут в Отделение Королевской Арки, которое, как им говорится, посвящено просвещению тех, кто находится во тьме, и освещению Пути, Истины и Жизни.

Войдя в Отделение, они проходят под тем, что называется Живой Аркой. Она образуется несколькими Компаньонами, которые становятся по обе стороны дверей, держась за руки стоящих напротив. Проводник ведет их через Живую Арку и предупреждает: «Пригнитесь, Братья; помните, что тот, кто унижает себя, возвысится; пригнитесь, Братья; сейчас мы войдем в Арку». Она поднимается перед ним, но опускается, когда под ней проходят кандидаты. Редко они проходят через первую пару рук без того, чтобы их не заставляли опереться на руки или колени. Их продвижение, как легко себе представить, оказывается очень медленным, поскольку, вопреки их униженному положению, им необходимо поддерживать своими спинами почти весь вес находящейся над ними Живой Арки. Проводник, чтобы ободрить их, периодически выкрикивает: «Пригнитесь, Братья, пригнитесь!» Если они идут медленнее, чем это устраивает Компаньонов, довольно обычным бывает, что их тычут чем-нибудь острым, чтобы подогнать. После того как они выдержали это унизительное упражнение в течение такого времени, какое сочтут необходимым Компаньоны, они выбираются из-под живой Арки.

Пробравшись через Арку, Кандидаты один раз обводятся вокруг Отделения и им предписывается совершить коленопреклонение перед алтарем, чтобы произнести обязательство. Главный Странник обращается к ним с такими словами: «Братья, поскольку вы совершаете продвижение в масонстве, ваше обязательство становится более связующим. Сейчас вы преклоняете колена перед алтарем в седьмой раз и собираетесь дать торжественную клятву или обязательство. Если вы хотите продолжать, повторяйте за мной: «Я, А.Б., по моей свободной воле и согласию, в присутствии Всемогущего Бога и этого отделения масонов Королевской Арки, возведенной Богу и посвященной Зоровавелю, настоящим и т. д.».

Знаков и Звезд, образующих этот полукруг, семь, что представляет собой число ступеней или шагов, которые необходимо пройти масону, чтобы дать ему право участвовать в почестях этой Степени.

Звезда внизу — это Утренняя Звезда… чей восход приносит мир и спасение.

Герб представляет собой эволюцию души.

Лев— страстную стадию дикого зверя.

Вол—стадию, на которой человек, хотя еще остается чувственным животным, способен к покорности, дисциплине и служению.

Человек — стадию человеческой рациональности.

Орел — стадию направленного ввысь взлета духовности.

Гроб представляет Душу.

Побег акации — зарождение новой и возрожденной жизни Души.

Ящик — это Ящик с Ковчегом.

Змея представляет Тайную Мудрость.

Два Солнца— это весеннее и осеннее равноденствия[195].

Рог изобилия — эмблема полноты сотворенного мира.

G— эмблема Бога как центра сотворенного мира, где Циркуль— эмблема правильного духовного направления человека в мирской сфере.

Клетчатый пол— это план непостоянства, по которому совершается странствие человека.

По произнесении клятвы кандидаты целуют книгу семь раз.

Теперь кандидатов еще раз обводят вокруг Отделения и велят им преклонить колена, пока Странник читает молитву.

После молитвы Главный Житель говорит: «Компаньоны, встаньте и следуйте за мной».

Он обводит их один раз вокруг Отделения, читая в это время из Исхода, 3, 1–6: «Моисей пас овец у Иофора, тестя своего, священника Мадиамского. Однажды провел он стадо далеко в пустыню и пришел к горе Божией, Хориву. И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает».

К моменту окончания этого чтения кандидаты подходят к изображению горящего куста, расположенному в углу отделения, и затем Главный Житель предписывает им остановиться и снимает повязки с их глаз.

Компаньон, который осуществляет эту часть действия, встает за горящим кустом и громко восклицает: «Моисей! Моисей!» Главный Житель отвечает за кандидатов: «Вот я».

Компаньон, стоящий за кустом, восклицает еще громче: «Не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая. [Их обувь снимается.] И сказал: Я Бог отца твоего, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова».

Затем Главный Житель говорит кандидатам: «Поднимитесь и следуйте за мной» — и обводит их три раза вокруг Отделения, читая в это время из 2 Пар. 36, 11–20.

[Затем]… после слов, «и разрушили стену Иерусалима», компаньоны… устраивают оглушительный шум, стреляя из пистолетов, бряцая шпагами, опрокидывая стулья, катая по полу пушечные ядра и т. д., чтобы поразить и испугать кандидатов.

В то же время кандидатов кидают на землю, связывают и затаскивают в темную комнату, и дверь закрывается. Когда их приводят обратно в Отделение, они проходят под Живой Аркой. Ее образуют на одной стороне зала; на другой стороне находится то, что называется неровной дорогой, которая обычно делается из кусков дерева, старых стульев, скамеек и т. д. Проводник утешает кандидатов, замечая: «Это дорога, по которой прошли до вас многие великие и прекрасные люди, никогда не считая ниже своего достоинства стоять наравне с братством. Я часто путешествовал по этой дороге из Вавилона в Иерусалим и, в общем, нахожу ее трудной и неровной. Однако я думаю, я никогда не видел ее намного ровнее, чем она в настоящее время».

К этому моменту кандидаты уже вступают на неровную дорогу и вновь прибывают ко входу в Живую Арку. Проводник говорит: «Компаньоны, впереди, прямо перед вами, очень сложный и опасный проход. Прежде чем вы попытаетесь пройти через него, вы должны преклонить колена и помолиться».

Декламируются различные молитвы и фрагменты Писания, прежде чем завершен неровный путь. В одной из них есть такие слова, которые заставляют предположить, что молитва, о которой идет речь, была изначально обращена к солнцу, когда оно находится в нижней полусфере, с просьбой к нему вернуться в верхние области[196]:

«Господи! услышь молитву мою; враг преследует душу мою; принудил меня жить во тьме. И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое. Скоро услышь меня, Господи: дух мой изнемогает; не скрывай лица Твоего от меня, чтобы я не уподобился нисходящим в могилу. Даруй мне рано услышать милость Твою; ибо я на Тебя уповаю. Выведи из напасти душу мою.

И по милости Твоей истреби врагов моих; ибо я Твой раб».

Самой подходящей молитвой в этих таинствах является, возможно, та, что была записана Дермоттом, которая употребляется в Ложе Иудейских Франкмасонов в Израиле:

«О Господь, Ты великолепен во истине Твоей и нет ничего великого в сравнении с Тобой; ибо Тебе похвала, от всех дел рук Твоих, вовеки.

Просвети нас, молим Тебя, в истинном знании масонства; скорбями Адама, первого сотворенного человека; кровью Авеля святого; праведностью Сифа, о котором ты благоволишь; и заветом с Ноем, об архитектуре которого ты благоволил, чтобы спасти семя твоего возлюбленного; не причисли нас к тем, кто не знает твоих уставов и божественных таинств тайной Кабалы.

Но даруй, молим тебя, чтобы правитель этой ложи был наделен знанием и мудростью, чтобы наставлять нас и объяснять тайные таинства, как объяснял наш святой брат Моисей в своей ложе Аарону, Елеазару и Ифамару, сыновьям Аарона и семидесяти старейшинам Израилевым.

И даруй, чтобы мы могли понимать, учиться и соблюдать все уставы и заповеди Господа и это святое таинство чистыми и неоскверненными до конца нашей жизни. Аминь, Господь».

Пройдя четыре завесы, дав знаки и пароли, подобающие для каждого, кандидаты допускаются в присутствие Великого Совета посредством печати, которая представляет собой треугольный кусок металла со словом Зор-ова-вель, выгравированным на нем.

Наконец Великий Совет, будучи удовлетворен в отношении намерений кандидатов, приказывает им направиться к северо-западному углу развалин старого храма и начать убирать мусор, чтобы заложить фундамент нового, ибо именно на северо-западе Божество начало свои действия по возведению мира. Занятые этим, они обнаруживают тайный свод, содержащий замковый камень Арки, который был заранее помещен туда. При втором спуске одного из кандидатов он обнаруживает маленькую коробку или ящик, стоящий на пьедестале, изысканно отделанный и обложенный золотом: он невольно обнаруживает, что его рука поднимается, чтобы защитить глаза от яркого света и жара, отражающихся от него. Это оказывается Ковчег, хранящий потерянное Слово, Логос или солнце, что объясняет яркий свет и жар, отражающиеся от него. Он также содержит книгу закона — жезл Аарона — горшок с манной и ключ к неизреченным письменам этой Степени.

Следующие вопросы и ответы происходят по ходу того, что называется лекциями, после того как прошли церемонии посвящения:

«После получения обязательства, что было тебе сказано? — Нам было сказано, что теперь мы обязались и приняты в масоны Королевской Арки, но поскольку эта степень бесконечно важнее, чем какая-либо из предыдущих, для нас необходимо пройти через многие испытания и путешествовать по неровным дорогам, чтобы доказать верность прежде, чем вам можно будет доверить более важные тайны этой Степени. Затем нам сказали, что, хотя мы не можем обнаружить тропу, по которой должны путешествовать, мы находимся под руководством надежного проводника, который приведет слепых по пути, которого они не знают, и поведет их по тропам, которых они не знали; который превратит перед ним тьму в свет, а кривое сделает прямым; который сделает все это и не покинет их (см.: Исайя 42, 16). Следуй за своим вождем и не бойся никакой опасности. Пусть твое продвижение будет при помощи семи торжественных шагов, и при каждом шаге ты должен остановиться и сделать почтительный поклон, с благоговением и почтением, подобающими этому великому и торжественному случаю, ведь каждый шаг подводит тебя ближе к священному имени Бога.

Что было сказано тебе дальше? — Первосвященник читал следующий фрагмент (Исход 6, 2–3): И говорил Бог Моисею и сказал ему: Я Господь. Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с [именем] “Бог Всемогущий”, а с именем [Моим] “Господь” не открылся им.

Затем он сообщил нам, что имя Божества, божественный Логос, или Слово, которое упоминается у Иоанна (1, 1–5): “В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог; Оно было в начале у Бога; все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть; в Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков; и свет во тьме светит, и тьма не объяла его”, — в древности писалось только этими священными письменами [они показываются кандидатам] и таким образом сохранялось от поколения к поколению. Это и было истинное масонское Слово, которое было потеряно при смерти Хирама и восстановлено при постройке Храма».

Здесь вся тайна масонства предстает нашим глазам в поиске того, что столь долго искали масоны, — утраченного Логоса. Логос — это то же, что Осирис, солнце, рассматриваемое как Демиург, создатель мира под руководством Верховного Существа.

Но вернемся к лекции; кандидаты утверждают, что Первосвященник возложил на их головы венцы и сказал им, что теперь они обладают всеми важными тайнами этой Степени, коронованы и приняты как достойные Компаньоны и масоны Королевской Арки.

Поскольку эта коронация является завершающей церемонией посвящений в Древние таинства, имитация ее в Королевской Арке включена в последний акт драмы.

Далее приводится приветствие, обращенное к новопосвященному Компаньону (взято из Франкмасонского монито-ра Уэбба):

«Достойный Компаньон, с согласия и при помощи членов этого Отделения ты теперь возведен в возвышенную и почетную степень масона Королевской Арки. Достигнув этой степени, ты достиг вершины совершенства древнего масонства и, следовательно, имеешь право на полное объяснение таинств Ордена.

Обряды и таинства этой Степени передавались через немногих избранных, неизменные на протяжении веков и незамутненные предрассудками; мы ожидаем и верим, что и ты будешь относиться к ним с таким же благоговением и передавать с такой же безупречной чистотой твоим последователям.

Никто не может размышлять о церемониях получения доступа в это место без того, чтобы не быть пораженным теми важными уроками, которым они научают.

Здесь мы необходимым образом подводимся к тому, чтобы с благодарностью и восхищением предаться созерцанию священного источника, из которого проистекают все земные утешения; здесь мы находим дополнительные побуждения к тому, чтобы продолжать стойко и непреклонно исполнять наши обязанности; и здесь мы обязуемся… заботиться о благополучии друг друга и исправлять недостатки друг друга при помощи совета, увещевания и упрека».

Самое интересное в этом ритуале то, что в нем его создатели и участники в полной степени осознают чрезвычайно сложный, синкретический, характер религиозной ситуации Королевской Арки[197]. Более того, в нем также проявляется их попытка понять все элементы этого Ритуала как сознательные репрезентации различных религий, или различных стадий одной религии, которые только невежда рассматривает как многие. И более того: именно в этом ритуале и посредством этого ритуала тринитарная идея может быть воспринята как универсальная и не только христианская — что является камнем преткновения для любой богословской критики Королевской Арки. Однако здесь присутствует идея естественной религии, как она дана в объяснениях Ритуала самими Компаньонами Королевской Арки. Так что, начиная с центра и фокуса, Потерянного Слова, становится ясно, что это уже не утраченная идентичность Мастера Масона, но потерянный Логос. Это ни настоящее имя Мастера Хирама, ни Слово, которое есть Иисус Христос, но то, которое предшествовало Сотворению мира Богом. Другими словами, Слово св. Иоанна— «это то же самое, что Осирис, Солнце, рассматриваемое как Демиург, создатель мира под руководством Верховного Существа», т. е. то первичное состояние естественной религии, которое предшествовало тому времени, когда стали поклоняться Богу Авраама, Исаака и Иакова, т. е. второй стадии мира. Первая стадия мира представляет собой первую стадию религиозного сознания; и если религия хочет быть не только универсальной, т. е. повсеместно распространенной (как та, «в которой согласны все люди», как говорится в Конституциях Андерсона), но также и вечной, то мы должны признать вместе с Компаньонами Королевской Арки, что именно Бог как солнце или Осирис (а не Верховное Существо) был Демиургом и Словом задолго до того, как мы пришли к третьей стадии религиозного сознания, проявляющейся в Иисусе Христе и св. Иоанне.

Но кем тогда является Высочайшее Существо, о котором говорится в данном фрагменте? Может ли оно быть отождествлено с Богом Авраама, Исаака и Иакова, как это часто принято делать в масонстве?

Нам дается понять, что оно находится выше того уровня, на котором пребывает Бог любой конкретной религии, — но одновременно и на этом уровне тоже. Как пытался объяснить мне один масон Королевской Арки, оно не является ни Богом христиан или иудеев, ни Верховным Существом масонов; оно — Вечное Божество, неизреченное и непостижимое, религия которого включает в себя христианство как наивысшую доступную для человека стадию, но сама по себе не является христианской[198].

Единственное заключение, к которому я прихожу по этому вопросу, состоит в том, что Королевская Арка выступает в своем ритуале как синкретическая, весьма сложная небогословская религия. В нее инкорпорирована вся история религиозного сознания (а не архитектуры или человечества), как эволюционный процесс, состоящий из трех стадий. Именно в отношении этой эволюции устанавливается новая иерархия Божеств, иерархия, которая в этом ритуале не использует никакой собственно масонской символики. Символика данного Ритуала — это восхождение кандидата на уровень «Древних Таинств», которые не являются ни специфически масонскими, ни иудейскими (т. е. библейскими), ни даже христианскими[199]. Установление такой надрелигиозной иерархии само по себе является слишком распространенным и известным феноменом, чтобы специально ее здесь упоминать. Однако, что действительно замечательно в Королевской Арке, так это абсолютная честность и откровенность, с какой такая иерархия представлена — в особенности если мы рассмотрим использование священных текстов в Ритуале. Ритуал упоминает три таких текста:

Святая Библия (в основном Ветхий Завет);

Тайная Каббала, относящаяся к Святой Библии как сверхрелигия к религии;

Символические знаки таинств Королевской Арки[200], которые относятся к любым масонским текстам (Конституциям и проч.) как сверхмасонство Королевской Арки к масонству.

Сам факт того, что Королевская Арка не только ввела и установила тройную схему естественной (вечной, языческой) плюс библейской плюс христианской религии, но сознательно наложила на нее свою чрезвычайно эклектичную мистику, должен воспрепятствовать любому, кто захочет назвать ее естественной религией или даже разновидностью гностицизма, хотя некоторые гностические элементы в ней несомненно присутствуют. То, с чем мы здесь имеем дело, не является богословием, но скорее весьма странным образчиком религиозной философии — к такому выводу может прийти любой Компаньон, который возьмет на себя труд проследить происхождение этой философии, исходя из своего опыта Королевской Арки[201].

На самом деле, хотя она официально признается основой и фундаментом Древнего Масонства, трудно найти какую-либо причину думать, что Королевская Арка является более конгениальной Древним, чем Новым. Импульс к изменению формы был, возможно, одинаково сильным для тех и других, и «ирландская» дисциплина у первых (если она действительно была ирландской) оказалась несомненно слабее, чем дисциплина Великой Ложи Англии. Тем не менее начиная с середины 1750-х гг. масонство Королевской Арки начало триумфальное шествие по ложам обеих враждующих Великих Лож, как на родине, так и за рубежом, и неслучайно такое светило Новых, как Томас Данкер-ли, был «возведен» в Компаньоны Королевской Арки в 1754 г., не говоря уже о том факте, что первое «отделение» в колониях было сформировано по крайней мере за год до этого (в Фреде-риксбурге, Вирджиния)[202]. Впрочем, не исключено, что стоит отнести его историческое начало — как формы масонства — к середине 1740-х гг.

Тенденция к трансцендентированию истории во франкмасонстве столь же стара, как само масонство, а тот факт, что такое трансцендентирование было впервые достигнуто именно Королевской Аркой, вряд ли может быть объяснен чем-то иным, кроме как внутренней логикой развития английского масонства в целом. «Реальная, или “историографическая”, история не может сохранить память о вечных и внеисторических вещах», — говорит Роббо, мой главный и самый эрудированный информант: «Вы ведь не можете написать историю Бога, не правда ли? Вы не можете написать и историю тех, чей поиск Бога включает в себя освобождение от истории. Но обычный масон не может не искать историческую реальность, стоящую за выдуманной историей франкмасонства. Или, если он современный человек, он будет отметать всю “старую” масонскую историю как чистый вымысел (даже если она и не является таковой) скорее, чем примет вымысел как выражение вечной сущности масонства, а само масонство как выражение некой иной, абсолютно “мета-исто-рической” истины»[203].

Отметим также, что сам несчастный Хирам был вытеснен со своего центрального места, которое он занимал в масонской символике, на периферию подготовительной стадии к тому, что Компаньоны Королевской Арки считали глубочайшей символической реальностью франкмасонства[204]. В Королевской Арке, с ее дополнительным положением в масонстве, экзотическим ритуалом и практически неотслеживаемыми историческими корнями, было (и, я уверен, есть) что-то такое, чему трудно противостоять. Подозрение о том, что Рэмзей полностью выдумал ее, кажется мне несостоятельным: ведь должно было существовать нечто подобное, что присутствовало в мистической жизни 17-го столетия и с тех пор находилось в состоянии спячки, ожидая своего времени, чтобы всплыть на поверхность масонской жизни в «ре-модернизирующей» миссии Древних.

Парадоксальным образом, именно Древние, будучи на 35 лет моложе тех, кого они называли «Новыми», ввели и развили архаичную Королевскую Арку в рамках движения, которое извне могло восприниматься как феномен вопиющего религиозного модернизма[205]. Когда Уилмсхерст говорил о Ритуале Посвящения в этот Орден как о своеобразной йоге или самадхи, это не анахронистическое упоминание о практиках, которые были неизвестны в Англии в период возникновения Королевской Арки — именно эта очень сильная модернистская тенденция в Древнем масонстве, в особенности в Королевской Арке, дает повод для такой аналогии. Королевскую Арку действительно можно сравнить с некой формой йоги, а ее Ритуал вызывает прямые ассоциации с практикой йогической внутренней визуализации, которая в буддийской медитации носит название бхавана. Одной из центральных и отличительных черт любого религиозного модернизма является спонтанная тенденция ориентироваться на религиозный мир позавчерашнего дня и заимствовать из него. Если для Цеха Трех Степеней 17-й век был вчерашним днем, то для Древних (более чем поколением позже) он стал позавчерашним. И то, что они взяли из него, сильно отличалось от того, что взяли их «Новые» предшественники. Если последние обильно заимствовали из протестантской традиции 17-го в., то первые реактивировали древние гностические и герметические тенденции, которые в тот период продолжали свое существование лишь в некоторых периферийных мистических движениях.

Судьба Великой Ложи в Йорке кажется с самого начала связанной с Королевской Аркой. Знаменитый фрагмент из Дассиньи[206], где тот утверждает, что в Йорке «проводится ассамблея Мастеров Масонов под названием Масонов Королевской Арки, которые, поскольку их квалификация… выше, чем у других… получают плату выше, чем рабочие масоны», требует метафорического, а не буквального объяснения. А именно что за некоторое время до того, как он был написан, в Йорке существовала в 1730-х гг. некая разновидность спекулятивных франкмасонов, называвшихся масонами Королевской Арки, которые превосходили других масонов настолько же, насколько те сами превосходили рабочих, или оперативных, масонов. Великая Ложа в Йорке существовала, более или менее точно, как Великая Ложа спекулятивных масонов в самом начале 18-го столетия и провозгласила себя Великой Ложей Всей Англии в 1725-м (в отличие от Великой Ложи Англии 1717 г.). Однако она почти сразу же практически исчезает из вида примерно на 36 лет — в том смысле, что от этого периода не имеется никаких непосредственных документальных свидетельств ее деятельности. К моменту ее нового появления в 1760-х гг. под ее эгидой уже имелось несколько Отделений Королевской Арки. Они оказались в рамках центрального органа Великого Отделения, которое было, вероятно, первой структурой такого рода в Англии (Верховное Великое Отделение в Шотландии было сформировано значительно позже).

Трудно сказать, до какой степени Великая Ложа в Йорке была связана (если вообще была связана) с Древними в период до начала 1760-х[207], однако нет сомнения в том, что после этого времени их связи стали очень сильными. Новое появление Великой Ложи Всей Англии, третьей соперничающей Великой Ложи, в Йорке в 1761 г.[208] застало Древних на подъеме. Примерно в это время (1761-й или 1762 год) у Древних был установлен регулярный Ритуал Трех Степеней и введена дополнительная степень «Бывшего Мастера», которыми в основном называли тех Мастеров Масонов, которые не занимали председательского места и никогда не были Мастерами Ложи[209]. Наконец, когда в 1771-й или 1772 г.[210] Джон, Третий герцог Атольский, стал Великим Мастером Древних, их социальный статус стал практически равным тому, которым обладали Новые.

Период в истории Великой Ложи Англии (теперь называемой «Новой» или «Первоначальной») между возникновением Древних и масонства Королевской Арки и тем моментом, когда Великим Мастером стал герцог Бофор (1760-е), отмечен, помимо прочих событий, появлением на сцене двух действительно выдающихся масонских персонажей — Уильяма Престона и Томаса Данкерли. Первый, с которым мы уже познакомились по ходу нашего экскурса в раннюю историю масонства, был настоящим «анти-Дермоттом». Художник, работающий по найму, он основал ложу Древних, а затем, около 1764 г., перешел к Новым (в то время как Дермотт основал ложу Новых, а затем перешел к Древним). Он обладал блестящей памятью и твердой решимостью создать масонскую историографию — еще не историю, поскольку для последней необходим элемент исторической критики (отсутствующий, к примеру, у Андерсона). Престон проявил себя на втором этапе масонской «историчности», этапе историографии, но он еще не был способен критически отстраниться от современных ему масонских событий 18-го века. Настоящая история началась намного позже, с Финделем, а в наиболее точном смысле слова, вероятно, с Р. Ф. Гоулдом. Они, в особенности Гоулд, не только смотрели на начало (Андерсон) через призму середины (Престон), но и сделали обоих этих авторов предметом исторического анализа и комментария. Хотя Престон рассматривал как само собой разумеющуюся ан-дерсоновскую концепцию масонской истории, которую Дермотт всецело отрицал, оба они оставались фанатичными приверженцами своих исторических версий масонства[211]. Основная работа Престона, Иллюстрации, служит прекрасным примером абсолютной историографической ригидности, когда этические, неисторические, принципы Цеха вполне последовательно (и чаще всего в вопиющем противоречии с исторической реальностью) используются как метод исторического описания[212]. Его задача состояла в том, чтобы зафиксировать время все еще очень молодой масонской истории, и сам Престон был, говоря метафорически, «временем» франкмасонства, поскольку, будучи также и активным масонским деятелем, он описывал самого себя — свои собственные поступки, речи и дела — как составную часть, и весьма важную, течения масонской истории.

Если Уильям Престон был «временем» масонства, то Томас Данкерли (1724–1795) был его «пространством». Нищий сын бедной вдовы и незаконнорожденный потомок Георга II (тогда Принца Уэльского), он стал юнгой в военном флоте в 11 или 12 лет, затем став помощником артиллериста и артиллеристом. Несмотря на свой низкий чин, он считался другом нескольких адмиралов и генералов. У него не было никакого формального образования, но тем не менее, будучи человеком широких познаний и подлинной богословской эрудиции, он воплощает в себе масонскую географическую экспансию 18-го столетия. У него была настоящая мания коллекционирования масонских лож, и в течение 42-летней масонской карьеры (он принял посвящение в 1754 г.) он побывал Великим Мастером девяти Провинциальных Великих Лож, учредил по крайней мере 80 лож, будучи Великим Мастером, и сформировал или побывал Мастером по крайней мере 60 лож в своей стране, ее колониях и зависимых государствах. Данкерли был человеком, который влюбился в масонство как в единственное место в мире, где он мог «свободно осуществлять свои моральные принципы, применять на практике свои религиозные идеи и находить людей, способных и подходящих для того, чтобы разделить их». И сколь бы утопично и странно это ни звучало, он был абсолютно уверен, что с распространением франкмасонства весь мир может стать таким местом. Будучи абсолютным космополитом по своим убеждениям, он тем не менее всю жизнь оставался убежденным христианином и благочестивым англиканином[213]. Данкерли сильно отличался от Андерсона и Пэйна, с одной стороны, и д-ра Мэн-нингэма, д-ра Додда и Мартина Клэра — с другой, поскольку представляет собой пуританскую жилку в масонстве, которая до тех пор оставалась скрытой и неартикулированной и которая только ждала появления подходящей личности, которая бы проявила ее. В одной из своих лож (№ 108, до того № 254, которую он переместил с военного корабля Ее Величества «Авангард» в паб «Голова Богемской Королевы»…) Правило № 14 гласило: «И никакие нечестивые, нескромные, политические или религиозные речи или пари, и никакая еда, питие или курение не позволительны в Ложе»[214]. Эта аскетическая тенденция, столь чуждая привычкам и обычаям Великой Ложи старого времени, стала, в основном благодаря его влиянию, все более и более распространенной в последующие годы[215]. Хотя Данкерли был почти современником Престона (который называет его «масонским светилом»)[216], его масонская философия намного менее центростремительна и ориентирована на организацию, чем философия его молодого поклонника. Для него масонство было своего рода динамичной духовной силой, которая нуждалась в материальных, организационных «рамках», чтобы не рассыпаться, но не должна была этой формой связываться и ограничиваться.

Всю свою жизнь Данкерли страдал от нищеты (раздавая много денег нуждавшимся Братьям), но, довольно странным образом, и сама Великая Ложа — несмотря на аристократическое происхождение ее Великих Мастеров и Покровителей — тоже была очень бедной. В 1762 г. «264 фунта… составляло все ее имущество, обращенное в ценные бумаги… и почти всю ее собственность, поскольку, за исключением двух книг записей, шпаги и, возможно, Библии… у нее не было ни мебели, ни ювелирных изделий, ни помещения»[217]. А когда около 1766 г. некоторые масоны захотели собрать деньги, чтобы купить мебель для Великой Ложи, их инициатива не была поддержана даже официальными лицами их Ложи[218]. В неустанном формировании все новых лож проявлялось намного нечто большее, нежели только пуританское рвение — в особенности если принять во внимание, что предполагалось, что франкмасонство должно воздерживаться от прозелитизма. Как ему удавалось обойти этот Запрет на открытую вербовку?

Одной из интересных вещей в жизни Томаса Данкерли, как мы знаем из его собственных писем и работы Сэдлера, является то, что он весьма неохотно раскрывал свою личную философию, лежавшую в основе его масонской деятельности, хотя его религиозная ориентация очевидна. Данкерли формулирует стандартную масонскую позицию, не оживленную никакой индивидуальностью или субъективностью. Возможно, учреждение лож, участие в них, их реклама и сохранение были для него самоцелью. Более того, в сотнях страниц его писем невозможно найти никакого отзвука живой речи или разговора. Все сухо, формально и правильно. Трудно вообразить, как он привлекал людей к идее сформировать ложу — а он привлекал их в большом количестве. Вклад Данкерли состоял в том, чтобы подчеркнуть повсеместность франкмасонства, его вездесущесть. Это было дополнением к предыдущей тенденции, к сосредоточению на истории. Метод обеспечения масонской экспансии в пространстве — по всему тогда известному миру — был очень прост: в своих письмах и речах, а в особенности в частных беседах, масоны постоянно упоминали о франкмасонстве и о Великой Ложе как о чем-то чрезвычайно важном, значительном и интересном, игнорируя тот факт, что его важность, влияние и интерес в основном заключались именно в самих этих письмах, речах и беседах (как друг с другом, так и с людьми, находившимися вне лож). Эта могущественная британская традиция общения, привлекательность которой заключается гораздо более в искусстве беседы, чем в ее предмете, стала основным рабочим методом масонской экспансии. Беседа сделалась их основным оружием обращения; повсеместность масонства была в значительной степени само собой осуществившимся пророчеством.

Это не означает, что Данкерли не заботило финансовое положение лож, в особенности находившихся под его прямым или косвенным руководством. Он желал, чтобы их работа была более серьезной или, если использовать религиозную терминологию того периода, больше квиетистской, нежели предестинарианской[219]. Его письма и заметки о своей собственной ложе отражают, иногда сухо, атмосферу, все еще далекую от аскетической. «На собрании 5 января 1769 г. присутствующие Братья единогласно выразили мнение, что лучше развлечь компанию несколькими случайными песнями… чем какой-либо лекцией»[220]. Франкмасонство было для Данкерли естественным состоянием Идеального Человека; высочайшим возможным для человека положением, отражающим высочайшее состояние, когда-либо в истории достигавшееся до времени «лучшего закона» (т. е. христианства) и символизируемое Храмом Царя Соломона. Следовательно, не могло быть никакой проблемы относительно совместимости или несовместимости франкмасонства с христианством, поскольку первое является наукой, относящейся к плану творения, разработанному Богом, которому поклоняется второе. В своей знаменитой Речи (3 августа 1792 г.) он пишет: «Франкмасонство — это спекулятивная наука (если можно использовать этот термин), проистекающая из этой важной практической науки, Геометрии, законы которой соблюдались в творении и все еще проявляются в управлении миром»[221]. Однако эта наука имеет еще одну сторону: Человеку, созданному осознающим общее единство Творения, созданного по единому плану, при помощи символов, дана некая форма уникального только для человека единства: «… орудия оперативного масонства были сделаны символами моральных обязанностей; из природы и толкования этих символов, переданных нам традицией, мы научаемся тому, что их подразумеваемый смысл состоял… в объединении всех хороших людей под знаменами добровольного порядка и добродетели»[222].

Можно ли сказать, что эти «моральные обязанности», «символы» и «традиции» являются, по мнению Данкерли, нехристианскими? Ответ должен быть утвердительным, поскольку для него сама идея спекулятивного масонства — это идея человеческой всеобщности, самой человеческой природы. Поэтому спекулятивное масонство относится к оперативному так же, как универсальное к частному, и подобно тому, как универсальная Естественная Религия к конкретной Христианской Церкви[223]. Как религиозный мыслитель, в равной степени чуждый обеим популярным крайностям своего времени — вере в предопределение и деистическому свободному выбору, вере в спасение «добрыми делами», противопоставленной «спасению только Верой», — он упорно следует «христианско-масонской» картине мира, в основе которой лежит, опять же, идея естественного порядка всех сотворенных вещей, включая естественного человека. «Естественных», т. е. какими они были задуманы изначально, — это понятие нейтрализовало все мыслимые оппозиции и противоречия человеческой жизни, в результате приводя к идее своего рода естественного равенства, представленного Уровнем — одним из центральных символов масонской морали[224]. Это — равенство актеров, играющих на одной сцене. Сравнение с театром здесь очень важно, поскольку оно отсылает к своего рода «релятивизму», царящему надо всеми естественными и тварными вещами. Когда он говорит, «что мы равным образом рождены для того, чтобы играть наши роли в великом театре жизни», и затем добавляет: «искусство и случай разнообразят наши шансы… но беря жизнь в целом… мы обнаружим более равное распределение добра и зла, чем обычно воображают»[225], - он выражает идею, глубоко укоренившуюся у британцев, что важно только качество игры, поскольку изначальный материал у всех одинаковый[226].

Согласно Уильяму Престону, именно благодаря совместным усилиям Данкерли и герцога Бофора Цех снова начал процветать в Лондоне в конце 1760-х гг., а также распространяться в провинциях и за рубежом. В 1768 г. герцог Бофор начал планировать строительство первого постоянного Масонского Зала. Первый камень заложил лорд Пэтр 14 мая 1775 г., а завершено строительство было в мае 1776 г. Таким образом, Великая Ложа Англии перестала быть только событием (или «собранием») и обрела постоянное зафиксированное место в пространстве[227]. Этому примеру вскоре последовали довольно многие Провинциальные Великие Ложи, а немного позднее даже некоторые частные ложи. Однако «самым замечательным событием в течение правления Герцога Бофора был план официального признания Общества посредством Королевской Хартии»[228]. Престон дает достаточно трезвое описание того, какова была судьба этого плана: «В 1771 г. билль [об официальном признании] был внесен в Парламент достопочтенным Чарльзом Диллоном, Заместителем Великого Мастера, но… после второго чтения билля, когда ему противостоял г-н Онслоу, по желанию нескольких братьев, которые ходатайствовали перед Палатой против него, г-н Диллон предложил отложить рассмотрение его sine die, и так план официального признания рухнул»[229]. О том, что этот вопрос представлялся (или вскоре стал представляться) чрезвычайно спорным, можно судить на основании рассказа Лоуренса Дермотта, разительно противоречащего рассказу Престона: «Новые масоны ходатайствовали перед парламентом о даровании им хартии об официальном признании с тем, чтобы им были даны власть и удовольствие наказывать любого франкмасона в Англии, который не платил им квартальные выплаты… Мудрость Парламента отнеслась к их ходатайству со справедливым презрением, и… Достопочтенный Спикер парламента сказал: “Если ходатайство будет удовлетворено, он не сомневается, что вскоре трубочисты тоже подадут прошение о хартии”.

Замечательно, что названное ходатайство было представлено (на День дурака) 1 апреля 1770 г.»[230].

Спустя шесть лет Новые предприняли контрнаступление, и 10 апреля 1770 г. Великой Ложей был принят закон, гласящий: «Лица, собирающиеся в Лондоне и других местах в качестве масонов, называя себя Древними… и о которых говорится, что они находятся под покровительством Герцога Атолла, не должны быть признаваемы или поощряемы…»[231]. Введение новых, намного более строгих правил регистрации, придание регулярного характера Ежеквартальным Коммуникациям и их стандартизация и, наконец, принятие еще одного закона, «что никакое лицо не может быть посвящено в масонство за сумму меньше двух гинеи»[232], завершают процесс стабилизации в масонской организации. Неудивительно, что некоторые масоны испытывали опасения, если не подозрения, в отношении изменений традиционных порядков; возможно, среди них был и сам Престон. Эта — теперь вполне очевидная — фиксация масонства и масонов в пространстве никоим образом не была реформой (и еще менее революцией); то, что произошло в 1770-х, по-видимому, было смещением акцента, произведенным теми, кто стоял наверху; весь процесс был меньше иных событий связан с официальным началом Цеха, не говоря уже о его корнях в 17-м столетии.

Первый действительно внутренний конфликт не заставил себя ждать. Два инцидента, вызвавшие его (или использованные как повод для его развязывания), описаны Престоном таким образом: «…в 1779 г… среди членов Ложи Древности возник плачевный спор по вопросу о поведении некоторых членов на празднике Св. Иоанна… была подана жалоба в Великую Ложу, которая определила, что это было нарушение общих правил, касающихся публичных процессий, возникли различные мнения, некоторые из братьев испытывали глубокое отвращение…»[233]. «Еще одно обстоятельство… после того как Ложа Древности исключила трех своих членов за дурное поведение, вмешалась Великая Ложа и, не проведя подобающего расследования, приказала восстановить их… Тогда стали апеллировать к привилегиям своей Великой Ложи, действующей в соответствии с древнейшей конституцией, в противовес претензиям на неконтролируемый авторитет Великой Ложи, основатели которой в 1717 г. действовали по собственному почину. По ходу того, как продолжалось исследование этого вопроса, изначальная причина спора была совершенно забыта… Затем Ложа Древности… известила о своем разрыве с Великой Ложей… и заявила о своем альянсе с Великой Ложей всей Англии в городе Иорке…»[234]. Это, заключает Престон, произвело раскол (во многом им самим же и устроенный), который продолжался на протяжении 10 лет[235]. Таким был первый конституционный кризис в масонстве, результатом которого явилось основание еще четырех Великих Лож в Англии в 1779 г.[236] Самое интересное, однако, то, что те причины, которые называет Престон, простираются далеко за пределы первоначального конфликта. Признавая, в общем и целом, резолюцию Комитета по Благотворительности Великой Ложи (февраль 1779 г.), «что каждая частная ложа ведет происхождение своего авторитета от Великой Ложи и что никакой руководящий орган, помимо Великой Ложи, не может… отнять эту власть», Престон подчеркивает, что эта резолюция «… не может быть применима к ложе, которая производит свой авторитет от другого источника, задолго до установления Великой Ложи»[237]. Конечно, сам Престон — крепкий орешек, и из его описания конфликта становится ясно, что он разделял понимание масонства как собрания, а не как организации. Он был более Древним, чем сами Древние по своей масонской философии, когда писал: «… В конце прошлого и начале нашего столетия братство… имело власть собираться в качестве масонов по собственному усмотрению… на братстве не лежало никаких ограничений [со стороны Великой Ложи]… Древние предписания были единственным стандартом, регулировавшим поведение… и власть Великого Мастера никогда не простиралась за пределы общего собрания[238]». Здесь Престон далеко превзошел Древних, делая такой акцент на децентрализации масонства. Более того, он был единственным человеком в то время, который осмелился — хотя прямо и не отрицая значения андерсоновских Конституций — провозгласить Древние Предписания Рабочих Оперативных Масонов (конечно, не называя их) единственными авторитетными текстами для английского масонства.

Различие в философии — вот о чем здесь шла речь, хотя сами масоны никогда не стали бы употреблять этого слова для описания своих расхождений. Философия Престона может быть сведена к одной элементарной идее: полная отделенность, совмещенная с абсолютным космополитизмом; или, более специфически, иерархическая структура всего человечества, где франкмасонство выступает в виде такого уровня, что каждый, принадлежащий к нему, автоматически теряет любые другие характеристики, обусловленные его собственным историческим (этническим, культурным и т. д.) прохождением. Именно различия по вопросу о том, каким образом следует осознавать свое собственное положение как масона, лежали в основу практически всех масонских междоусобных ссор и споров. Вероятно, эта философия (обычно под видом «морали») нигде не обсуждалась во второй половине 18-го столетия так часто и многосторонне, как в Ложе Древности. Как сформулировал д-р Додд (если эти слова не приписаны ему Дж. Оливером): «…это организация, члены которой отделились от всего остального мира [первый момент] обязательствами, обычаями и законами особого [т. е. масонского] рода, однако сохраняют независимость характера [второй момент] благодаря совершенной свободе мысли и действий…»[239]. И затем он добавляет, что, «хотя масонская мораль лучше сочетается с духом христианства, чем какой-либо другой религии, она, на самом деле, не является исключительно иудейской или христианской, но космополитической…»[240]. Именно эта независимость характера, или индивидуальная свобода, составляет здесь основу масонского космополитизма, но — и на этом должен быть сделан особый акцент — для того, чтобы практиковать его в ложе, масон должен в идеале полностью отказаться от личной истории, а история масонства должна стать его историей. Похоже, что Ложа Древности применяла принцип независимости характера прежде всего к собственной Ложе, а не к членам как индивидуумам[241].

Если Новые желали независимых «исторических» свидетельств, то Ложа Древности желала всего лишь независимости от Великой Ложи — независимости, которая была бы гарантирована ее собственными историческими привилегиями. Похоже, что эта Ложа была столь же свободомыслящей и «интеллектуальной», как Ложа № 4 — аристократической, и именно поэтому, вероятно, уже в 1760-х мы видим, как ее члены обсуждают богословские, этические, и даже еврейский, вопросы, хотя и исключительно в масонском контексте[242]. Временный раскол был последним внутренним конфликтом в масонстве в 18-м столетии. В 1790 г., к великой радости Престона, Ложа Древности была принята обратно в лоно Великой Ложи, и гармония в Лондонском Братстве была восстановлена[243]. Великая Ложа всей Англии в Йорке полностью прекратила свое существование около 1792 г., а так называемая «пятая Великая Ложа» тремя или четырьмя годами ранее. Одно за другим уходили и масонские светила: д-р Додд был повешен за подделку документов в 1777-м, д-р Мэннингэм умер в 1789-м, Дермотт — в 1791-м и, наконец, Данкерли — в 1795 г.[244] Престон пережил их всех как верный летописец Цеха, оставаясь свидетелем и описателем его злоключений и триумфов, как и своей собственной масонской безупречности, пока, наконец, в 1818 г. не умер и он.

Вторая половина 18-го столетия стала свидетелем возникновения и развития в масонстве проблем совершенно иной природы и иного характера; причем некоторые из них были связаны с главной неопределенностью в масонстве: как проявлять космополитизм и абсолютную масонскую свободу его членов в ситуациях, внешних по отношению к самому масонству? Война за независимость американских колоний была первым событием такого рода. Нет никаких свидетельств того, что это событие (которое, некоторым образом, было войной значительной части тогдашнего западного мира против Англии) всерьез повлияло на узы дружбы между британскими масонами и их американскими собратьями. По крайней мере 20 человек из подписавших Декларацию 1776 г., включая Джорджа Вашингтона, были франкмасонами; большинство из них принадлежали к Великим Ложам, ранее учрежденным — в качестве провинциальных — Великой Ложей Англии. По-видимому, довольно многие из выдающихся американских масонов того времени отождествляли идеалы американской революции с моральными принципами франкмасонства[245]. Однако намного более важным является тот факт, что английские масоны 1770-х и 1780-х гг. прекрасно справились с задачей отделить Американскую революцию от американского масонства[246].

Участие французских масонов в Великой французской революции конца 18-го века поставило перед английским масонством намного более серьезную проблему — в особенности если учесть тот факт, что 24 ноября 1790 г. Великим Мастером был избран принц Уэльский. В результате английское франкмасонство как организация приобрело самый высокий статус, чем когда-либо прежде, статус «аномальной эксклюзивности», которым пользуется до сего дня. Однако многочисленные нападки на французское масонство за его якобы активное участие в революции (на самом деле сильно преувеличенное) не могли (и не оставили) в стороне и английское масонство. Следующий фрагмент из Престона очень ярко иллюстрирует, насколько он был встревожен возможными последствиями увязывания английского масонства с Французской революцией: «Поскольку французская революция, которая по своему масштабу и силе воздействия является важнейшим событием, произошедшим со времени религиозных революций в Европе в начале 16-го столетия, к сожалению, стала причиной… многих печальных расхождений… стало необходимо противостоять поступкам тех заблуждавшихся индивидуумов, которые пытались посеять семена анархии и отравить умы людей»[247]. Далее объясняется следующее: «заблуждавшиеся индивидуумы», вовлеченные в «печальные расхождения», о которых здесь идет речь, — это, без сомнения, не французы, а англичане; и, вероятно, некоторые из них — английские масоны. Однако речь здесь не идет о безоговорочном осуждении революции как таковой. Перед нами скорее попытка установить своего рода историческое равновесие. Престон хотел показать либеральное лицо масонства — и сыграть, в своей собственной истории, роль просвещенного и непредвзятого летописца. Но и не более того. Как и Данкерли, Престон, при всей своей масонской строгости и пуризме, верил в «загадку масонства» и особую миссию Цеха в наступающую эпоху. Именно поэтому он не хотел, чтобы масонство всерьез взялось за разрешение каких-либо проблем, которые могли угрожать его официальной позиции и репутации. Престон был вообще против сколь-нибудь определенного соотнесения масонства с важными событиями своего времени. Английскому масону нельзя было просто так отвергнуть Французскую революцию из-за собственного (неразумного) патриотизма, или даже из-за отвращения к безумствам этой революции. Вместо этого масон должен был оставаться в стороне от эпицентра политической бури, вызванной ею, так чтобы его позиция могла рассматриваться как позиция, так сказать, «лояльного наблюдателя». Престон и был типичным лояльным наблюдателем истории, сам принадлежа к тому тонкому слою в английском масонстве, который оказался между немыслящим дном и беспечным верхом. Иными словами, он принадлежал к слою, представлявшему масонское самосознание[248].

Когда в июле 1799 г. в Англии был принят «Акт о незаконных обществах», в его части, посвященной масонству, уточнялось, что деятельность масонов «в значительной степени направлена на благотворительные цели…»[249]. Позже, в 1799 г., упоминание о франкмасонстве было полностью изъято из этого парламентского акта.