Помоги проекту - поделись книгой:
МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ
№ 7 1929
ГЛ. КОНТОРА И РЕДАКЦИЯ ЛЕНИHГРАД, СТРЕМЯННАЯ 8
ИЗДАТЕЛЬСТВО «П. П. СОЙКИН»
Ленинградский Областлит № 38596.
Зак. № 7618.
2-я тип. Транспечати НКПС — Ул. Правды, 15.
Тир. 30.000 экз. 4 л.
СОДЕРЖАНИЕ
ОКОНЧАНИЕ КОНКУРСА «ЗА РАБОТОЙ». — Присуждение премий..
«В ЧУЖОМ ВАГОНЕ» — рассказ
«В ОФИРЕ ЦАРЯ СОЛОМОНА», — рассказ
«КАК ПОДЬЯЧИЙ НА ПУЗЫРЕ ЛЕТАЛ», — рассказ
«ЖИВОЙ МЕТАЛЛ», — научно-фантастический роман
«ЗА РАБОТОЙ»:
«БОЛОТНАЯ ЧЕРТОВКА», — премированный рассказ
Систематический Литературный Конкурс
«Мира Приключений» 1929 г.
ОКОНЧАНИЕ КОНКУРСА № 1. Отчет о конкурсе В. Б. и решение рассказа — задачи «Записки неизвестного»
«ЛОДИК», — литературная задача № 7
«НА ДАЛЕКИХ ОКРАИНАХ»:
«ИЗРАЗЕЦ ТИМУРА», — рассказ
«ТАЛИСМАН», — рассказ
«ОТ ФАНТАЗИИ К НАУКЕ»:
«НОВЫЕ КИНО И ТЕАТР», — очерк с иллюстр.
«НЕ ПОДУМАВ, НЕ ОТВЕЧАЙ!
задачи стр, 2 и 3-я обложки.
ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК
стр. 3-я обложки
ШАХМАТНЫЙ ОТДЕЛ
стр. 4-я обложки
Обложка в 7 красок работы художн.
«ЗА РАБОТОЙ»
Объявленный Редакцией «Мира Приключений» в конце прошлого года Литературный Конкурс на лучший рассказ «За работой» имел целью отразить в художественной литературе отдельные моменты строительства Союза Республик, наши культурные достижения и устремления, любовь к труду. Авторам предлагалось написать живые и действенные рассказы на фоне фабричных и заводских производственных процессов, освещая попутно обстановку и быт рабочих, а также дать повествования о важной и интересной, но часто незаметной работе скромных тружеников, заслуживающей, однако, по условиям ее особенного внимания советской общественности.
Насколько тема Конкурса нашего важна, назрела и «висела в воздухе», можно судить по тому, что несколько месяцев спустя литературные ассоциации обратились к своим членам с предложением заняться разработкой аналогичных тем и некоторые писатели уже выехали на места для изучения материалов. Но нельзя скрывать от себя, что задание нашего Конкурса было и очень трудное, ибо требовало от автора, помимо чисто социального охвата сюжета, непосредственной наблюдательности, близкого знакомства с бытом, в известной мере технических познаний и, конечно, литературного дарования, необходимого, чтобы живая и яркая правда жизни претворилась в художественные образы и запечатлелась в незабываемых картинах.
С другой стороны, круг участников нашего Конкурса был сужен условием, что в нем могут выступать авторами только подписчики журнала. Это ограничение, вполне соответствующее нашему основному принципу — преимущественной работы для своих постоянных читателей и для вовлечения их в круг общественно-литературных интересов, — в связи с серьезностью задания неминуемо должно было отразиться на количественном и качественном результатах этого специального Конкурса.
Всесоюзный Литературный Конкурс «Мира Приключений» 1927 года, объявленный без ограничения темы и круга участников, собрал почти 900 рукописей и из них дал несколько поистине прекрасных произведений. Этот же конкурс привлек 129 рассказов. Цифра — относительно большая, если принять во внимание условия Конкурса, и наглядно свидетельствующая, что среди читателей журнала велик интерес и к литературе, и к общественной работе.
Жюри под председательством ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ПРЕЗИДИУМА РЕДАКЦИОННОЙ КОЛЛЕГИИ АКАДЕМИКА С. Ф. ПЛАТОНОВА и в составе: АКАДЕМИКА Е. В. ТАРЛЕ, специалистов — ПРОФЕССОРА ДОКТОРА С. В. ГОЛЬДБЕРГА, ИНЖЕНЕРА В. Д. НИКОЛЬСКОГО, ИНЖЕНЕР-ТЕХНОЛОГА М. Ф. ФОГЕЛЯ, — и В. А. БОНДИ и от Издательства — П. П. СОЙКИНА, предстояла большая и сложная задача, так как премируемые рассказы должны были отвечать и строгим литературным требованиям, предъявленным Конкурсом, и всей совокупности его особых специфических условий, с выдвинутым на первое место общественным моментом.
Большинство присланных рукописей вовсе не удовлетворяло той или другой части заданий. Иные повествования давали рабочий быт в исторической перспективе, забывая современность и сосредоточивая внимание на прошлом; иные — сухо и деловито, совершенно вне беллетристических форм, описали отдельные производства; другие авторы сочли достаточным назвать героя рассказа «рабочим», оторвав его от фона и обстановки; у некоторых, наоборот, весь интерес обращен на этот фон и быт, зато беллетристическая фабула почти отсутствует; у нескольких — красивые даже лирические картинки со слабым развитием сюжета и т. д.
В результате совещания, состоявшегося 12 июля 1929 г., Жюри Конкурса постановляет:
I. Ни один из присланных рассказов не признать достойным первой премии.
II. Не уменьшать, однако, общей суммы, ассигнованной Издательством на Конкурс.
III. Выдать четыре следующие премии:
2-ю ПРЕМИЮ в 200 РУБ. Б. В. БАЖАНОВУ (Тверь) за рассказ «ДИРЕКТОРША», тепло рисующий работницу выдвиженку, стоящую во главе большого производства. Жюри поощряет здесь благодарную социальную тему, но принимает в соображение и недостаточно широкий общественный охват сюжета автором, и литературную суховатость изложения.
3-ю ПРЕМИЮ В 150 РУБ. А. Ф. СОЙМОНОВОЙ (Ленинград) за рассказ «БОЛОТНАЯ ЧЕРТОВКА», правдиво и просто, но не вполне художественно повествующий о тяжелых первых шагах в захолустьи Полесья идеологически настроенной молодой девушки-врача.
4-ю ПРЕМИЮ В 150 РУБ. ОЛЕГУ А. КРАМАРЕНКО (Харьков) за рассказ «ДВЕ СИЛЫ», менее значительный по сюжету.
5- ю ПРЕМИЮ В 100 РУБ. Б. В. БОЛОГОВУ (Москва) за рассказ «ХОДЫЛЬ» чисто бытового характера с некоторым налетом искусственности в языке и ситуациях.
IV. Перечисленные четыре рассказа напечатать в ближайших номерах «Мира Приключений».
V. Кроме того, из присланных на этот Конкурс произведений признать заслуживающими упоминания следующие, печатаемые в алфавитном порядке фамилий авторов:
«За работой» — Л. И. Александровская (Москва). — «За работой» — М. Н. Андропова (Ст-ца Тверская). — «Ученье и труд» — Е. А. Бабенко (г. Бобров). — «День за днем» И. С. Благин (Хабаровск). — «Шелест таежный» — И. С. Благий (Хабаровск). — «На пловучих льдинах» — Г. Дауров (ст. Лулун, Томской). — «За работой» — М. М. Карт (ст. Апшеронская). — «За работой». — Т. И. Клушина (Петрокаменск). — «За работой». — А. Мортенсен (ст. Коломак). — «Картина у берегов Камчатки». — Г. Металлист (Благовещенск н/Амуре). — «Рассказ старого шахтера». — Б. Н. Михневич (Енакиево). — «Ревность». — И. С. Молодцов (ст. Каневская). — «За работой». — Е. И. Наливайко (Киев) — «За перегородкой» — А. Пильчевский (Киев). — «За работой». — А. Плаксин (Москва). — «Невидимка». — Н. К. Розеншильд (Майкоп). — «Тормаз Хрущова». — М. Степанов (Москва). — «За работой». — Вероника Никольская (Козел). — «За работой». — В. М. Тюлягин (Дубровка). — «Безвестные чародеи». — А. Чернявский. — «Вагон № 58445». — Е. П. Шведер (Днепропетровск).
г. Ленинград.
12 июля 1929 года.
В ЧУЖОМ ВАГОНЕ
Я очень гордился тем, что поеду в купэ первого класса. При посадке я долго стоял на подножке оранжевого вагона, стараясь привлечь на себя внимание пассажиров из класса «Максим Гор кий». Все суетились и все, как я был уверен, смотрели на меня, как на нечто недосягаемое. По моему, у них даже не хватало смелости завидовать мне.
К нам подбежал какой-то мужичок с огромным полотном продольной пилы, свернутым в кольцо.
— Этот — мягкий вагон! — самоуверенно и очень громко ошпарил я его. Он виновато попятился и пошел дальше.
Поезд тронулся. Я с подчеркнутой развязностью шатался по узкому и теплому корридорчику, желая этим убедить пассажиров, что я с детства езжу исключительно в мягких вагонах.
В соседнем купэ я увидел чернобородого пассажира, очень плотного. Он приковывал цепью к полке чемодан из крокодиловой кожи и убеждал своего спутника, что доллар стоит два рубля и три копейки, а не ровно два.
— Это было вчера, — говорил он.
Как раз ко мне подошел проводник и неожиданно спросил:
— Ну, как, в мягком-то?
Видимо он догадался, что я впервые в жизни еду в мягком. Я почувствовал, что краснею, становлюсь маленьким, и все же стал доказывать, что «мне уже не привыкать». Он терпеливо выслушал меня, улыбнулся и дружелюбно сказал:
— Ну, ступай в свое купэ.
Мне было обидно, что он назвал меня на «ты», но я поспешил скрыться: мне показалось, что из каждого купэ высунулись головы пассажиров и подслушали мое лживое оправдание.
На следующей остановке в мое купэ села женщина с большими, как у рыбы, и тоскующими глазами. С ней был ребенок. Черный, с такими же как у матери глазами, он оказался очень болтливым, хотя выговаривал всего два слова: «ись» и «папа». «Ись» означало кошку, которую они везли с собой в Сибирь.
Женщина была молчалива и часто улыбалась грустной улыбкой, заставлявшей относиться к ней серьезно и нежно. Когда она улыбалась, на подбородке у ней образовывалась едва заметная впадина, а кожа на лице очень бледнела. И сама она в это мгновение походила на умирающую.
На ней было каракулевое пальто вопиющей ветхости и потерявшее блеск. Заплаты из обыкновенной мерлушки паленого цвета вчастую сидели на нем. Все же оно необычайно шло к ее законченной фигуре, а мерлушковые заплаты казались украшениями…
Я мгновенно забыл обиду, помог ей раздеться и тут же ушел надеть воротник и галстук, которые купил специально для по ездки. Помню: я очень долго причесывал доселе взъерошенные волосы.
Вернувшись в купэ, я увидел, что чернобородый пассажир и его спутник сидят на моем месте и бесцеремонно расспрашивают ее. Они называли ее Зинаида Васильевна. Ехала она в Иркутск, розыскивать своего мужа, военного доктора. В Иркутске у них былевой дом, который она покинула перед самой революцией, уехав на юг лечиться. Колчаковщина помешала ей вернуться тогда же. О муже она очень долго писала знакомым, но никто ей не ответил. Видимо, их там не оказалось после переворота. И только одна знакомая купчиха, очень сочувствуя ей, написала, что муж ее будто «продался большевикам» Все же Зинаида Васильевна была уверена, что найдет мужа.
В вагоне, как в тюрьме, люди приобретают одну общую черту: они рады болтать любую чепуху. Обычно говорит каждый о себе и, пользуясь тем, что не знают друг друга, очень много лгут.
Так было и тут. Вскоре чернобородый начал рассказывать, как он много ездит, много заработывает на черной бирже, а мне хотелось нагрубить ему и обозвать «паразитом». Но, наперекор своему желанию, я очень вежливо осведомлялся у него о ценах иностранной валюты, желая обратить на себя внимание женщины. Чернобородый старался не заметить моего вопроса и украдкой любовался на красивую Зинаиду Васильевну. Я уже знал, что ему, как и мне, нравится ее мертвенная бледность, когда она улыбалась, и ямка на подбородке. Ребенок ему мешал, но он старался завладеть им и приласкать. Все внимание Зинаиды Васильевны было на чернобородом. А я ревновал и ее, и ребенка.
Внезапная мысль озарила меня. Я достал пару конфект и поманил мальчика. Он перелез ко мне и внимание матери последовало за ним. Я воодушевился и, желая блеснуть, стал рассказывать одно за другим необычайные события из борьбы партизан с колчаковцами.
Оживленье мое и красноречие росло с каждым новым рассказом. Быль и небылицы плел я им, и всюду я был героем. Все слушали меня, потому что у меня был ребенок и что Зинаида Васильевна слушает и восторгается мною. А я чувствовал, как это бесит чернобородого.
— В нашем отряде, — говорил я, — самый ужасный недостаток был — во враче. Мы воевали «всей волостью», потому что нас сожгли чехи. Неграмотная, полнолицая челдонка Степанида Зосимовна была у нас за главного врача. Самые сложные операции доверялись только ей, лишь потому, что она оказалась смелей и решительней других баб. Простым кухонным ножем, безо всяких наркозов, она умела отрезать перебитую ногу или руку и, обложив черемшой[1]), наглухо забинтовать каким-то тряпьем. Затем она давала оперированному ковш самогону и дело шло на поправку. Слава ее была неопровержимой.
Один раз она вырезала пулю из ягодицы молодого партизана. Парень все время вопил тонким, кошачьим голосом. Но Зосимовна храбро кромсала сизые, окровавленные куски мяса, стараясь выковырнуть концом ножа пулю, и приговаривала:
— Егорша, замолчь окаянный, замолчь, язва тебе в глотку.
Парень орал, а мы держали его и хохотали. Еще бы; такая пустяковая рана, а он вопит! Но мы ошиблись. На третий день парень умер. К нему пристал «антонов огонь», После его похорон мы хватились Степаниды Зосимовны. А она точно на облака уехала украдкой от нас.
Эго событие совсем обескуражило наш отряд. Кругом кипела единственная со времени Ермака, но самая ужасная сибирская война — из-за кедра, из-за камня в спину, или засадой, или, наконец, в открытую ножевую резню. А мы бездействовали целую неделю. К нам присылали за помощью, но никто не хотел итти. Весь отряд перестал слушаться вожаков.
— Какая ляду война без дохтура!
— По домам следовать расходиться, — кричали партизаны, когда вожаки пытались отправить кого-нибудь на помощь.
Все были сонные и злые. Говорили только о враче и о лекарствах, и кляли друг друга. Отряд был на волоске от распада. Спас его случайно большой суглобый парень Тимша Костылев. Он нечаянно для самого себя предложил пробраться в тыл, разнюхать врачебный пункт и отбить доктора.
— Лечить не будет, язва, — возразил ему кто-то.
— Жилы вытянем, будет, — бесповоротно рявкнул Тимша.
Отряд точно ожил. Драться стали втрое яростней и все из-за врача. Точно желание приобрести врача было главной причиной кровавых схваток с чехами и колчаковцами.
Однажды у нас произошла неожиданная для обеих сторон стычка. Кончилась она быстро. Мы их нащупали первые и поэтому разнесли на голову.
Когда прекратилась драка, я ушел в сторону и сел на опрокинутый бурей огромный и густой кедр. Четыре дня назад меня ранили из пулемета: две пули вырвали клок мяса у меня под коленкой. Меня томила опухшая нога, я очень боялся «антонова огня» и потому страшно полюбил уединение. Наверно, крик и суета раздражали меня.
Я сидел на кедре, чувствуя, что скоро потеряю память. Рядом со мной стояла серебряно-лиственная осина, одинокая в кругу мохнатых кедров. Помню, что меня очень беспокоило эго обстоятельство — одинокая осина и трепетный звон ее листьев. Я думал о чем-то, но сам не знал о чем. Но думал я так упорно, что когда мой рассеянный взор приковал к себе один странный предмет, торчавший из-под кедра, я долго не мог угадать, что это. Но подсознательно тревога уже охватила меня. Внезапно я узнал, что предмет этот — пола французской голубой шинели. Я мгновенно вскочил и прицелился браунингом в полу.
— Вылезай, — хриплым шопотом приказал я. — Чувство страха перед минувшей уже опасностью овладело мной. Точно кто-то вел у меня по спине к затылку холодным и липким пальцем. Я ненужный раз щелкнул кареткой револьвера и посмелел от этого.
— Вылезай, пристрелю, — заорал я. И тогда под кедром кто-то зашевелился и завыл грубым голосом. Показались ноги и, наконец, человек в офицерских погонах с синими просветами.
Я машинально обыскал офицера. У него не было оружия и документов. При обыске я отобрал у него фотографическую карточку и, сам не зная зачем, сунул ее в карман.
— Ага, голубчик, — с злорадством протянул я при этом. Точно бы фотография была доказательством его непростимой и тяжкой вины.
Он попрежнему выл ровным, грубым голосом, как плачет дитя, которому вовсе не хочется плакать. Я не знал почему сказал ему «ага», но чувствовал, что смерть уж обняла его.
Ни один офицер не уходил от нас живым. Это я подсознательно помнил.
Мне стало до боли жаль его, лишь потому, что он плачет, как ребенок, которому вовсе не хочется плакать. Мне хотелось спасти его, но я не знал, как это сделать. Отпустить офицера я не мог. Это я превосходно сознавал; таков был дух отряда. На миг я поборол в себе чувство жалости и опять сурово выпалил:
— Ага… пойдем, — и толкнул его в направлении стоянки отряда.
Он послушно тронулся и все также выводил свое монотонное — а-ы-ы-ы-ы.
Поделиться книгой: