Помоги проекту - поделись книгой:
Я шел за ним и думал: вот сейчас ему вкатят только одну нашу жестянку — самодельную пулю — свинец, налитый в жестяную оболочку. О, я знал, что одной этой жестянки для любого силача хватит.
— Сразу ли умрет этот офицер, или придется добивать штыком? — подумал я. И мне не по себе было тяжко думать об этом. Чувство жалости к этому офицеру и желание спасти его, лишь потому, что он так монотонно плакал, снова проснулось во мне, но я не знал как. Повторяю: я не мог отпустить офицера, как бы не отпустил его любой партизан.
Вдруг офицер замолк и, обернувшись ко мне, сказал:
— Я же не воюю, я же доктор.
— Чего же молчишь? — заревел я и в этот миг вспомнил, что синие просветы на погонах означают доктора.
Я зачем-то выдернул из кармана его фотографию и, точно окончательно убедившись, что он действительно доктор, схватил его за рукав, быстро толкнул вперед и заговорил:
— Что ж ты молчал-то? Вот чудак! Вот чудак!
И так до самого отряда вел его и все время бестолково твердил:
— Вот чудак… Вот чудак…
Мы вышли на поляну и наткнулись на группу партизан, которая возилась у туши убитой лошади, разрезая ее на части в котел. Все были довольны свежим мясом.
Сутулый Тимша, тот, что предложил пробраться в тыл за доктором, поддерживал штыком, насаженным на берданку, ногу лошадиной туши.
Он оглянулся на нас. Я только было хотел крикнуть: «Наконец-то мы с доктором», как он в два огромных прыжка очутился около нас и с криком: «у, золотопогонная сволочь», — всадил доктору штык в грудь по самый хомутик. Я услышал жуткий хруст костей и онемел. Но через мгновение, опомнившись, я прыгнул на парня и вцепился ему зубами в щеку. Он ударил меня прикладом в живот и я лишился чувств.
После мне рассказывали, что я грыз мох, сдернул повязку с ноги и ногтями стал раздирать подсыхающую рану.
Опомнившись, я достал из кармана фотографическую карточку и долго смотрел на убитого доктора. Я помню, что очень долго не мог разобрать надписи на паспарту. Но у меня Было чувство необходимости во что бы то ни стало прочесть надпись. Эти минуты бестолкового глядения на фотографию доктора мне на всю жизнь врезались в память, несмотря на то, что я был тогда в полубредовом состоянии от раны.
— Врешь, — вдруг перебил меня чернобородый.
— Я вру? — стонущим голосом спросил я и, отвернувшись от него, продолжал — Вот сейчас, Зинаида Васильевна, я вам рассказываю, но достаточно мне закрыть глаза, как все до малейшей подробности встает передо мной…
— Вот, — повторил я и, повернувшись к ней лицом, закрыл глаза. — Вот тут, — указал я рукой на окно вагона, — партизаны кромсают тушу, а тут, головой к лиловому камню, — убитый доктор. А я сижу рядом, царапаю окровянившимися ногтями рану на ноге и гляжу на фотографию и никак не могу прочесть надписи на паспарту. Словно ее закрыли от меня зеленой густой кисеей. Но мне необходимо прочесть: я предчувствовал, что когда я прочту, мне будет очень легко.
— Понимаете, Зинаида Васильевна, — воскликнул я — состоянье какой-то кошмарной дремоты. Я сейчас даже слышу тепло-сладкий запах туши. С огромным усилием, наконец, я прочел и снова лишился памяти.
— Врете, — уже мягче заметил чернобородый. Он торжествующе засмеялся, вызвав улыбку у спутника и у Зинаиды Васильевны. Я почувствовал, что и она не верит мне.
— Я вру? Я вам докажу сейчас — угрожающе произнес я и достал бумажник. — Вот полюбуйтесь! — воскликнул я, подавая фотографию убитого, с которой я никогда не расставался, как с жуткой памятью прошлого.
Лишь на одно мгновенье глянула Зинаида Васильевна на карточку и стремительно вскочила. Мне показалось, что пружины порвались под ней и подбросили ее вверх.
Я инстинктивно сжался в комок и заслонил себя ее ребенком. Взглянув на мать, тот испуганно закричал. В этот миг мне показалось, что в купэ никого нет, кроме ее ребенка, которым я заслонился.
Она рванулась ко мне, выдернула от меня ребенка и, протянув тонкую, как белая змея руку, бездушно зашипела:
— Карточку… Карточку…
Потом она стиснула ребенка и истерично завопила:
— Детка!.. Деточка мой!.. Па-па!.. Папочка!.. Гриша!.. Гриша!..
Я опомнился, бес мысленно замигал чернобородому, умоляя помочь.
— Зинаида Васильевна… Зинаида… я пошутил… Зина… понимаете, я выдумал все… все…
Он понял мои знаки, стал громко смеяться и уговаривать Зинаиду Васильевну.
— Он врет, я же говорил, он врет— скрыто торжествуя, доказывал он, а мне повелительно бросил вполголоса:
— Уходите вы отсюда.
Я покорно вышел. А он успокаивал ее, уверяя, что это все выдумка этих, «с позволенья сказать, прол-л-летар-ских героев».
В вагоне поднялась суета. Пассажиры приходили в наше купэ и, выходя оттуда, смотрели на меня, как на убийцу: со страхом и презрительным любопытством.
После остановки я вышел в уборную. Там я тщательно запер за собой дверь и долго смотрел в пазы: не подглядывают ли за мной.
Потом я заслонил спиной дверь, снова достал карточку доктора, убитого сутулым Тимшей. Я изорвал ее на малюсенькие клочки и бросил в урну.
Потом снова вернулся в купэ и сказал, притворяясь веселым:
— Я пошутил Зинаида Васильевна. Разве бы я стал рассказывать такую правду про вашего мужа?
Она ничего не ответила. Взгляд ее был полон ненависти и страха.
Чернобородый на глазах у меня поцеловал ее ребенка и с оскорбительным презрением оглядел меня.
В ОФИРЕ ЦАРЯ СОЛОМОНА
Южный Крест плавно качался перед глазами Гарленда. Теплый влажный воздух ровной струей несся в тьму ночи. В глухом шуме вспененных вод чудились вздохи и стенанья.
На носу, под фонарем, шкипер Норлинг сонно дымил трубкой и методично сплевывал за борт. Два матроса, вглядываясь в воду, тихо переругивались. Какие-то хриплые выкрики и однообразное бормотание неслись порой из недр кузова. Фонарь раскачивался, выхватывая бесформенные клочья тьмы, и нудно-нудно поскрипывал.
Резкий удар… Что-то вздрогнуло и заскрежетало. Где-то зашипела вода. Южный Крест метнулся в сторону, замелькал скомканный, и тихо поплыл обратно. Свет фонаря бешено запрыгал во тьме и грохнул вместе с самим фонарем, сорвавшимся с реи. В кромешную тьму, словно из чертогов ада, ворвались приглушенные дьявольские вопли. Странно тихим показался голос шкипера. Казалось, он спокойно регистрирует происшедшее.
— Распороли-таки брюхо… Идем ко дну…
Следующая фраза была значительно громче и витиеватее. Мимо Гарленда пронеслась широкоплечая коренастая фигура.
— Скорее, дохлое отребье!.. Спускай вельбот… А не то — прямо в чрево акулам… Скорее, дьяволы!..
Судно дрожало мелкой дрожью. Кроваво-дымным светом запылал факел. На черном ускользающем фоне, в струящихся огненных отблесках, замелькали туманные пляшущие тени. Люди работали с лихорадочной поспешностью, безмолвные, словно онемевшие перед ужасом надвигающейся смерти. Скрипа блоков не было слышно. Не было слышно и всплеска юркнувшей Вниз лодки.
— Ружья, компас, аптечку… главное — хину… Скорее!., скорее, чорт! — торопил шкипер.
Одна, другая, третья… четвертая… Шесть теней мелькнули за бортом одна за одной. Рванулся красный свет факела и вдруг запылал внизу, над водой. Это седьмой и последний сошел в вельбот. В черных лоснящихся волнах разливались кровавые лужи огненных бликов. Заколыхались ребра ощетинившихся весел.
— Ра-зом, ра-зом… Ишь как воют… Черные дьяволы!..
Красное зарево факела, раздвоенное, заскользило во мраке. А покинутое погибающее судно вздрагивало, кивая во тьме грот-мачтой, и приглушенно выло десятками осатанелых глоток.
Черное и величественное небо тропиков безмолвно и загадочно перемигивалось с сияющими песчинками— звездами.
Дрожащей рукой поднес он таблетку хинина ко рту и торопливо проглотил ее. Его тело трясла зыбкая дрожь. Стволы деревьев двоились и плавно раскачивались. Бахрома лиан оживала и словно извивалась зелеными змеями. Ему казалось, что тело Норлинга раскачивается, как у пьяного. Что-то сверлило мозг и туманило глаза.
— Меня не на шутку прохватило… Чистейшая лихорадка!.. — пробормотал Гарленд с горькой усмешкой.
Норлинг повернул к нему хмурое, истощенное лицо. Жесткая судорога подернула ему уголок рта.
— Этого еще не доставало… Вам бы, чорт возьми, шляться в компании дэнди на Пикадилли или Ридженд! И занесла же вас нелегкая на Соломоновы острова!..
С того дня, как они остались вдвоем, Норлинг говорил с ним презрительным тоном, с желчною грубостью. Разъяренный лишениями и крайне безотрадными перспективами, он дал полную волю своей жестокой и циничной натуре. Его грубые, почти животные выходки и беспрерывная ругань вызывали в Гарленде острую боль и негодование. Но Норлинг несравненно лучше его был приспособлен к условиям нового существования, без которых — Гарленд был уверен — грозила неминуемая смерть, и Гарленд терпеливо саосил оскорбления, отгоняя упорно преследовавшую его мысль о побеге. Однако молчание и робкий голос Гарленда еще более ожесточали старого шкипера, и Норлинг все чаще, без всякого повода, изливал на нем поток своего сквернословия.
В сумраке чащи над ними безмолвно проносились белоснежные какаду и райские птицы. Ящерицы и змеи, как комки зеленоватой тьмы, сновали под ногами. Ветви колоссальных смоковниц и манговых деревьев, опутанные лианами, сливались в одну, казалось, совершенно непролазную чащу. Но Норлинг отыскивал ускользающую кабанью тропу, и снова они плелись, иногда ползли в своем узком коридоре, тяжело дыша и обливаясь потом.
Восемь суток прошло с того дня, когда выброшенные на болотистый берег они разделились на две партии. Пятеро — штурман О-Велли, боцман Грент и матросы Говард, Фарис и Менсфильд — пошли вдоль побережья, а Гарленд и Норлинг, шкипер шхуны «Тереза», вербовавшей черных рабочих, направились вглубь острова. Поводом к этому послужил спор между Норлингом и Патриком О-Вэлли. Норлинг упорно уверял, что катастрофа занесла их на западное побережье Улавы. Он утверждал, что, перерезав напрямик остров, они скорее доберутся до фактории, находящейся на восточном побережьи. Рыжий ирландец О-Вэлли упрямо твердил, что, потерпев кораблекрушение, они высадились на южной оконечности Сан-Кристобаля. Он клялся, что во время плавания на «Плимутской Красавице» был в этих местах, и считал безумием углубляться в джунгли. В результате горячих и шумных дебатов, две группы, разделив припасы и бросив вельбот на произвол судьбы, зашагали по разным путям. Почему Гарленд пошел вместе с Норлингом, — он и сам толком не знал, — вероятно потому, что ему показалось неудобным оставить шкипера одного.
Гарленд безнадежно усмехнулся. Разве не одна судьба их ждет? Вчера, после того, как Норлинг признал направление окончательно потерянным, кружа по лесу, они наткнулись на следы каннибальского пиршества. Подле костра с обгорелыми костями они нашли в кустах кисть руки Говарда. Да, это была рука одного из тех пяти. Норлинг хорошо знал его татуировку.
Гарленд вздрогнул, вспомнив злой, безнадежный смех шкипера. Указывая на обглоданные кости своей команды, он с наглой откровенностью пророчил такую же судьбу себе и своему спутнику. Гарленд с жутью почувствовал страшный голос правды в его словах. К тяжелым страданиям тела присоединилось еще безысходное уныние. Таинственный язык Звуков стал ему вдруг понятен. Эти шорохи, эти шуршащие вверху листья, Эти странные заунывные выкрики, — что иное могут означать они, как не упорную осаду, невидимую коварную травлю?! Вот и сейчас сзади слышны какие-то подозрительные шорохи. Этот шелест смолкает только тогда, когда они останавливаются.
— Чорт возьми, куда вы годитесь! — хрипло заговорил Норлинг. — А ведь вы, отец Симон, собирались жить в этих краях… проповедывать дикарям о боге белых… Да, безгрешные… Знаем мы вас!.. Вы мечтали дурачить наивных агнцев, потягивать коктэйль и наслаждаться вечный покоем… Ха-ха-ха… сотню пуль вам в сердце!.. Ха-ха-ха!..
Он часто напоминал Гарленду о его сане пастора и о том, что Гарленд ехал в одну из факторий острова Изабеллы в качестве миссионера среди туземцев.
Гарленд промолчал. Он отлично знал, что одно его слово вызовет целую бурю. Ругательства и злословия шкипера польются на него нескончаемым потоком.
— …Я не стану возиться с вами, — Злобно ворчал Норлинг. — Я не нянька желторотым младенцам… Ах!.. Разболелись нежные ножки, ваше преподобие?.. Не можете итти?.. — Голос ею стал нарочито ласковым. — Оставайтесь, где вам заблагорассудится, и ждите, пока лесные дьяволы не снесут вам благороднейший череп…
Голова его юркнула в узкую прореху в зеленой стене. И вдруг резкий, смертельный крик скомкал душную, теплую тишину. Гибкие ветви со свистом захлестнули воздух, и обезглавленное тело Норлинга забилось у ног Гарленда. Лезвие томагавка, алея кровью, выпрыгнуло из зеленой гущи. Вслед за ним мелькнула копна волос, облепленных красной глиной. Темная фигура, похожая на обезьяну, выросла вдруг в двух шагах от Гарленда. Он выстрелил в упор. Еще и еще… Закричал дико и бросился в рвущие, терзающие объятия джунглей.
Как-будто разорвалась искристо-черная мантия неба и на мгновение раскрыла чужой, лучезарный, сияющий мир.
Над жутким мраком распростертых внизу джунглей сиял невиданными лучами чудесный призрак. Между чудовищно-хаотичными изломами базальтовых скал струились и погасали отблески яркого пламени. Неописуемая гармония лучей пьянила взор почти неземною новизною. В ласковых бархатных переливах, казалось, струились безудержный восторг, безумие страсти, чарующая музыка сфер. Беззвучное сияние жило почти чудовищной жизнью звуков, картин и красок.
В черном небе сгустился мрак, мигая золотыми огоньками своих блесток. Невидимое сияние вспыхивало, дрожало, струилось, играло спокойно-умиротворенно тихой гармонией лучей и вдруг, обезумев, волновалось, давило и уничтожало бешенством резких, мучительно-ярких огненных срывов.
У края почти отвесной базальтовой стены, между узлами обнаженных корней, жалась маленькая фигурка. Забыв тяжелые страдания, Гарленд любовался загадочною игрою стихии. На минуту зыбкая дрожь, лихорадка, головокружение и невыносимый зуд Соломоновых язв покинули его. В отуманенном мозгу вспыхнуло просветление. Это ласкающее мгновениями, — мгновениями терзающее, словно испепеляющее каждый атом материи сияние как будто очистило его бренную оболочку or уз страдания. Забыв о преследователях — кровожадных охотниках за черепами, — он любовался странным явлением. Он весь проникался этим чудом пылающих красок, словно растворялся в этой грандиозной игре световых эффектов.
Этот новый мир открылся перед ним в тот момент, когда уже истерзанное, обессиленное тело, казалось, ничего не могло почувствовать.
Он помнит нескончаемую погоню, протяжные крики, тонкое жужжание стрел… Густые заросли, мягкие, влажные, ласкающие, жгучие, терзающие… Бесконечные колонны стволов, стрельчатые ветви пальм, сети лиан. Он бежал, падал, продирался в сплошной гуще зелени. Разрывал сплетения ветвей голыми руками… Шумело в голове, звенело в ушах, и глухой рокот смятенной крови и чувств давил, подстегивал, гнал без конца, без остановки, без отдыха — вперед.
Громадная палица, усаженная кремневыми шипами, со свистом прорезала воздух у его уха. Острый сагай запел жалобно и бешено забился, вонзившись в пальмовый ствол. И звенели, звенели… и порхали, порхали без конца стрелы. Сколько раз он останавливался и стрелял — не сохранила память. Странно, но выстрелы его, произведенные наспех, все же разили с удивительной меткостью. Он помнит исполосованную рубцами фигуру, свалившуюся у громаднейшего баньяна; помнит лохматого полузверя, вдруг жалобно завывшего, вися в воздухе и размахивая руками в густых ветвях так, как утопающий машет в воде. Раз даже он захохотал торжествующе, — в этом хохоте он узнал своих диких преследователей, — когда увидел, как на грязной груди коричневые пятна узоров вдруг потекли кроваво-красными струями.
Он бежал даже тогда, когда все стихло сзади; бежал долго, приученный не доверять ложной тишине. Он уже ничего не чувствовал и не замечал. Где-то под темной оболочкой бесчувствия бился инстинкт, и только один он руководил теперь каждым его движением.
В лохматой, изодранной, окровавленной фигуре, с безумно выпученными глазами, немыслимо было узнать того, кто еще недавно, с широкими идеями в душе и довольством в теле, важно восседал в единственном шезлонге шхуны «Тереза».
И вдруг голос далеких предков, голос старого, как мир, инстинкта, живущего в крови, заставил его остановиться. Он стоял на краю базальтовой стены, у края пропасти. Рука его без дрожи сжимала гибкий качающийся ствол в то время, когда ноги уже скользили по гладкому искрящемуся камню.
Ночь настороженно вслушивалась в шорохи тьмы. На громадной глубине внизу чернели в первозданном хаосе водруженные временем глыбы скал Белые клочья между обломками вторгались в мозг смутным нам» ком о клокочущей, рвущей камень в бессильной злобе яростной реке. Серые тени, разбросанные вдоль скал, казались отсюда жалким кустарником. Это были рощи колоссальных баньянов. А дальше — беспредельная, неохватная полоса черноты. Это джунгля, — суровая, мрачная джунгля, окутанная ядовитым миазмом лихорадки, — джунгля, жутко и злобно замершая в сонных объятиях мрака.
Гарленд слегка приоткрыл воспаленные глаза. Тихий крик — не то стон, не то клич радости — вырвался из его груди. Неведомое сияние коснулось его глаз. Снопы лучей опутали его, закружили, вырвали из дьявольского кольца зарослей и вознесли в бесплотный мир играющих красок, света и теней.
Что это было? Действительность? Бред? Безумие?
Нет, это не было безумие! Это могло быть и бредом. Нет… нет… Это была действительность, непонятная и чарующая явь, открывшаяся глазам измученного, полумертвого смертного.
Поделиться книгой: