Черно-белая история

— Двадцать пять, — медленно читали цифры девчонки. — Двадцать девять, сорок три.

— Три раза? — уточнила Люсьен.

— Да, — подтвердил дух.

— Дух, кем будут мои мужья?

— Дурак, вор, му…

Рубинчик осеклась на последнем слове.

— Михаил Юрьевич, я, конечно, уважаю вас как писателя, но все же попрошу не выражаться, — обиженно протянула Люсьен. — Вы не в казарме.

Планшетка вздрогнула и забегала по доске. Майка начала было читать, но после первого слога «ду» резко осеклась и замолчала. Я же сидел достаточно близко, чтобы разобрать все, что Лермонтов думал об умственном развитии и нравственном облике моих одноклассниц.

— Наверное, мы неправильно спрашиваем, — подумав, рассудительно произнесла Люська. Шок от ответов поэта у нее уже прошел.

— А как правильно? — жадным шепотом осведомилась Майка.

— Он, похоже, только на простые вопросы отвечает.

— Ага, — смекнула Вилейкина. — Моя очередь. Дух, скажи пожалуйста, родители отпустят меня с друзьями на Мальту?

Планшетка сначала дернулась в сторону «да», потом ее повело в сторону «нет», но и туда она не дошла, в нерешительности затормозив посередине.

— Это как? — заволновалась Майка. — Такого быть не может! Тут либо отпустят, либо не отпустят.

— Похоже, он просто не хочет с нами разговаривать, — поджав губы, изрекла Рубинчик.

Указатель радостно дернулся в сторону «да», а затем вновь написал «дуры».

Люсьен злобно уставилась на Вилейкину, все еще державшую руки на доске.

— Сдается мне, тут кто-то решил пошутить. Я сейчас совсем не касалась указателя пальцами.

В ее голосе прорезались стальные нотки. А когда такое происходит, значит, Рубинчик настроена серьезно.

— Да ты что! Как ты могла такое подумать! — с возмущением вскочила Вилейкина. — Я не виновата, она сама так двигается!

— Может, эта доска вообще не работает? Как бы проверить? — задумчиво протянула Люсьен, внимательно оглядывая доску.

— Можно мне попробовать?

Неожиданно для самого себя я вышел вперед.

— Ну, попробуй, — с сомнением поджала губы Рубинчик.

Девчонки поднялись, а я наоборот уселся на пол. Скрестил по-турецки ноги и положил ладони на планшетку. Дерево было теплым и приятным на ощупь.

— Поздоровайся! — шикнула мне в спину Вилейкина.

— Дух Михаила Юрьевича Лермонтова, приветствую тебя. Ты готов отвечать на мои вопросы?

Я думал, что мне придется долго сидеть с глупым видом, пялясь на доску и ожидая невесть чего. У меня даже промелькнула мысль — а не подшутить ли мне над подругами. Но того, что произошло дальше, я никак не ожидал. Спустя несколько секунд, планшетка под моими пальцами резко дернулась, так, что я даже чуть не выпустил ее из рук, и резво устремилась в сторону «да».

От неожиданности я растерялся. В голове образовалась пустота, все волновавшие меня вопросы разбежались, будто испуганные тараканы на кухне.

— Спрашивай, спрашивай, — зашипела сзади Майка. — Если будешь молчать, он уйдет.

И словно в подтверждение ее слов указатель вновь призывно дернулся под моими пальцами, приглашая к диалогу.

— Дух, я люблю одну девушку, — медленно подбирая слова, произнес я. — Будем ли мы с ней вместе?

Указатель запрыгал по буквам.

— Да. Если захочешь. Но ты не захочешь, — торжественно прочитала из-за моего плеча Вилейкина.

— Это не правда! — мой голос дрожал. — Я на все готов, лишь бы она была со мной!

— Все надежды испытав, наконец находит счастье, чувство счастья потеряв М.Ю.Лермонтов. Совет., - совсем уж загадочно написал дух.

— Как это понимать? — опять вмешалась Вилейкина. — А? Ты чего-нибудь понял?

— Нет, — честно ответил я.

— А теперь уже и не спросишь, — заметила Рубинчик и показала на планшетку, которая стояла на надписи «до свидания». — Он ушел. Ладно, пусти нас.

Нехотя я поднялся и отошел к окну. Я не слышал, кого вызвали на этот раз девчонки, мои мысли были заняты этими странными ответами. Если, конечно, это действительно были ответы. Я не исключал версию, что это мое подсознание посылало скрытые сигналы моим пальцам. А, значит, это я сам писал себе то, что хотел услышать. Хотя… Тогда бы я написал совсем другое. Нет, здесь скрывался какой-то фокус, который пока был мне не по зубам.

С удивлением я обнаружил у себя в руках пустую бутылку. И когда это я успел? И какая, кстати, это за вечер?

Мои размышления прервал возмущенный возглас Вилейкиной «ну вот опять!». Похоже, и этот дух невысокого мнения о вопрошающих, подумал я, замечая, как Рубинчик подозрительно уставилась на меня.

— Дух, тебя кто-нибудь раздражает в этой комнате? — спросила Люська, не отводя от меня пристального взгляда.

Видимо, планшетка устремилась в сторону «да», потому что Люсьен грозно рявкнула:

— А ну мотай отсюда!

Я был абсолютно уверен, что раздражаю духа совсем не я, — на меня-то он не обзывался, но спорить не хотелось. Лучше просто уйти. Я молча встал и направился к выходу.

В гостиной по-прежнему гремела музыка, неутомимые девчонки все так же скакали, а мужская половина нашего класса теперь пыталась сама себе доказать преимущество Айфона по сравнению с Huawei и Xiaomi. Бывает у вечеринки такая стадия — мужских разговоров.

— Эй, Ромео, а ты что думаешь? — заметив меня в дверном проеме, крикнул Колян.

— Я не думаю, — буркнул я и направился на кухню.

Слава богам Варкрафта — хоть здесь никого. Я уселся на высокий табурет, пододвинул забытое кем-то на кухонном столе «ведерко» с мороженым и ковырнул розоватую, уже начавшую подтаивать массу.

Я удивлялся себе. Ведь еще совсем недавно я был в восторге от таких вечеринок. Мне нравилось скакать и беситься под грохочущую музыку, нравились мужские разговоры про… Да про что угодно — про фильмы, игры, девчонок. Нравилось делиться своими планами на будущее и выслушивать чужие, авторитетно кивая в нужным местах: «да, старик, ты абсолютно прав, только МГУ, все остальное полный отстой». Раньше я был бы польщен, что Вован пригласил меня к себе, а сейчас не могу найти предлог, чтобы уйти. Что же изменилось? Что произошло со мной?

Еще пара ложек мороженого не принесли мне ни ответов, ни хорошего настроения. Я никогда не думал, что буду так сильно переживать разлуку с девчонкой. Вернее, я вообще не думал об этом. До того злополучного августовского вечера.

За мрачными мыслями я и не заметил, как слопал целое ведерко мороженого, которое теперь покоилось плотным липким комком в моем желудке. От сытости голова клонилась на грудь. Мои мысли затуманились и я задремал.

Не знаю, долго ли я проспал, разбудил меня гогот.

— Дайте мне! Ну дайте! — азартно требовал Серега.

— Отстань, уже места свободного нет, — отталкивал его хозяин квартиры.

— Все, ша, просыпается.

Я приоткрыл глаза. Меня встретили три ехидно улыбающиеся физиономии.

— Хоро-о-ош, — ухмыляясь, протянул Вован.

— Просто великолепен! — радостно заметил Серега и громко заржал.

— Прости, приятель, но ты же знаешь наши правила — кто первый заснет на вписке, тому печать на лоб. Так что ничего личного, — извиняющимся голосом произнес Колян, разводя руками.

Да, правила я знал. А также то, что за ними следовало.

— Ой! — испуганно взвизгнула сунувшаяся на кухню Ксюха.

Интуиция меня не обманула: и громкое ржание, и ойкание относились к моей персоне.

— Ребята, а он это отмыть сможет? Вы чем писали? — внимательно разглядывая меня, поинтересовалась Ксюха. И жалостливо добавила, обращаясь ко мне: — Иди-ка ты скорее отмываться, пока в кожу не въелось.

Я потащился в ванную. Зеркало отразило заспанную физиономию с несчастными глазами. Такие глаза бывают у брошенных собак. Только у собак морда покрыта шерстью, а не рисунками. У меня же через весь лоб проходила жирная черная надпись «ЛОХ», на правой щеке красовался череп со скрещенными костями, зато с левой мне подмигивал улыбающийся смайлик.

Пять минут умывания ничего не изменили в моей внешности. Я ожесточенно тер мылом лицо, но надписи не исчезли, разве что стали чуть светлее. Зато моя физиономия расцвела всеми оттенками вареных раков. Я нашел бутылку какой-то косметической дряни для снятия макияжа, но и она оказалась бессильной перед маркерами и фломастерами — не знаю, чем там уродовали мой фасад.

Однако надписи на лице были еще не самым страшным. Хуже всего то, что уже завтра мои фотографии с разрисованной рожей появятся повсюду — в Одноклассниках, Вконтакте, в Инстаграмме. Если уже не появились.

По дороге домой меня вырвало. Пиво на голодный желудок, целое ведро мороженого, запах репеллента и растворителя, смесью которых девчонки пытались привести мою рожу в порядок, сделали свое черное дело.

4

— Чем это пахнет? — осведомился, принюхиваясь, ангел.

— Воняет, sit venia verbo С позволения сказать (лат.), — уточнил пес, не переставая искать блох. — Это воняет ангел, облеванный своим подопечным.

Вновь, словно зритель в театре, я стоял в полумраке чердака-подвала и наблюдал представление, разыгрываемое передо мной двумя актерами.

Ангел перестал тянуть носом. Теперь он вертелся вокруг себя, оглядывая некогда белоснежное одеяние — сейчас по всей левой штанине расплывались грязно-бурые разводы. И тут, как чертик из табакерки, возник еще один персонаж — громадная навозная муха, которая сразу же устремилась к заветному лакомству — большому и совсем не аппетитному, на мой взгляд, пятну.

Пудель старательно делал вид, что ее появление не имеет к нему ни малейшего отношения. Извернувшись всем телом, он усердно очищал спину от паразитов. Ангел тоже притворился, что муха — это вовсе не провокация со стороны оппонента, а самое что ни на есть обычное насекомое. Сегодня он был на высоте, он только слегка вздрогнул, но тут же взял себя в руки или лучше сказать крылья, и начал действовать. В его руке появилась большая пластиковая бутыль средства для стирки, содержимым которой он обильно полил пострадавшую штанину, попутно смыв муху на пол.

Пес недовольно зарычал. Вскоре рык перешел в жалобный скулеж. Тихо охнув, пудель схватился передними лапами за живот и тяжело осел на землю. Муха побледнела, конвульсивно дернулась, выпустила изо рта стаю мыльных пузырей и затихла рядом с хозяином. Фасетчатые глаза в последний раз взглянули с благоговением на своего повелителя и подернулись смертельной пеленой.

— Воистину, воля Господа всесильна! — тряхнув кудрями, провозгласил ангел.

Пес перестал скулить и на трех ногах — одной лапой он все еще держался за больной живот — поковылял к поверженному насекомому.

— Дерьмо собачье, — с досадой буркнул он, потыкав лапой труп. — Химия, отрава. Нежить и та мрет.

Ангел слегка покосился в его сторону, но промолчал.

— Как это символично, — тем временем грустно покачал головой пес. Выглядел он все еще неважно.

— Что символично? — поинтересовался ангел, снова принюхиваясь. Похоже, штаны до сих пор попахивали.

— Твои испорченные штаны, — невинно заметил пес. — Это ответ благодарного подопечного. Заметь, термин «благодарный» я беру в кавычки.

Пудель встал на задние лапы и передними изобразил те самые кавычки.

— Ответ, если ты еще не понял, на твою помощь. Помощь, кстати, тоже в кавычках. Ты устарел, мой друг, хоть и выглядишь юным. Как устарели те догмы, которыми ты пытаешься воздействовать на мальчика. Человеку плохо, он нуждается в мудром совете и сочувствии, а ты ему предлагаешь покаяться. Фу.

— Но ведь и у тебя ничего не вышло, — запальчиво парировал юноша. — Ты тоже не смог добиться успеха. Праздность, обжорство, алкоголь — не лучшие помощники в трудной ситуации. Так поступают лишь никчемные, слабые люди. А мой испачканный бок — это нелепая случайность.

— Закономерность, мой юный белокрылый друг. Ad oculos Наглядно (лат.). - наглядная и вполне заслуженная закономерность. И дурно пахнущая при этом.

— Если бы он повернул голову налево, все бы досталось тебе! — запальчиво крикнул ангел.

— Отнюдь, мой друг, отнюдь. Suum cuigue Каждому свое (лат.). Во-первых, в отличие от тебя я не имею привычки усаживаться на плечо. С клиентом нужно сохранять дистанцию. Ах, молодость-молодость, всему учить надо! Во-вторых…

Что было «во-вторых», узнать мне не довелось, так как ангел сердито перебил пуделя:

— Я хочу помочь юной заблудшей душе, а ты все портишь!

— Портишь ты, потому как не понимаешь нужд и чаяний юной души. Ты плохой психолог, мой юный пернатый друг.

— Плохой психолог, говоришь… — задумчиво протянул ангел.

Дальше я не расслышал. Постепенно нарастающий звон заглушил остальные слова, картинка потускнела и пропала.

За окном рассвело. Я лежал в своей постели, а будильник громко и нетерпеливо напоминал мне, что пора отправляться в школу.

…Я смотрел на Лару. Вот уже вторую неделю почти на каждом уроке я занимался этим неблагодарным занятием. Неблагодарным потому, что данный процесс доставлял мне мучительную боль. Как истинный мазохист терзает плоть, растравляя свои раны, я терзал и мучил себя созерцанием Лары.

Со своей новой парты я видел рассыпанные по плечам русые с рыжинкой волосы, нежный абрис щеки, спадающий на лоб локон, когда Лара склонялась над тетрадью. Если меня попросить описать Лару, я не смогу это сделать. Она просто Лара, прекрасная и удивительная. Вся, целиком. К примеру, ее соседку Верку Живоглядовову я опишу легко, начиная от маленьких хитрых глазок неопределенного цвета и прыща на подбородке и заканчивая скверным характером сплетника и интригана шакала Табаки.

Тем временем Лара повернулась к Верке и что-то спросила. Затем задумалась, откинувшись на спинку стула. Теперь грызет карандаш. Видимо, не очень-то получается у нее с контрольной. Да, алгебра никогда не давалась Ларе легко. Уж кому как не мне знать это — весь прошлый год, что мы просидели за одной партой, я часто помогал ей с примерами и задачами.

…Поменять мою старую дворовую школу, в которой я учился с первого класса, на лицей в двух трамвайных остановках от дома было маминым решением. Она вообще частенько решала за меня. Из лицея тебе проще будет поступить в вуз, авторитетно заявила она. Мама все и всегда заявляла авторитетно. Вуз она тоже выбрала сама. В другой город тебя отпускать страшно — ты совершенно несамостоятельный, да и незачем куда-то ехать, и у нас хватает, где учиться, — подвела она черту. При этом она как всегда не забыла добавить, что никаких возражений не потерпит, хотя я вовсе не пытался возражать. Затем с карандашом в руках она прошлась по справочнику высших учебных заведений нашего города, и у трех из них появились галочки. Все вузы готовили востребованных специалистов, а не каких-то «бездельников».