Помоги проекту - поделись книгой:
И «ярыжка» начал услужливо стягивать охабень с боярских плеч. Боярин сперва было заупрямился:
— Не пригоже мне, ближнему боярину, не в полном уряде на выходе осударевом быги!
Но рыжий уже перекинул шубу через локоть и, стоя рядом с боярином, начал покрикивать:
— Вот шуба — покупай кому любо. Бобер да парча, — продаем для харча. — И поманил пальцем носатого старика, равнодушно стоявшего в стороне. Носатый лениво подошел к шубе, пощупал мех, прищелкнул ногтем парчу, дружески хлопнул по плечу Сеньку, сунул в руку боярина четыре больших белых грамотки и с неожиданной быстротой затерялся в шумной, крутящейся толпе. Боярин недоуменно поглядел на «грамотки», с трудом прочел на одной из них слова, написанные странной, не церковной вязью: «Один червонец. Билет Государственного банка СССР» и сказал растерянно «мил-человеку»:
— А что за грамотки они, не ведаю. А и какая им цена, не разумею. Кабы сребро, али злато было, то иная стать…
Сенька лихо закрутил рыжий ус, выставил остатки гнилых зубов и ответил:
— Ну, насчет «злата», — это уж вы ах оставьте, гражданин… А серебро это мы тоже могим!
И ловко выхватив у боярина разом все четыре бумажки, спрятал две из них в карман продранных штанов, подбежал к ближайшему ларьку и через минуту принес Артамону Сергеевичу целую кучу блестящих серебряных монет.
— Получай, мил-человек… Эти знаешь, гражданин фрайер? Ну, а теперь неча тут стоять. Еще мильтон наскочит, в беду с тобой попадешь, гражданин дубовая башка. Айда в трактир: там и подзакусить, и зарядиться можно… Вали со мной через бульвар в «Свидание Друзей», ваше высокопреподобие. По одеже ты не поп, не монах, а дурак в штанах! Айда! Сегодня — ты угощаешь, а завтра — я, потому денежки поровну…
Часа через два Артамон Сергеевич с несколько затуманенным взглядом и слегка разрумянившимся лицом важеватой походкой шел по Арбату и уж без прежнего ужаса, а лишь с большим любопытством поглядывал на разные бесовские действа. И на колымаги бесконные, что хрючат по свинячьи, лают по-песьи, ревут по-туриному и на прочие сатанинские голоса, а пронесясь мимо, оставляют такое смердие, что с души прет от духа адова. Глядел боярин и на трещотки двухпольные, на коих сидит «немец», согнувшись в три погибели, ручкой вертит да на честных людей фукает, и на окна «амбурского стекла», за коими разложена всякая всячина, и на белых «дьяволиц» бесстыжих, кои в коротких юбочках с обнаженными руками и персями, старые и младые шли навстречу боярину и бесстыдно улыбались размалеванными губами на великой ему, Артамону, соблазн и прельщение… Рядом с боярином рыжий «мил-человек», очень веселый, бойко отстукивал по асфальту опорками, расталкивая прохожих и говорил без умолку.
— Должон ты меня, мил-человек, больше отца родного почитать, дубовая твоя башка! Другой бы, мил-человек, дал с твоей шубой тягача и Митькой звали… А я тебя напоил-накормил и теперь куда хоть предоставлю. До самого Кремля доведу. Только зачем тебе, индюку, в этот самый Кремль ходить? Дура ты, мил человек, дура и есть. Я спрашиваю: кто такой? а ты: боярин! Ты эфти фортели брось, мил-человек. Нынче баров да князьев нету, им всем хвосты повыдергали и остался один гражданин-товарищ. Значит, крой, — «товарищ» — и больше никаких гвоздей! Спросит тебя у Кремля мент: куды, мол, а ты и валяй: — я, товарищ часовой, к товарищу Наташке. — Понял? Ты Сеньку, мил-человек, слухай. Потому у Сеньки башка-то во как работает! Сенька, я то-ись, все огни и воды и медные трубы прошел… Ой, не ходи в Кремль. Вертай, мил-человек, на Смолягу. Там вашего брата, буржуев, страсть сколько околачивается. Я тебе, для ночевки и «малину» найду… Ишь, на тебе сапоги гожи, а кафтан тоже.
Но умный боярин давно уж раскусил, что за птица его спутник, а потому долго шел молча. Наконец, остановился и сказал сердито:
— Ну, чего пристал, аки лист банный… Тать и вор, вот кто ты… Мотри, прикажу ужо бить те на торговой площади кнутьями…
Мил-человек сперва разинул рот от удивления, а потом так и покатился со смеху.
— Ах ты, фон барон грачей да ворон!.. Кнутьями? А кого? Меня, слободного гражданина республики? Ах ты, дурья башка. Я же тебя пожалел, а он, на-кось, что выдумал! А не хошь, я тебе сейчас всю морду искаряпаю… И нарсуд ничего не скажет, потому что взаимное оскорбление…
Но вдруг приостановился, заметив милиционера, который с особым вниманием смотрел на эту странную пару, и зашипел:
— Снегирь рисует. Еще засыпишься. Погодь маленько, я сичас.
И быстро шмыгнул в один из Арбатских кривых переулочков. Но Артамон Сергеевич не стал ждать. Той же неторопливой важеватой поступью он шел за другими, осторожно поглядывая по сторонам и стараясь во время перехода через переулки держаться поближе к другим пешеходам, а иногда, если бесовская колымага с ревом заворачивала в этот переулок, боярин пухлой рукой робко прихватывал кургузую полу ближайшего «немца». Так боярин Матвеев благополучно добрался до угла Арбатской площади, но здесь ревущих бесовских колымаг и чудищ звенящих стало так много, что он вынужден был остановиться. Много раз Артамон Сергеевич пытался сойти с тротуара и сделать несколько шагов по площади, но тотчас же стремительно бросался назад, испуганный лаем или ржанием налетавшего на него смердящего чудища… Наконец, устав пережидать, Артамон Сергеевич поднял очи к небу, занес руку для крестного знамения, хотел уже ринуться через растреклятую площадь «во вся воли Божия», как вдруг кто-то тронул его за локоть и над самым ухом прозвучал голосок:
— Вы что, больны, гражданин? Вам помочь перейти через площадь?
Боярин опустил глаза и руку и увидел двух «белых дьяволиц» в ало-огненных повязках на головах. Из-под этой повязки, с длинными ушами сзади, у одной выбились черные, у другой русые волосы. Черная затараторила:
— Вы, собственно, куда хотите пройти, товарищ? Вы, вероятно, не здешний, а из каких-нибудь нацменьшинств?
— Во Кремль, на выход пробираюсь, красавица…
— В Кремль? Отлично, нам по пути, идемте!
И дьяволица с черными глазами ловко подхватила Артамона Сергеевича под руку и начала пробираться между чудищами, то приостанавливаясь, то стремительно увлекая боярина под самым носом какого-нибудь адова зверя… Добравшись до угла Воздвиженки, дьяволица выпустила руку Артамона Сергеевича и проговорила:
— Ну, теперь вы в безопасности… А, впрочем, Воздвиженку мы вместе пройдем. Мы на рабфак Покровского, на Моховую, знаете? Проводим, Маруся, товарища прямо до Троицких ворот. А там вы дорогу найдете? Вы в Кремле ходы знаете? Вам к кому там?
Боярин даже прослезился от умиления, услышав знакомые названия улиц и ворот.
— А и как же пути в Кремле не ведати? Слава те господи, исхожено и поезжено не одиножды. А иду я к матушке Наталье Кирилловне челом бить.
Дьяволицы переглянулись.
— К Наталье Кирилловне?.. Вы не ошибаетесь? Может быть, к Надежде Константиновне или Марии Ильинишне? Они там. А кто же ваша Наталья Кирилловна?
— А царица-матушка всея России.
— Царица? Странно… У нас никаких цариц нет. У нас диктатура пролетариата. Вы что-нибудь о теории Карла Маркса и учении Ленина слышали, товарищ?
— Нетути, Ленина не ведаю. А Карлов знавал двух. Одного в Гишпании, а другого в…
— О Ленине не слыхали? Да ведь это имя гремит по всему миру, на устах не только трудящихся, но и у их врагов.
Артамон Сергеевич усмехнулся.
— А скажи, красавица, коли у вас царей и цариц нетути, кто же теперя Русью правит?
— Совет Рабочих и Крестьянских Депутатов. Ну, как бы вам сказать попроще? Круг избранных от народа людей, что ли.
Артамон Сергеевич задумчиво погладил бороду.
— Ладил вор Болотников в лихолетье смутное бояр да князей порушить, Русью на казацкую стать кругами правити, да на том и живот скончал. Ужли теперь такое лихо подеялось? И тотчас, как умный политик, побывавший во всяких переделках, добавил с тонкой усмешкой:
— А уряда у вас гожа, хошь и холопья власть, и живете богато, а и хоромы высокие, и премудростей много всяких зело.
А про себя подумал:
— Облыжно девка показывает, запутлять хочет, недаром и до крестного знамени не допустила. Коли Кремль со святыми соборами на месте стоит, так како в нем царям не быти?
А чернявая снова затараторила:
— Откуда вы, товарищ? Откуда у вас такие странные понятия? Вы кто такой?
Артамон Сергеевич приосанился.
— А я ближний боярин государев, Матвеев, Артамон Сергеевич… А и приказу посольского голова, да и приказу стрелецкому и другим приказом начальник.
Белая дернула черную за короткую юбочку и шепнула:
— Пойдем, Шурка… Разве ты не видишь, просто сумасшедший! — И прибавила громко: — Ну всего, пока, а то мы на лекции опоздаем…
Но Шура удержала подругу и призадумалась.
— Матвеев, Матвеев?.. Позвольте, я что-то читала в газетах. Вы — очнувшийся боярин 17-го века? Ах, это интересно! Вы, вероятно, и революционное движение Степана Разина помните? А может быть, его самого лично видели?
Но белая уже тащила черную: — Пойдем! Гражданин и сам теперь дорогу найдет…
Черная на минуту остановилась, вынула малую книжицу, что-то настрочила и протянула листочек боярину:
— Вот, товарищ Матвеев, когда кончите в Кремле, непременно, непременно заходите по этому адресу. Очень, очень любопытно. До свидания. — И возмущенно сказала подруге: — Странная ты, Маруся. Ведь, это же совсем сырой материал. Даже Ленина не знает… Необходимо брать таких в строгую индивидуальную обработку…
А Артамон Сергеевич, едва только дьяволицы скрылись в толпе, закрестил и разорвал грамотку, не читая бросил лоскутки наотмашь по ветру и плюнул троекратно через левое плечо. Потом с умилением взглянул на знакомые кремлевские зубцы и башни, поднял голову, приосанился и двинулся к Троицким воротам, расчесывая на ходу пальцами пушистую бороду.
Увидав у Троицких ворот стражу в диковинных шлемах, не стрелецкого наряда, с фузеями заморскими, боярин подумал.
— Знать, царица-матушка немцев али шведов для опаски выписала… Мятутся, вишь, стрельчишки воровские. И все нм не любо. Недаром и Петр-царевич ладит войска урядити на иноземную стать. А и мы не раз царице указывали, что стража заморская дело доброе, верное.
И тому не подивился Артамон Сергеевич, что в Троицкие ворота входят или «немцы» короткохвостые, или простой, незнатный люд.
— А и для того стража строга, что во врата сии входят люди незнатные, а нам, боярам — иные ходы, знать, положены… — И не спеша двинулся знакомой дорогой, вдоль зубчатой стены, к Спасским воротам.
Вдруг из-за Тайницкой башни взбилась огромная блестящая птица и, несмотря на то, что она лишь одно мгновение промелькнула перед испуганными очами боярина, он успел разобрать, что на птице той человек сидит. Птица с треском поднялась на высоту, а боярин со страха чуть окарачь не пошел, и не успел еще как следует откреститься и оправиться, как над самым его ухом заиграла громкая музыка. Слышит боярин: трубы гудят, гусли звонкие наигрывают, барабаны да литавры бьют, а ни трубачей, ни барабанщиков нигде не видать… Поднял боярин голову и вдруг увидел невеликую трубу на столбе, а из той трубы и шла вся музыка… Вдруг как грянет труба, словно сотня бирючей: Алло! Алло! Алло! Сегодня из психиатрической клиники первого МГУ через окно убежал находившийся там на излечении боярин 17-го века Артамон Сергеевич Матвеев! Повторяю: Артамон Сергеевич Матвеев! Где бы он ни находился и кому бы ни встретился, каждый сознательный гражданин СССР должен доставить Матвеева в ближайшее отделение милиции. Приметы…
Дальше Артамон Сергеевич не мог слушать… Побледнев, как мел, выпучив глаза и подобрав полы кафтана, он бросился бежать во всю мочь от страшного дива, а труба догоняла боярина своим исполинским ревом…
Испуганным очам боярина мерещились, как в тумане, какая-то старуха-«немка», сбитая его дородностью и кубарем покатившаяся на мостовую, звон большого стекла амбургского, разлетевшегося от его руки, опрокинутые ящики, чьи то крики:
— Держи! Лови хулигана, — и переливные разбойные посвисты…
Кто-то сбил с Артамона Сергеевича бобровую шапку, чья-то рука ухватила боярина за ворот и он рванулся так, что ворот остался в длани у похищника. Потом какой-то пустырь, заставленный штабелями дров, а он, боярин, ужом вполз между поленницами, залег и затаился там…
Вылез Артамон Сергеевич только тогда, когда на небе уже давно слабо мерцали тихие звезды, а на Москве светило множество лун, привязанных хитростью немецкой проволоками к высоким столбам, а во всех окнах дрожали малые луны…
Долго потом боярин бродил по улицам, прижимаясь к каменным стенам домов и отворачивая свой лик от прохожих… Искал боярин хоть одного дому знакомого и, не смея спросить, лишь украдкой читал слова, написанные на разных хоромах: — «Вхутемас», «Обомху», «Наркоминдел», «Тресттамсук», и многие другие… И вдруг на одной двери увидел Артамон Сергеевич большую зеленую грамоту, на которой явственно было начертано:
В мозгу Артамона Сергеевича вихрем пронеслась радостная мысль:
— Батюшки, родимые… Я тут брожу, аки тать в нощи… А царь-то, сынок Иван Васильевича во святой Москве… Не попал к матушке Наталье Кирилловне, пойду хоть покойничку Федору Иоанновичу челом бити…
В усталой голове Артамона Сергеевича, после стольких виденных чудес, восстание из гроба царя Федора уложилось как-то само собою и не вызывало никакого сомнения, Торопливо распахнул он тяжелую дверь и стал подниматься вверх по широкой безлюдной лестнице. Какой-то человек на минуту задержал боярина:
— Опоздали, гражданин… Сейчас последний акт начинается… А билетик у вас есть? Может, возьмете по дешевке: один остался?
Артамон Сергеевич машинально взял протянутую ему грамотку.
— А деньги?
Боярин молча выгреб из кармана все серебро, что осталось у него от угощения «мил-человека» и, не оглядываясь и держа грамотку в дрожащей руке, вошел в корридор, наполненный «немцами» и «дьяволицами» бестыжими и размалеванными.
Затрещал звонок, и Артамон Сергеевич вошел вместе с толпой в приемный царский покой, сплошь установленный рядами стульев и кресел. Там боярин пробрался вперед и робко прижался к стенке, дожидаясь вечернего царева выхода…
Тихо шурша, поднялся занавес. Измученный Артамон Сергеевич своими собственными очами увидел родное и близкое… Бог паперть церковная, на которой он сам, боярин, хаживал под веселый трезвон малиновых колоколов от обедни и всенощной… Вот нищие и прочий московский люд, бородатый, одетый но-истовому… Царь с царицею в одеждах златотканных… Боярышня бьет царю челом с просьбою слезною. И царь всея Руси ей благостно и милостиво улыбается…
— Чего же я мешкаю? — пронеслось в голове боярина, — самый час приспел!..
И публика, замолкшая в созерцании былых времен, неожиданно была поражена странным зрелищем. Дородный человек в разодранном кафтане и грязных зеленых сапогах с кривыми острыми носами, со спутанной окладистой бородой и длинными волосами, ринулся через оркестр, вскочил сначала на стул, затем на пюпитр и вскарабкался на сцену… Там он рухнул на колени рядом с боярышней, ударил себя в грудь кулаком, распластался на подмостках и завопил жалобно:
— Помилуй, осударь-батюшка… Бью тебе челом слезно… А избавь ты меня от полона немецкого, от бесовского навождения…
Все сразу смешалось и спуталось. Суфлер неистово замахал из будки руками… Режиссер затрещал звонком… Среди ошалевшей, вскочившей с мест и галдящей публики, к сцене пробиралось несколько человек военных и штатских с решительным видом… Царица присела в страхе и смятении, а царь растерянно схватился за голову. Венец Мономаха с картонным мягким стуком упал на подмостки, благостная улыбка исчезла, а из-под съехавшей на бок брады выглянуло растерянно-бритое лицо… И внезапно острая мысль пронзила Артамона Сергеевича:
— Лицедейство комедийное..! Ничего нетути: ни царя милостивого, ни Москвы златоглавой, ни всей России. И меня, боярина, нетути… Все показ один!..
Мысль эта, как хищная птица, ударила железным клювом в самую средину сознания Артамона Сергеевича, закрыла его широким черным крылом, и боярин вскочил, растерянно оглянулся вокруг, взмахнул руками и рухнул на пол всем грузным телом, увлекая за собою целый церковный свод легкой декорации… А на сцене уже стоял бритый человек с энергичным лицом и говорил, властно отчеканивая каждое слово:
— Граждане, спокойствие! Прошу очистить сцену и зрительный зал. Товарищ Семенов, распорядитесь! Товарищ Серпов— по телефону «Скорую помощь». Затем позвоните в Главнауку и профессору-психиатру Чукину. Ну, чего же вы топчетесь!?
Через полчаса глазастая автокарета доставила боярина в психиатрическую клинику. Дородное тело Артамона Сергеевича бережно уложили на широкую койку, его сразу окружило несколько человек, и один из них, бледный, поблескивая золотыми очками и поправляя сухощавой рукой седые волосы, скорбно говорил:
— Как жаль, как жаль, уважаемый коллега Михаил Иванович! Сколько бы любопытного мог рассказать нам этот живой памятник 17 столетия… Сколько бы исторических сомнений и споров он разрешил… И как это вы не уберегли?
Чукин вдруг покраснел и сказал язвительно:
— Не уберегли-с?! А попробовал бы я поступить построже, так вы бы, достоуважаемый коллега, первый вцепились:
— Ах! Разве можно так относиться к памятникам старины, да еще живым-с!
Человек в очках сказал примиряющим тоном:
— Но, может быть, это только новый глубокий обморок?
Поделиться книгой: