Перелом

Ну и все-таки самое главное — низкий коэффициент усиления обычных электронно-оптических преобразователей — где-то сотня, может, полторы. Правда, были идеи создавать многокамерные ЭОП, когда последовательно соединяется несколько колб, и каждый последующий каскад усиливает изображение от люминофора предыдущего каскада — тут усиление получалось уже до миллиона раз. Но такая конструкция сложна в изготовлении, хрупка в эксплуатации, да и достаточно объемна, а кроме того — снова исчезают мелкие детали, так как нечеткость изображения протаскивается через весь тракт, увеличиваясь от каскада к каскаду. В тридцатые эта идея уже была опробована и ее отбросили именно из-за сильного размывания изображения — не смогли создать достаточную фокусировку на каждом из каскадов. У нас тоже с чисто электростатической фокусировкой ничего не получилось, и лишь добавление еще и магнитной как-то улучшило изображение, но это — дополнительное усложнение — народ продолжал ковырять и эту схему, чисто на всякий случай — вдруг выстрелит. Но наши основные усилия были приложены к другой технологии.

К канальным усилителям. Сначала их делали как все нормальные люди — в вакуумной колбе находились электроды, из которых последовательно и выбивалось все больше и больше электронов — разрешающая способность, правда, лимитировалась внутренним диаметром колбы, но эти приборы использовали наши физики и химики — к нашим я относил и немцев, которые согласились работать с нами — их набралось немало и после захвата нами Кенигсберга, да и в армии они тоже служили — немцы почему-то гребли в армию в том числе и научный персонал. Совсем как в РККА.

Особо популярными фотоэлектронные умножители стали в спектроскопии — видимой, УФ и ИК — с ее помощью мы определяли наличие веществ в смесях и газах. Благо спектрометрия — что оптическая, что инфракрасная — развивались уже не одно десятилетие — даже ИК-спектры веществ стали определять еще в 80х годах 19го века, только применяли для этого призмы из монокристаллов солей, вплоть до обычной поваренной соли, так как стекло поглощало ИК-излучение, пропуская его лишь в ближнем к видимому свету диапазоне. Мы же, с развитием фотолитографии, стали выпускать дифракционные решетки — они мало того что более эффективны кристаллических призм за счет того, что практически не уменьшают интенсивность излучения, так еще позволяют исследовать ИК-излучение в очень широком диапазоне, так как не поглощают излучение, тогда как призмы на основе кристаллов имеют ограниченную полосу пропускания. Решетки тут уже выпускали, но на спецстанках, которые нарезали штрихи резцом — требовались очень точные и соответственно трудоемкие в изготовлении и обслуживании станки. Методы фотолитографии были гораздо проще, и по сути мы отлаживали нашу фотолитографию именно на производстве дифракционных решеток как более простых микроструктур — и уже потом новые разрешающие способности переходили в микроэлектронику.

А решеток требовалось все больше и больше. ИК-излучением регистрируются колебательные энергии молекул, и так как строение каждой молекулы индивидуально, то у нее будут индивидуальными и колебания, то есть любая молекула имеет присущий только ей ИК-спектр — набор полос разной частоты и интенсивности — максимумы полос, их полуширина, интенсивность. Поэтому можно определить присутствие и количество молекул данного вещества в смеси. Более того, своими характеристиками обладали отдельные структуры молекул — например, связи фосфора с кислородом, или бензольные кольца — все они давали свои полосы, сходные между собой даже если находились в разных молекулах. Соответственно, выявляя такие характерные участки на спектрограммах, можно было предполагать и наличие таких соединений, и это — только снятием спектра, без анализа соединения химическими методами.

Ну, если суметь рассмотреть их спектр среди спектров, выдаваемых другими молекулами и их элементами в той же смеси — порой линии были очень близко, чтобы их разглядеть. Например, в алканах элемент — CH3 давал полосы на длинах 3,36-3,39, 3,47-3,50, 6,80-6,97 и 7,22-7,30 микрометров, а — СН2- на 3,40-3,45, 3,49-3,52 и 6,76-6,94. То есть линии спектра этих элементов располагались очень близко, а то и перекрываясь на некоторых диапазонах, так что при недостаточной разрешающей способности спектрометра они все просто сливались в одну линию — и ладно если только между собой, но могли сливаться и с другими структурными элементами.

Чтобы все-таки отделить одну линию от другой, обычно ставили несколько призм — первой раскладывали исходный поток света, а другими дополнительно раскладывали уже отдельные участки этого разложенного спектра. Причем количество таких каскадов в общем случае ограничивалось только силой проходящего излучения — и изначальной, и поглощением в материале призм. Так как решетки практически не поглощали излучение, с этим было проще, и мы ставили несколько решеток и сначала на одной раскладывали весь пучок, а потом на остальных — подпучки, доводя количество каскадов до восьми, но там уже сама конструкция становилась очень сложной — ведь эти пучки света не должны пересечься с конструкциями, на которых будут крепиться решетки, да и виброзащита, компенсация температурного расширения существенно усложнялись.

Но, например, для промышленных применений требовалось отслеживать не все вещества, а только ограниченное количество, поэтому можно было делать спектрометры, рассчитанные на какие-то отдельные участки спектра. Это упрощало конструкцию и вместе с тем сохраняло почти лабораторную точность измерений — разве что требовалась более сильная защита от цеховых условий — и по пыли, и по вибрации, и по дрейфу температуры. Например, применение спектрометров при выплавке металла позволило увеличить выход металла на пять процентов и на столько же сократить расход топлива — и это только за счет более точного измерения доменных газов, еще при ручном управлении. А мы уже отлаживали автоматическую систему, которая анализировала выходящие из жерла газы и на основе этого анализа подправляла дутье — стало больше кислорода — уменьшить, так как наблюдается избыток кислорода и железо начнет снова окисляться и медленнее восстанавливаться, а если кислорода стало меньше — дутье можно и увеличить, активизировав горение топлива и тем самым увеличив интенсивность реакций. Собственно, металлурги поступали так же, только автоматика позволяла более тонко реагировать на изменение доменных газов. Нам это рассказывал один из металлургов, что попали к нам из плена — с началом войны он пошел в военкомат добровольцем, его и взяли, вместо того чтобы вернуть к домне — ну ни о чем не думают с этой мобилизацией — план выполнили — и ладно, а что специалист занимается не своим делом — хоть бы хны. Прямо немцы какие-то. И технологи обещали еще лучшие показатели — и на этой системе, а если увеличим количество фурм для более тонкой подстройки под процесс и количество точек измерения — эффективность одной домны будет еще больше.

Так что ИК-спектрометрия уже выходила за пределы лабораторий в промышленность. Ну, в полулабораторных производствах чистых веществ она тоже уже активно использовалась, но мы начали нарабатывать опыт ее применения и в таких грязных производствах, как черная металлургия. Да и не только. К началу сороковых в мире было получено порядка трехсот ИК-спектров молекул — по существовавшей тогда технологии снятие спектра через призмы было долгим делом — от трех часов до двух суток, в зависимости от наличия оборудования, количества доступных призм, которые требовали бережного обращения — ведь та же соль растворяется в воде, поэтому помещение и прибор требовали очень сухого воздуха. Мы же за один только год получили дополнительно почти тысячу спектров.

Конечно, поначалу действовали такими же медленными способами, как и в остальном мире, и только когда начались работы по фотолитографии, дело пошло все быстрее и быстрее. Собственно, дифракционные решетки и начали делать в лаборатории фотолитографии для себя, чтобы получить более точные методы определения веществ, и уже потом они пошли "в народ". А когда к процессу стали подключать автоматизированные исследовательские комплексы на базе аналоговых вычислительных машин — вот тогда и раскочегарились по полной — по оценкам наших специалистов, за следующий год мы получим уже три тысячи спектров. А может и больше — сейчас шла отладка применения для спектрометрии уже цифровой вычислительной системы, и тогда не потребуется вручную двигать все эти рукоятки и верньеры подстройки. Также была надежда, что удастся автоматизировать калибровку — сейчас она становилась одним из самых узких мест во всем процессе. Другим узким местом была собственно расшифровка спектров — выше я приводил диапазоны группы — СН2- для алканов, а например в циклопропане (который тоже алкан) эта группа даст линии уже в диапазонах 3,35-3,29 и 9,8-10 — то есть тот же структурный элемент даст другую картинку — и тут уж без цифровых компьютеров никак не обойтись. А то и без искусственного интеллекта. И с ростом количества спектров проблема будет все возрастать. Да и сейчас тоже было непросто — проблема курицы и яйца родилась не вчера и не только в этой области — ведь заранее неизвестно, что находится в смеси, а находиться там могло в общем случае что угодно — вот и приходилось гадать — вот та вот линия — это мы просто раньше не видели ее на этом соединении из-за несовершенства оборудования или же в смеси присутствует еще какое-то вещество? А то и не одно… Нет, без "цифры" дальше никуда.

Причем, что самое интересное, вещества-то мы могли определять, а вот избавляться от них или нет — это уже был отдельный вопрос. В ряде случаев они просто не мешали, поэтому к ним и не применялось никаких воздействий. В других случаях просто не было технологии, чтобы избавиться от этих веществ — тут уже направление работы было понятно, но требовалось время, чтобы доработать техпроцесс. Или несколько техпроцессов — можно ведь не избавиться от вредного вещества, а нивелировать его вредное воздействие другим веществом — как например порой поступали при легировании полупроводников — просто добавляли больше донорной или акцепторной примесей — и все. Так что даже если в продукте находили какие-то лишние вещества, их до поры до времени могли в нем и оставить — пока мы снимали сливки, то, что можно сделать относительно просто. Так, мощность нашей взрывчатки на основе тринитротолуола повысилась на пять процентов — только за счет лучшей очистки. Вроде бы и немного, но, например, поражающая способность снарядов 152 миллиметра возросла на десять процентов — теперь по фронту они крыли не семьдесят пять, а восемьдесят два метра. Правда, там и новая сталь сыграла свою роль, и ее обработка. Но без этой прибавки мощности взрывчатки могло и не сработать, а новая взрывчатка дробила корпус с достаточным усилием. Так что от новых технологий был уже конкретный практический выхлоп.

И ожидался еще больше — не только в промышленности, но и, например, в медицине. Так, мы определили структуру молекул пенициллина, крустозина и грамидицина С — широко использовавшихся антибиотиков. Собственно, пенициллин был нашей разработкой, крустозин — тоже пенициллин, но полученный из другого грибка семейства пенициллиновых — его получила Зинаида Ермольева в сорок втором, разве что ей меньше повезло со штаммом, чем нам — она его взяла со стены в одном из бомбоубежищ Москвы, а мы — откопали в отходах спиртзавода. Ну и массовизация, а потом и автоматизация исследований показала, что добавка всего одной десятой фенилацетамида в дополнение к фенилуксусной кислоте в питающем растворе повышала выход антибиотика с пятнадцати до семидесяти процентов — конечно, с добавками веществ пробовали не совсем уж наобум, а исходя из близости веществ по структуре. Ну а грамидицин-С — это разработка других советских ученых-микробиологов — супругов Георгия Гаузе и Марии Бражниковой — и тоже от сорок второго года — этот антибиотик уже передали нам — я про такой как-то и не слышал, поэтому и работ не запускали, а сами на грибок Bacillus brevis не натолкнулись. Ну и ладно — обмен все-равно шел, причем очень интенсивный — не то что с союзничками — мы-то им, точнее НарКомЗдрав СССР — данные по грамидицину передали, а вот "они" свою более эффективную технологию пенициллина зажали — сначала вроде бы договорились продать за 10 миллионов долларов, потом передумали — типа "ой, ошиблись в расчетах" — заломили уже двадцать миллионов. Наши снова согласились. Тогда заломили тридцать. После чего все стало понятно — снова то самое "пусть они как можно больше убивают друг друга". Но тут уже советские медики распробовали и наш пенициллин, так что вопрос временно был снят с повестки дня. Вот мы и расшифровывали структуры самых важных лекарств — ведь зная структуру, уже можно двигаться вперед и по пути улучшения технологии их производства, и по пути повышения эффективности лекарств. Например, в пенициллине Ермольевой по сравнению с нашим один из элементов находился в другой позиции — вот его эффективность и была ниже. Наверное. Тут биологи и медики еще разбирались, и разбираться им придется еще долго. Впрочем, как и в других областях — например, в диагностике и исследовании рака — там были какие-то наметки насчет ранней диагностики на основе увеличения поглощения нуклеиновых кислот, но работы еще предстояло немеряно.

Так что ИК-спектроскопия становилась все более важным и мощным инструментом исследований. Причем пошла она у нас достаточно резво — этим занимались во всем мире не одно десятилетие, тема была совершенно не революционной и сначала пошла по разряду "всякое", благо методики снятия ИК-спектров были давно известны. Но вот применение фотоэлектронных умножителей вывело эту технологию на совершенно другой уровень — чувствительность повысилась на порядки, стало возможным различать совсем уж незначительные флуктуации и концентрации веществ — десять, а порой и двадцать девяток. Причем без проведения химических реакций, что особенно подкупало в спектрографии. Разве что все больше напрягала необходимость сканировать спектр — пока приборов было мало, приходилось последовательно просматривать датчиком нужные участки спектра, что, естественно, очень тормозило процесс, а иногда и вообще не позволяло получать достоверные результаты — реакция уже закончится, а мы снимем только небольшой диапазон частот. Уже начинали ставить и линейки датчиков, чтобы одновременно снимать сразу несколько диапазонов, но диаметр входных отверстий вакуумных фотоумножителей с отдельными электродами накладывал большие ограничения на точность каждого из измерений — в ФЭУ попадали сразу несколько полосок, и приходилось либо ставить на входе щелевой фильтр, чтобы вырезать поддиапазон, либо сильнее разносить сами спектральные полосы, что снижало их яркость. Проблема была именно в разрешающей способности приборов. И для того, чтобы повысить разрешающую способность спектрографов, физикам и потребовались фотоэлектронные умножители как можно меньшего размера.

Проблема была решена с появлением фотоэлектронного умножителя без электродов — в качестве электродов, из которых последовательно выбивались электроны, выступила освинцованная внутренняя поверхность стеклянной трубки. Соответственно, минимальное разрешение теперь ограничивалось внутренним диаметром трубки, а если смотреть по всему полю трубок — то расстояние между центрами соседних трубок. Сначала это были просто трубки наподобие тех, что применяли в химических лабораториях — их внутренний диаметр был уже не два-три сантиметра, а полмиллиметра. И борьба за разрешающую способность продолжалась. Этот диаметр пытались уменьшить, вытягивая трубки в нагретом состоянии, но их просветы непредсказуемо слипались, так что много трубок выходило "слепыми", без канала. Следующий шаг позволили сделать стекловолоконщики — они исследовали свойства волокон из двух сортов стекол, когда один сорт был сердцевиной, а другой — оболочкой стекловолокна. Тут уж я нацелили их на изготовление световодов, и они постепенно начинали применяться в медицине и технике. Но и физики уцепились за эту технологию — помимо того, что волокна уже сами по себе были тонкими, наличие сердцевины не давало стенкам слипнуться при вытягивании и спрессовывании блоков таких волокон, оставляя их целыми.

Причем сначала эти блоки применили в обычных ЭОП — там была проблема с фокусировкой и переносом электронов к экрану — электростатическая линза давала вогнутую поверхность четкого изображения, как и любая другая линза, поэтому наши придумали хитрый финт — стали делать вогнутой входную поверхность, на которую нанесен фотокатод — так линза "исправляла" кривизну фотокатода и в ее фокусе оказывалась вся пластина с люминофором, а не какая-то его часть. И просто сделать вогнутым входное стекло нельзя — тогда изображение будет искривляться прямо на входе. И плоским вход тоже не сделаешь — тогда получим на входе сразу оптическую линзу. А вот блок из световодов — с плоским срезом снаружи и вогнутым внутри, где фотокатод — доносил изображение до экрана без искажений, точнее, при переносе искажения, а точнее неравномерность потока электронов, исправлялась электростатической линзой.

Вот этот блок световодов и заинтересовал наших ученых — ведь по сути это стеклянная палочка, вставленная в очень тонкую трубку. Только надо как-то удалить сердцевину. Ее стали делать из боратно-бариевого стекла — оно растворяется в слабом растворе кислот, а оболочка из свинцово-силикатного — практически не растворяется, и после промывки от кислот и просушки останется только восстановить часть свинца из стекла в водородной печи — и получаем освинцованную внутреннюю поверхность очень тонких волокон. Затем — поместить полученную микроканальную пластину в ту же колбу, что и обычный ЭОП, вместо электростатической линзы подвести к ее плоскостям ускоряющее напряжение и — вуаля! — получаем усиление катодных электронов. Причем — сразу же в сотни, тысячи раз. При разрешении примерно сорок точек на миллиметр. Вот тут-то военные чуть было не наложили загребущую лапу на все приборы, что начали выходить из лабораторий, и только мой волюнтаризм, а также доводы типа "для вас же с их помощью будут разрабатываться новые технологии" позволили оставлять часть микроканальных ЭОП в науке.

Да, приборы стали получаться не сразу. Начинали с довольно толстых каналов — около десятой миллиметра, но уже и такие приборы давали вполне узнаваемую картинку. Гораздо сложнее было обеспечить стабильность изготовления. Поначалу мы складывали короткие и толстые — около миллиметра — трубки и вытягивали этот пакет в длину, а потом спрессовывали и разрезали. Проблемы шли косяком. Недопрессованность оставляла щели между канальными трубками — и если пластина разделяла вакуум и воздух, а не была полностью внутри вакуумной колбы, то соответственно вакуум быстро улетучивался, а то и вообще не создавался. Перепрессованность пережимала каналы — на изображении появлялись черные точки. Неаккуратность в укладке трубок или в результате неравномерного прессования приводила к изгибам каналов — изображение деформировалось, порой достаточно неравномерно — правда, эффекты порой были занятными, наподобие кривого зеркала. Степень вытяжки трубок плавала, соответственно каналы получались разного диаметра — и снова на экране появлялись незапланированные визуальные эффекты — некоторые даже напоминали мне те, что я видел на компьютерах. Тут и меньший размер какой-либо точки или группы точек изображения по сравнению с соседями, и меньшее, или наоборот большее усиление данного канала, дававшее изменение яркости данной конкретной точки, которого не было на исходном изображении — даже если внутренние диаметры были одинаковыми, степень металлизации внутренней поверхности каналов могла различаться от участка к участку, соответственно, сопротивление, а значит и падение напряжения вдоль канала или его отдельных участков — плавало, а раз падение напряжения различается, то будет различаться и степень ускорения первичных и вторичных электронов, значит, на очередном соударении электронов о стенки канала будет выбито больше или меньше вторичных электронов, в результате до электролюминисцентного слоя дойдет разное количество электронов и точка будет светиться с яркостью, не соответствующей яркости соседних точек с учетом исходного изображения — скажем, мы тестировали приборы на однотонных бумажных листах, так даже несмотря на одинаковую освещенность листа, на изображении мы зачастую видели пятна и разводы, темные или очень яркие точки — сказывались различия в характеристиках каналов, как отдельных, так и их группах — ведь та же металлизация, проходившая в водородной печи, требовала стабильности потоков водорода по всему полю обрабатываемой пластины, а если где-то водород пойдет через каналы сильнее, то там и восстановление свинца из стекла пойдет интенсивнее — вот и увеличенная проводимость по сравнению с соседними участками, где водорода оказалось меньше.

Забегая вперед, отмечу, что над однородностью восстановления свинца мы бились более двух лет, как и над однородностью волокон, хотя бы для одной партии микроканальных усилителей — для разных-то партий состав стекла в стекловолокнах все-равно плавал вокруг средней величины, поэтому требовалось подбирать под конкретную партию и параметры восстановления свинца — температуру и длительность — на основе измерений текущей проводимости каналов, так что схема аналоговой аппаратуры для управления печками за три года с начала разработок разрослась до двух шкафов. Ну а сам конвейер по изготовлению микроканальных ЭОП мы разрабатывали и отлаживали лет пять. Причем с одновременным совершенствованием самих приборов.

Так, по нашей первой технологии часть электронов, выбитых светом с фотокатода, попадала в перегородки между волокнами — то есть в их торцы — и терялась для изображения. Ввели "раззенковку" входных отверстий — более интенсивно растворяли их кислотой, так что стенки стачивались до клина. Прирост получился небольшим — хотя на расширенное отверстие теперь падало больше электронов, далеко не всем удавалось пройти внутрь канала — угол падения мог быть таким, что электрон просто отскакивал обратно или слишком вбок. Ввели покрытие входных отверстий каналов материалами с высоким коэффициентом вторичной эмиссии — оксидом магния или йодидом цезия. Стало существенно лучше. Особо умные типа меня тут же предложили покрывать этим веществом и каналы — ну а чего, свинцом ведь покрываем! — в ответ на что чуть не были покрыты русским матом, но потом народ подостыл и популярно объяснил, что не получится, потому что свинец восстанавливается из стекла — его окислов свинца. А оксид магния или йодид цезия — даже если их каким-то образом ввести в стекло и сохранить там при всех этих переплавках и вытяжках, то при восстановлении водородом они превратятся непойми во что. "Ну а если чистый магний… или цезий… или другой металл… может, они и будут работать в восстановленном виде?". В общем, народ обещал подумать, а я под это дело открыл новую тему — мало ли… Ну, ладно — количество электронов нарастили — так пошла засветка! Люминофор стал светить слишком ярко, этот свет возвращался обратно к фотокатоду через просветы микроканалов, выбивал электроны, которые снова с усилением шли к люминофору и так далее. Пришлось делать косые каналы — разрезать жгут стекловолокон на микроканальные пластины не точно поперек, а по диагонали, чтобы в итоге свет от экрана упирался бы в косые стенки каналов — а электронам ведь все-равно — ну пойдут по ускоряющему каналу, расположенному косо, а не под прямым углом к фотокатоду — невелика беда.

В общем, проблемы понемногу решали. Причем одно время казалось, что конкурирующие технологии себя еще покажут. Так, на одноколбовых ЭОП с комбинированной электростатической и магнитной фокусировками мы достигли уже отличных показателей по разрешающей способности — подбором напряжений, количества и формы электростатических линз и магнитных катушек. Вот только эксплуатировать такие системы было очень сложно — характеристики источников питания плавали, плавали характеристики линз и катушек — от тепловых эффектов — соответственно, чтобы получать четкое изображение, требовалось постоянно регулировать приборы. А еще надо учесть внешние поля — работающий рядом карбюраторный двигатель, если недостаточно заэкранировать его электрическую часть, сводил на нет все потуги как-то настроить четкое изображение — внешние поля постоянно и непредказуемо сбивали электроны с заданного настройками пути. Так что даже первые микроканальные ЭОП с разрешающей способностью одна точка на миллиметр были приняты очень тепло, а уже когда это разрешение было повышено в десять, двадцать, а потом и в пятьдесят раз — приборы просто полюбились и в войсках, и в лабораториях, и на заводах, и в медицинских учреждениях.

Да, как ни странно, микроканальные ЭОП шли прежде всего в гражданские отрасли, хотя с учетом военного времени эти отрасли были лишь продолжением военных учреждений. Военных успокаивало лишь понимание, что без развития науки и технологий им же самим воевать было бы куда труднее — сравнение с РККА было явно не в пользу последней. А еще военных успокаивал тот факт, что в первые месяцы выпуск качественных приборов был минимален — из десяти годных к эксплуатации, совсем уж без дефектов хорошо если был только один — он и шел в гражданку, а остальные девять — военным. Это из той сотни, что вообще была изготовлена — остальные девяносто вообще были непригодны ни под каким видом. Военным ведь, в принципе, можно смириться с тем, что, например, четверть изображения справа-сверху имеет потемнение — объекты можно разглядеть и с таким дефектом. А вот для получения, скажем, рентгеновских изображений, это уже не годится, так как становится непонятно — это различия в структуре просвечиваемого образца или особенность прибора? Как бы то ни было, ИК-приборы, которые могли дать картинку в реальном времени и которые можно было надевать на голову даже обычному пехотинцу, произвели в войсках небольшой фурор.

Глава 16

Точнее, это были уже не чисто ИК-приборы, а приборы для усиления слабого света, а ближний ИК-диапазон они усиливали "в том числе". Ночь вдруг стала белой. Не для всех, но для тех, кто нацеплял на голову наши новые приборы.

Весь фокус в невероятной усиливающей способности, которую обеспечивали эти микроканальные фотоумножители. Освещенность измеряется в люксах — один люкс — это мера освещенности бумажного листа, находящегося на расстоянии в один метр от свечи. Ну, сами по себе свечи эталоном быть не могли, так как материалы, фитили, размеры свечей находились в довольно широких пределах — в качестве эталонов использовалось свечение материалов в расплавленном состоянии — например, платины. Но чтобы представить себе эту меру, такое объяснение вполне подойдет.

Для чтения необходимо хотя бы 30 люксов. В ясный день солнце даст освещенность в 60-100 тысяч люксов. Не просто люксов, а именно тысяч — то есть минимум шестьдесят тысяч свечей. В тени в такой день освещенность будет 10–20 тысяч люксов. В пасмурный день — пять-двадцать тысяч, на закате в ясную погоду — тысяча. Ну и дальше идет совсем тьма. Полная Луна даст 0,2 люкса, в темную безлунную ночь освещение будет не более одной тысячной люкса, а при сплошной облачности и вообще около десятитысячной. Как говорится, "хоть глаз выколи".

И вот даже в таком освещении наши приборы позволяли что-то разглядеть — усиление в десять тысяч раз даже в самую темную ночь делало окружающую местность видимой как при освещении пяти, а то и пятидесяти лун — как минимум в люкс, а то и десять. Откуда темной безлунной ночью свет для наших микроканальников? Есть несколько источников, просто глаз их уже не видит. Тут и свет солнца, рассеивающийся в атмосфере, особенно если солнце еще не ушло далеко за горизонт, и свет луны, который все-равно будет пробиваться через облака, если только она совсем уж не в новолунии. Ну и звезды. Самая яркая звезда — Сириус — дает освещенность в одну десятитысячную люкса. Следующий по яркости Канопус — половину этого значения. Альфа Кентавра — треть, Вега и Капелла — четверть, и так далее — как мне сказали наши ученые, основное освещение идет даже не от этих самых ярких звезд, а от того множества звезд, которые мы не видим глазом — нам кажется, что какой-то участок неба черный, но на самом деле он заполнен сотнями, тысячами, миллионами звезд — они-то и дают основное освещение от звезд, отчего небо в промежутках между видимыми звездами на самом деле равномерно сияет — надо только как следует разглядеть. Кстати, когда мы выделили один фотоумножитель нашим астрономам, новые открытия посыпались как из рога изобилия — просто они стали видеть то, что раньше было недоступно. Вот уж действительно — "открылась бездна, звезд полна, звездам нет счета, бездне — дна". Даже по-особенному сильно захотелось к ним слетать… получится ли…?

Ну, ладно, наш естественный спутник был поближе и давал ночью до шестидесяти процентов освещения. Зимой, говорят, даст еще больше и на большее время — я как-то не задумывался, но оказывается летом луна поднимается над горизонтом ниже и находится на небосводе меньше времени, чем зимой. А солнце — наоборот. То есть зимой по ночам будет светлее. Но и в рамках лунного месяца были особенности. Так, нарастающая луна светила ярче на двадцать процентов, чем убывающая, даже если они были в одинаковой фазе — просто на левой стороне луны больше темных пятен от кратеров — вот та сторона и отражает меньше света. Занятно. Но это еще не все сюрпризы нашего естественного спутника. Так, весной молодая луна проходит над горизонтом высоко и долго не закатывается, осенью же она показывается совсем ненадолго — осенью дольше светит старая луна, тогда как весной уже она филонит. Мы нагрузили астрономов и метеорологов, чтобы они подобрали нам эту информацию — ведь от нее зависит эффективность применения наших приборов ночного видения в зависимости от календаря, прежде всего лунного. Правда, когда мы все такие гордые вывалили эту информацию военным, те сказали "Ну да, мы это все учитываем — и разведка, и при передвижении". Вот блин, опять америку открыли.

Но, как бы то ни было, новые ПНВ были восприняты военными с радостью. Даже первые образцы, которые были не без недостатков. Так, степень усиления поначалу была всего три тысячи раз, то есть темная безлунная но ясная ночь превращалась максимум в ночь с полнолунием. "Так и отлично!" — сказали военные — "Вы бы еще четкость бы повысили, было бы совсем хорошо."

Да, с четкостью поначалу были проблемы. Ведь все электроны, что попадут в канал, усиливаются одинаково, поэтому если в канал попадут электроны, выбитые светом от человека и находящегося рядом куста, то разобрать "что там черное белеет" будет очень проблематично. В первых микроканальных пластинах диаметр каналов составлял вообще полмиллиметра, и при фокусном расстоянии в 35 миллиметров разглядеть отдельный предмет высотой 1,7 метра — например, человека — можно было с восьмидесяти метров. Да и то непонятно — это человек или же копна сена — на экране все-равно была вертикальная полоска в три точки высотой и одну шириной — различить человека — его руки-ноги — можно было с двадцати метров, а идентифицировать — с десяти. Мы ввели понятия "обнаружение", "распознавание" и "идентификация". Первый термин обозначал тот факт, что "там есть какой-то предмет", второй обозначал тот факт, что предмет распознан — человек, машина, танк. А третий термин обозначал факт, что можно понять, что это за предмет распознан — какая именно машина или танк, вооружен ли человек и его поза. Опытным путем мы выяснили, что для обнаружения надо, чтобы предмет занял минимум полтора пикселя изображения, для распознавания — уже шесть, а для идентификации — все двенадцать.

Но и такие параметры военных вполне устраивали — им что не дай, все возьмут. А ученые продолжали их радовать, каждый месяц-полтора уменьшая диаметр каналов. Каналы диаметром четверть миллиметра обеспечили дистанции уже 160, 40 и 20 метров, в одну десятую — уже четыре километра, километр и полкилометра — тут уже и авиаторы с радостью стали пользовать новые приборы — уж если стоящий человек обнаруживался на таких дистанциях, то танки длиной в пять-шесть метров можно было обнаружить с четырнадцати километров — ну, если зрение отличное, что для летчиков вообще-то было характерно. Распознать — с трех с половиной, а идентифицировать более чем с полутора. Да даже голову человека с такими приборами можно было обнаружить с семисот метров, а определить, что это именно голова — с девяноста. И это все еще без оптики.

Приборы с каналами следующего шага — в пятьдесят микрометров — пока получались в единичных количествах — мы работали в режиме "тик-так" — уменьшали диаметр каналов на пластинах диаметром в пару сантиметров, и потом "поднимали" эти каналы до следующих размеров пластин — три и пять сантиметров — больше диаметр, пожалуй, пока и не был нужен. Самым ходовым был диаметр в три сантиметра — и уже достаточное поле зрения, и совсем небольшой вес — системы с одной микроканальной пластиной весили менее полукилограмма, так что их вполне комфортно можно носить на шлеме или каске — мы вообще отказались от электростатической фокусировки электронов, а просто придвинули фотокатод и экран к самой пластине — при этом несколько просела чувствительность, так как некоторые электроны с фотокатода не влетали в каналы и, соответственно, терялись для усиления изображения, зато снизившийся вес скачком перевел эти приборы на новый уровень по степени удобства. Ну и еще три килограмма электроники и аккумуляторов, но они помещались в отдельной сумке. Системы с двумя, или, еще и с боковым зрением — с четырьмя пластинами — использовались в основном летчиками и танкистами — им не надо бегать по полям-лесам, поэтому полтора килограмма не так сказывались на их подвижности, тем более что их шлемы весили меньше, чем каски пехотинцев, так что почти то на то и выходило. Правда, уже и некоторые ДРГшники активно посматривали в сторону этих конструкций, вот только пока их было очень мало — даже по одноэлементным приборам с каналами диаметром в четверть или в десятую миллиметра мы обеспечили уровень пока только в пятьсот действующих приборов, да и то только в последние три недели — до этого степень выхода из строя просто зашкаливала и мы в основном работали только на текущую замену. Приборов с полумиллиметровыми каналами мы уже не выпускали, зато четвертьмиллиметровые уже шли диаметром пластин в три, и даже в пять миллиметров — последние в основном для технических войск из-за габаритов.

И эти приборы использовались очень активно. Наша авиация постепенно становилась ночными совами — видимость через приборы ночью была как днем, поэтому всякое движение пресекалось на корню — с неба вдруг сваливался изрыгающий пламя дракон, и немецкие подразделения только и могли, что рассыпаться в разные стороны. Правда, поначалу очень доставала засветка — как от наземных источников — костров, осветительных ракет — так и от огня бортового оружия, поэтому очень скоро мы стали вводить дополнительные фотоэлементы и управляющую схему, с помощью которой можно было автоматически снижать степень усиления через микроканальные усилители и тем самым уменьшать слишком сильный поток излучений от внезапно возникших источников — если действовавший на земле народ сразу же начал активно регулировать подаваемое на микроканалы напряжение, то в воздухе на это уже не хватало рук и летчик на время слеп.

Впрочем, зачастую народ просто опускал ИК-фильтры и высматривал все нужное лишь в ИК, полностью отсекая видимый диапазон. Ведь наши фотокатоды все-равно могли принимать излучение не более 4 микрометров, а максимум на такой длине волны давали источники, нагретые не менее чем до пятисот градусов по цельсию — а это патрубки двигателей, выхлопные газы, костры, пороховые дымы, те же осветительные ракеты — в общем, все то, что мы видели и раньше, но теперь на новом уровне — летчик видел это вживую, а не через оператора отдельного устройства с механическим сканированием — уже за счет одной только этой оперативности вероятность поражения целей увеличивалась раза в два минимум — именно это позволило штурмовикам активно работать ночью. Но были видны и более холодные источники — ведь любой источник излучает во всем спектре, поэтому мы могли регистрировать излучение от источников до ста пятидесяти градусов, пусть и очень тусклых — печные газы из землянок и дотов, пострелявшие стволы и тому подобное. Уточню — мы это видели и раньше. Точнее, могли определить либо одноэлементными детекторами, либо сканирующими системами. Только в этих случаях потом требовались либо доразведка оптическими приборами, либо сообщения об обнаруженных источниках тепла передавались через человека. Сейчас же пилот все видел вживую и мог сразу всаживать в обнаруженный источник ракету либо очередь.

Вот тепловое излучение людей в новые приборы мы не видели — оно начинается в заметных количествах уже с трех микрометров, с максимумом около 9,7 микрометра, а наши приборы мало того что чувствовали только не более 4 микрометров из-за фотокатодов, так еще мы применяли стекло как менее трудоемкий материал — а он пропускал только ближний ИК — до двух, в некоторых сортах — до двух с половиной микрометров. Так что людей высматривали не через их собственное излучение, а через отраженное излучение, которое падало на них от более горячих источников — например, отраженного луной света солнца. Но и тут использование ИК, а не видимого диапазона, приносило свои плоды. Ведь в видимом как? Покрасил, скажем, униформу, в зеленый цвет — и да, на траве солдата практически не видно. В ИК все может быть совсем по другому. Коэффициент отражения травой падающего ИК-излучения может быть, скажем, 0,4, а униформы — самого материала или красящего пигмента — 0,92. То есть униформа будет отражать в два раза больше излучения, чем окружающая трава — и привет! — светятся голубчики. Наши снайпера полюбили залезть повыше и отщелкивать из бесшумок переползающих или перебегающих в темноте фрицев. Да и авиаторы любили подойти на пониженых оборотах, да еще с глушителями — и внезапно пройтись вдоль цепочки пехотинцев.

Обращу внимание — такая ситуация была именно с отраженным излучением, в котором работали наши новые приборы. В собственном излучении картина могла быть другая — коэффициенты излучения травы и ткани практически совпадают, и если температура воздуха двадцать градусов и выше, то пехотинец просто сливается с окружающим фоном. Так что работа на отраженном излучении, которая стала возможна лишь с использованием микроканальных фотоумножителей, дала нам новое тактическое преимущество, которое мы старались отработать по максимуму. Что самое интересное — это работало даже днем, особенно по бронетехнике — спрячется фриц в зарослях, а наши закроют входной канал ИК-фильтром, уменьшат усиление, чтобы не засвечивало дневным светом — и вот он, голубчик, светится — ствол, покрашенный масляной краской, кусок лобовой брони, башня — думал, спрятался? а получи-ка, родной.

Естественно, мы уже прорабатывали вопросы термомаскировки. Так, мы пробовали покрывать патрубки и стволы орудий напыленным титаном — он имел коэффициент что излучения, что отражения всего 0,2 — по сравнению с масляной краской с ее 0,9 и выше, или железом от 0,8 — титановое покрытие должно было существенно снизить ИК-излучение нашей техники. Правда, пока не был решен вопрос о маскировке в видимом свете — все-таки титан — сероватый металл, а в тонких слоях может стать и вообще золотистым. Было над чем подумать. И не только по технике. Так, мы выяснили, что наша униформа имеет еще больший коэффициент отражения, чем немецкая, поэтому сейчас текстильщики вместе с химиками подбирали новые красители, чтобы его уменьшить. Частично это было из-за водоотталкивающей обработки ткани, чтобы бойцы меньше мокли, так что еще придется подумать — то ли ее отменить со временем, то ли придумать другой состав пропитки. Пока время было — год, может два — по нашим сведениям, у немцев хотя уже вовсю и шли ИК-приборы, но они существенно, то есть значительно не дотягивали до нашей новой техники — их усиление было не более ста, максимум — ста пятидесяти.

Все из-за того, что использовались обычные усилители на электростатических и магнитных линзах. Для нас это было уже прошедшим этапом, точнее, мы его задели вскользь, но сильно туда не влезали, так как быстро пошли микроканалки. Хотя многокаскадные приборы и могут обеспечить видимость ночью, но у немцев этим пока и не пахло. Их ИК-визоры на основе ЭОП позволяли вести танки и автомобили в полной темноте, но лишь с ИК-подсветкой — лампа мощностью сто-двести ватт, прикрытая светонепроницаемым фильтром, давала ИК-освещенность местности, различимую в немецких приборах на дистанциях до ста метров, а большие препятствия — до двухсот. Стрелковые прицелы также давали дальность до ста метров. Все дело немцам портила эта лампа — мы-то ее видели отлично, поэтому долго они не жили — давились огнем и немцы снова слепли — снова им приходилось пускать осветительные ракеты.

Вот, насколько нам было известно, на фронтах против американцев и англичан эти приборы использовались более широко. Использовались и детекторы ИК-излучения — с зеркальным объективом в 600 миллиметров они позволяли обнаруживать тепло выхлопных газов от самолетов на дистанциях более тридцати километров, танки могли быть обнаружены на расстояниях до семи километров, чем немцы активно пользовались в пустынной местности, особенно по ночам, когда разница температур между остывшим песком и двигателем и выхлопными газами была особенно контрастна. Да и корабли в ночное время отлавливались на ура на расстояниях до двадцати километров. Американцы пока не догнали даже немцев — их прицелы давали дальность в 50–60 метров — также при наличии ИК-подсветки — самостоятельно работать они не могли, не хватало усиления естественного освещения, да и искусственных источников тепла было маловато — человек на длинах волн около микрометра излучает очень небольшую мощность, чтобы его можно было засечь приборами с усилением всего в сотню-полторы, каковыми и были одноколбовые электронно-оптические преобразователи. Так что время еще было. По нашим подсчетам, немцы получат сведения о новых приборах месяца через два, и тогда начнут продумывать способы противодействия. Еще через пару месяцев добудут образцы — все-таки широкое применение чего-бы-то-ни-было в конце концов даст утечку — мы это уже прошли и с зенитными ракетами, и с РПГ, и с промежуточным патроном, и с самоходками. Ну и еще три месяца они будут пытаться сотворить подобные устройства, и где-то два месяца налаживать полумассовое производство. Это я беру самый худший для нас вариант, тем более что немцы все активнее работали по-советски, концентрируя силы на нужных направлениях невзирая на частную и интеллектуальную собственность. Время есть. Немного, но есть.

Взять то же ИК. Прошло чуть более полутора лет, как у нас стали появляться первые ИК-приборы, а немцы уже как-то начинали приспосабливаться к тому, что у нас активно используется ИК-разведка и наблюдение. Приборы у них, правда, были пока полной фигней, но средства маскировки уже шли в больших количествах, ученые разрабатывали рекомендации по ИК-скрытности войск, а войска, пусть и недостаточно быстро, осваивали новые для себя приемы.

Так, немцы стали штатно выпускать различные щиты и накидки из материалов, затруднявших пропускание ИК-излучения. Так, полиэтилен пропускает ИК-излучение с коэффициентом 0,8 почти по всему интересующему нас спектру, за исключением нескольких провалов в узких областях, плексиглас — почти 1, также с провалами в районе 8 микрометров. Но зато эти материалы позволяют поставить стенки, которые можно смачивать водой и тем самым изменять температуру находившихся за этими преградами объектов, пусть и не эффективно — это были первые средства фрицев. Вот плексиглас пропускает почти все, но только до длин порядка 5 микрометров — то есть он отлично скрывает излучение тел, нагретых от -50 до +100 градусов — как раз природный диапазон. Пленки целлофана толщиной 0,2 миллиметра пропускали всего 50 % излучения. Эти материалы немцы уже использовали в том числе и для носимых индивидуальных средств маскировки — в виде щитов или накидок.

Правда, многие фрицы считали, что накрылся чем-то таким — и порядок. Фиг там. Такая защита все-равно нагревается и затем начинает светиться почти как сам человек или транспортное средство. И охлаждать водой — тоже далеко не всегда выход — такие охлажденные участки будут иметь пониженную по сравнению с окружающим фоном температуру — и так же будут видны, только уже как темные пятна. Ну, "видны" в виде картинки они были только на наших устройствах с механической разверткой кадра, но и детекторы тепла отлавливали такие изменения температуры, когда разведчик или наблюдатель вели ими вдоль интересующего направления и прибор сначала понижал тон, когда напарывался на такой "холодный" участок, а потом снова повышал, когда сходил с него — "ага, там что-то есть". Так что немцам приходилось тратить дополнительные усилия и на обучение, и на саму маскировку — а это для нас очередной плюс.

Гораздо сложнее было с водой, особенно находящейся в воздухе в виде пара. Вода пропускает не во всем диапазоне длин волн — на фоне почти полного пропускания есть диапазоны волн, в которых излучение пропускается хуже, либо не пропускается вообще. Причем пропускаемость зависит и от количества воды, находящегося на линии визирования — чем оно выше, тем меньше проходит ИК-лучей, причем чем толще слой воды, который можно было бы осадить из слоя воздуха на линии взгляда, тем меньше пропускалось излучения. Так, при увеличении слоя такой "осажденной" воды с 0,1 до 1000 мм коэффициент пропускания падает, часто до нуля, но для одних длин волн ноль наступает при 1000 миллиметров, для других — при 1–2 мм. Наши приборы регистрировали довольно широкий спектр волн, поэтому "лазейки" вроде бы всегда оставались, но вот уменьшение излучения смазывало наблюдаемый объект, так что порой он переставал отличаться от фона — немцы использовали как распрыскиватели с приводом от двигателей, так и ручные распрыскиватели. Правда, в сухую и жаркую погоду это не работало — все быстро уходило и испарялось, не работало это и при наблюдении с воздуха, так как слой воды был малым — тут если что и срабатывало, так само охлаждение поверхностей — стволов орудий, корпусов танков.

Вот что отлично маскировало, так это задымление — горячие костры и частицы дыма создавали много источников тепла, которые забивали "полезную информацию" от немецких солдат и техники — помимо собственно костров немцы имели и небольшие жестяные печурки, которые они расставляли по местности и поджигали в них медленно горящее топливо — наблюдение в ИК-детекторы без сканирования давало слишком много источников тепловых сигналов. Да и маскировка все-таки давала себя знать — как штатными средствами — плексигласовыми щитками или целлофановыми пленками, так и масксетями с вплетенными в них ветками, а то и просто плетнями с теми же ветками и травой — а то мы смогли бы их обнаружить обычным способом. Мы их и так обнаруживали, но не ночью — ночью немцы под их прикрытием делали что хотели, если только не было воздушной разведки или же если они по глупости не прогревали эти укрытия теплом — своим или от костра. Особенно эффективным был банальный камыш — множество воздушных полостей в его листьях обеспечивали отличный теплоизолирующий эффект, а природное происхождение давало и визуальную маскировку — ну, если еще прикрыть какими-то ветками и вообще не делать регулярную структуру поверхности, чтобы не выдать ее искусственное происхождение. Начинали немцы выпускать и вспененные коврики из пластика — тут, правда, прототипом послужили уже наши коврики — мы их делали для бойцов, чтобы они поменьше всего себе отмораживали и застужали, но немцы начали применять их и в качестве маскировки от ИК-наблюдения, а от визуального наблюдения они скрывались своей камуфляжной раскраской и возможностью вплести траву и ветки.

В общем, чем дальше, тем больше немцы научались прятаться от наших приборов. А тут — такой сюрприз. Фотоумножители. Если раньше наши приборы принимали собственное излучение предметов, то теперь нам стало доступно и отраженное. Микроканалы также давали гораздо более высокое разрешение, поэтому зачастую можно было детально разглядеть источник тепла — костер это? или человек? или танк? А компактность приборов обеспечивала свободу их использования. Все эти факторы существенно нивелировали те хитрости, что немцы применяли до этого. Да, защитные стенки из того же камыша по-прежнему работали отлично, но высокая степень разрешения высвечивала их неестественную структуру — как ни вплетай траву и ветки, все-равно будут отличия от окружающей местности, да и отражение от горизонтальных поверхностей окружения и вертикальной поверхности стенки из камыша будет отличаться — значит, что-то прячут. Горящие костры мало того что уже не обманывали наши средства, так еще подсвечивали окружение высокотемпературным излучением, работая как прожекторы, а высокое разрешение, опять же, позволяло различить передвигающихся людей, конструкции орудий, танков, машин. Немцы снова лишились возможности прятаться, только еще не знали об этом.

Да даже "неправильный" максимум излучения тепла человеком на волне 9,7 микрометра с новыми приборами был не такой уж большой помехой. Да, они ловили на волнах до двух микрометров, максимум до трех, но и на таких длинах человек испускал с каждого квадратного сантиметра примерно восемь десятитысячных ватта энергии. Да, на 9,7 микрометра излучение было уже двадцать пять сотых ватта — в триста раз больше. Но, скажем, свет от звезд, которого нам, замечу, хватало, имел порядок десять в минус десятой — в миллион раз слабее излучения человека на трех микрометрах. Днем — да, излучение человека на нужных длинах волн забивалось естественным излучением — солнца или облаков. А вот ночью — чем темнее и чем холоднее — тем больше была вероятность разглядеть человека, причем даже сквозь листву и заросли — ну, эту-то способность ИК-лучей проходить сквозь заросли мы активно использовали и раньше, особенно против бандитов из Армии Крайовой, УПА и прочих "лесных братьев" — те-то не имели возможности разрабатывать ИК-маскировку, поэтому они довольствовались только слухами, поэтому активно палились в своих лесных угодьях. Помогали скрываться разве что стволы деревьев, неровности местности да туман — его частицы были сопоставимы по размерам с ИК-излучением — 5-20 микрометров, поэтому активно рассеивали его. Вот дождь, вопреки расхожему мнению бандитов, преградой не был — на дистанциях в два километра небольшой дождь ослаблял ИК-лучи всего на двенадцать процентов от ясной погоды, средний — на четверть, сильный — на треть, не более — это лишь снижало дальность обнаружения, но не исключало ее вовсе. Так что хотя мы пока и приостановили активную чистку наших лесов, оставив лишь засадные и рейдовые действия, чтобы бандиты не чувствовали себя слишком уж спокойно, но вскоре туда вернемся — обнаружить с воздуха источники тепла, потом короткий удар авиацией и зачистка наземными группами остатков — эту технологию мы уже начали отрабатывать. А чтобы не бить по своим, мы уже массово выпускали ИК-маяки — небольшие приборчики, которые своими лампами, закрытыми черным стеклом, давали короткие вспышки — с воздуха они были отлично заметны и позволяли определить, где находятся свои — так мы к тому же получили удобное средство обозначить фронт наших войск, а то все эти ракетницы, цветные дымы, полосы разложенной на земле материи — не всегда можно отследить, да и фрицы порой прикрывались нашими сигналами. Ворюги.

Что самое интересное, фотоумножители позволили определить, что от человека исходит и видимый свет. Только он очень слабый — до шестидесяти квантов в секунду с квадратного сантиметра, причем больше всего — с кончиков пальцев. Ученые объясняли это излучение химическими реакциями, то есть хемолюминисценцией, и квантовыми процессами. Ну да, если в теле человека идут химические реакции, почему бы электронам не испытывать переходы между уровнями. Энергия-то есть. Да и тепло ее тоже дает. Медики, прочитав про это в одном из еженедельных научных бюллетеней, заинтересовались эффектом и уже попытались применить для диагностики. Пока не получалось, в отличие от диагностики по ИК-излучению, причем тут применяли не фотоумножители, а приборы на основе болометров, которые изменяли сопротивление от падающего на них излучения всех длин волн, а, следовательно, и от тепла человека, то есть могли использовать излучение в диапазонах, где оно было максимальным. Мы, правда, были еще далеко от тех приборов, что были в моем времени — о матрицах с высоким разрешением и чувствительностью нам можно было только мечтать. Точнее — мне, так как я пока не рассказывал об этом никому, чтобы просто не спалиться. Но и те приборы, что были у нас, являлись уже вполне нормальными приборами, разве что не слишком компактными и быстродействующими — методами напыления и фотолитографии мы делали на подложках матрицы резисторов 16х16, а потом составляли из них матрицы размерность до 32х64 — и выводили их сигнал на экран. Пока резисторы были из термочувствительных металлов — золото, никель, висмут, но уже пробовали и полупроводники на основе окислов марганца, никеля, кобальта — там технология была сложнее, но чувствительность была выше как минимум в восемь раз.

Но даже с первыми приборами результаты были интересными. Ведь даже небольшое изменение поверхности тела человека — всего на один процент — изменит ИК-светимость участка кожи уже на четыре процента — все из-за того, что излучение пропорционально температуре в четвертой степени. Воспаления, опухоли — меняют кровообращение, а следовательно и выделяемое участками кожи тепло. Эти-то изменения мы и видели в свои приборы, а затем уже более подробно исследовали пораженные участки. Нарушения в сосудистой системе, тромбозы — также поддавались диагностике с помощью таких приборов. В общем, ИК-термографы оказались полезной штукой в медицине. Но и ИК-излучение тоже все активнее нами применялось. Локальный нагрев расширял кровеносные сосуды и позволял увеличить приток крови к определенным участкам тела. А локальная заморозка — наоборот, уменьшить приток.

Причем эти наши работы покоились не на пустом месте. Так, применение ИК-техники в медицине — в виде ламп накаливания — шло еще с конца 19го века, как развитие еще более старой технологии с применением компрессов, бань, горячих камней. Им лечили заболевания лимфатической системы, суставов, плевриты, заболевания органов брюшной полости — энтериты, рези, печени и желчного пузыря, невралгии, невриты, миальгии, мышечную атрофию, кожные заболевания, шрамы, вывихи, переломы. В 1935 врач-гигиенист Вячеслав Александрович Левицкий прорабатывал вопросы воздействия теплового облучения с точки зрения биохимии, воздействия его на белки и клетки, этим же занимались и другие ученые. Так что мы по сути продолжали их исследования, только в более широком варианте и с применением новой аппаратуры. Естественно, что-то улучшали по ходу дела. Так, мы выявили отрицательное воздействие коротких ИК-лучей — меньше трех микрометров — они могли вызывать ожоги, обострять боли, поэтому уже скоро мы перешли на облучение только длинными волнами — свыше трех микрометров, для чего на существовавшие у нас лампы, выдававшие слишком широкий спектр, мы стали изготовлять ИК-фильтры, обрубающие короткую часть.

В новом "ИК-свете" вспомнили про всякие акупунктуры, и уже научными методами стали проверять зависимости участков кожи и внутренних органов — измеряли температуру участка, связанного, скажем, с почками, и потом исследовали здоровье почек обычными медицинскими методами — пытались проверить научность акупунктуры с помощью новых физических методов. И зависимость определенно прослеживалась. Мы даже начали пытаться лечить органы локальным нагревом, тут даже вспомнили про вроде бы антинаучный биомассаж, который на поверку оказывался не таким уж и шарлатанством — так, тепловое излучение ладони — примерно одна десятая ватта, а чувствительность кожи — одна тысячная ватта — то есть если принять те вроде бы подтверждающиеся факты, что поверхность кожи связана с органами, и воздействие тепла на кожу оказывает воздействие и на органы, то через такую передачу тепла действительно можно лечить. Но пока приборов было мало, так что мы были осторожны в выводах.

Вот для лечения ран мы уже активно применяли температурные методы — нагрев кожи заставлял ее генерировать биологически активные вещества — гистамин, ацетилхолин и так далее. Гистамин лечит артриты, радикулиты — понятно, почему рекомендуется местный нагрев виде компрессов. Остальные вещества, судя по всему, тоже способствовали расширению сосудов, притоку крови, снижению болевых ощущений. Как и холод, который стимулирует заживление ожогов, гнойных ран — то, что нам нужно. В общем, народ трудился и тут, хотя поле было еще практически непаханым. Но все это мирные применения ИК-техники, военные же применения и позволили нам сравнительно быстро разобраться с теми котлами, котелками и просто прорывающимся на юг месивом из немцев, что образовалось после прорыва южного фронта.

Глава 17

Итак, разгромив двадцать девятого августа немецкие танковые и мотопехотные дивизии под Курском, мы пошли от этого города веером на юг и на восток, выкидывая группы по сотне танков и самоходок, паре сотен БМП, паре сотен вездеходов и по полтысячи грузовиков — где-то по десять тысяч человек на каждую группу. От Курска мы сформировали четыре такие группы. Одна двинулась на Воронеж, находившийся в двухста километрах на восток, одна — на Старый Оскол в сотне километров на юго-юго-восток, и две — на Белгород — сто двадцать километров на юг от Курска. Пока разведка докладывала, что крупных сил немцев в радиусе ста километров от Курска нет, так что мы старались реализовать свое временное преимущество. Очень помогли трофеи — грузовики были полностью из трофеев, как и топливо для них, трофейной же была и артиллерия — свою мы не тащили, если только в виде орудий на танках, самоходках и БМП. Да по пулеметам-минометам мы существенно усилили наши части — почти вдвое больше чем положено по штату. Ну и продовольствие-боеприпасы, как минимум для немецких стволов.

Где-то получалось сходу ворваться в населенный пункт, и тогда немцев быстро вышибали, так что основная колонна шла дальше без остановок, где-то передовые отряды, напоровшись на оборону, обходили на гусеницах по неудобьям, отсекая фрицев дозорами и засадами от их основной территории, а тем временем подтаскивалась артиллерия и начинала утюжить немецкие позиции в режиме "снарядов не жалеть" — нам был важен темп, к тому же халявные боеприпасы позволяли пока не экономить, а потом, к началу атаки, подтягивалась штурмовая авиация, пехота и танки проламывали оборону и начиналась резня — участвовавшие в рейдах части были не из новичков, поэтому все прошли курс боевых действий в городе, и тыловые фрицы были им на один зуб, да и шедшие к фронту строевые части, если таковые попадались на пути, не могли долго выдержать сильный огонь из пулеметов, танков и БМП прямой наводкой.

До старого Оскола дошли за сутки и там увязли в городских боях — немцы спешно перебрасывали в направлении прорыва хоть что-то — в этом месиве из разрозненных частей мы и увязли — просто чтобы его перемолоть потребуется два-три дня, а уж если будут подходить резервы, а они наверняка будут подходить, то итог нашего наступления был пока неясен. Впрочем, мы и не собирались окончательно освобождать эти города — нам главное было выиграть время, а оно выигрывается за счет пространства — чем на более дальних подступах встретим немца, тем больше будет времени укрепить оборону в тылу — каждый час в Курск прибывало по батальону, пусть три четверти из них и были легкопехотными.

Железнодорожники и автотранспортные батальоны работали на износ, прокидывая на юг каждый день десятки тысяч человек и сотни тонн грузов, прежде всего топлива и боеприпасов — 180 километров на юг от Брянска до Льгова и затем 60 километров на восток до Курска войска и грузы протаскивались железнодорожными составами, а уж от Курска работал автотранспорт — все вездеходы мы кинули в наступление, чтобы обеспечить максимальную подвижность и маневренность. Автотранспорт тоже начинал работать между Брянском и Курском — по мере восстановления и укрепления дорог. К тридцатому августа на этом направлении работало двадцать дорожно-строительных батальонов общей численностью в пятьдесят тысяч человек, причем более половины их состава было из новобранцев, призванных с освобожденных территорий — все-равно в строй их пока не поставишь, а мускульной силы на строительстве дорог мало никогда не бывает. И вот эти героические дорожники укрепляли десятки километров дорог — где-то навозить песка, где-то — щебня, где-то — просто загатить разливы грязи нарубленными жердями и бревнами — мы как начали в июле-августе сорок первого создавать пути в лесах и перелесках, так с тех пор и не останавливали работы по развитию дорожной сети — это давало нам большие возможности для маневра, что в свою очередь позволяло держать меньше людей в обороне. Так что десятки грейдеров, экскаваторов, бульдозеров, сотни самосвалов и обычных грузовиков, сотни ручных бензопил, десятки передвижных лесопилок и камнедробилок — вся эта армада занималась в том числе и строительством дорог на месте тех направлений, которые были только обозначены как дороги — если телегу-другую в день они еще выдержат, то сотни трехтонок, десятки танков и вездеходов однозначно сделают из них непроходимое месиво грязи и глины. Поэтому без хоть какого-то укрепления верха дорожного полотна нечего было и думать о переброске больших сил — на железную дорогу можно было рассчитывать только пока немцы не подтянут авиацию и та не начнет интенсивно работать по ней. Помимо укрепления верхней части дорог мы прокапывали десятки километров кюветов и водоотводных траншей, иначе сколько не сыпь песка и гравия, а без отвода воды это не закрепится как следует и будет быстро раздолбано колесным и гусеничным транспортном.

Бросок на Воронеж немцы остановили в восьмидесяти километрах от города, причем сначала остановили само продвижение нашей группы, а потом ударили ей во фланг — мы наступали с открытым левым — северным — флангом, так как не успевали подтягивать войска закрепления — легкопехотные батальоны, что прибывали в Курск, занимали фронт прежде всего направлением на север-северо-восток от города, понемногу вытягиваясь к востоку — именно с того направления мы ожидали немецких атак — от Курска до Ельца, который обороняла уже Красная Армия, было 170 километров по прямой на северо-восток, так что наш бросок на восток очень насторожил немцев — это ведь попытка вообще отрезать немцев, забравшихся в карман к северу от удерживающейся РККА линии Елец-Липецк-Тамбов длиной двести километров ровно на восток. Так что Воронежской группе пришлось спешно заворачивать северный фланг к югу — сначала он как гусеница согнулся почти вдвое, но затем смог выпрямиться к западу, когда оттуда уже по открытому флангу наступавшей немецкой дивизии ударила сводная группа из тридцати танков, пяти самоходок и семидесяти БМП и вездеходов — мы собирали такие группы по мере их прибытия в Курск и сдвигали на восток или на юг, чтобы подстраховать ушедшие в рейд ударные группировки, иначе получался слишком большой разрыв с основными силами, а так, с помощью этих небольших групп, мы обеспечивали хоть какую-то силовую связь, так что если обнаружатся какие-то крупные силы немцев, можно будет отправить им навстречу эти группы, чтобы они попридержали фрицев хоть на время.

Так что, хотя нас и остановили, но не разбили — фронт был удержан, а несколько атак штурмовыми полками уничтожили артиллерию тех двух пехотных дивизий, что остановили и атаковали нашу воронежскую группу — а без артиллерии немцы наступать не могут. Но — нет худа без добра — как только контрудар был парирован, "воронежцы" провели серию небольших контратак, заставив немцев занять оборону. За счет этого мы смогли выделить часть сил — десяток танков и полсотни БМП с пехотой — которые ударили по Старому Осколу с северо-востока, выбив остатки немцев из этого города. На оскольский аэродром тут же стали садиться транспортники с топливом и боеприпасами, а обратно забирать раненных и убитых. Туда же перебазировалась эскадрилья штурмовиков и эскадрилья истребителей — больше пока выделить не смогли, и один высотник — для разведки.

На этом наш наступательный порыв на восток иссяк, и мы стали конопатить оборону на фронте старый Оскол-Щигры-Фатеж, протянувшийся на 160 километров с юго-востока на северо-запад и проходящий к северо-востоку от Курска, фронтом на северо-восток — следующие два дня и мы, и немцы окапывались, а мы дополнительно подтягивали к Старому Осколу пехотные батальоны, чтобы высвободить подвижные соединения для контрударов — немцы скоро навалятся на нас.

Кстати, в 20 километрах на запад от старого Оскола находился поселок городского типа Губкин — столица КМА — Курской Магнитной Аномалии. При отступлении наши ничего не успели ни забрать, ни уничтожить, так что сейчас нам досталась документация по разведочным работам КМА, которые велись с 1931го года, а также шахта рядом с Губкиным. Причем ее глубина была 150 метров, а я из своего времени помнил, что добыча руды велась уже открытым способом. Это что же — после войны сняли 150 метров грунта? А ведь наши месторождения — что Новоселковское, что Большекупинское, что Долгиновское, что Кольчицкое — тоже начинались с такой глубины. Так может нам стоит начать срывать верхние слои, чтобы тоже добывать открытым способом? Надо будет засадить наших геологов за расчеты — что потребуется и за какое время вообще сможем добраться до рудных пород. Вот Рубежевичское уже глубже — 360 метров. Там, наверное, только шахты. Посмотрим… надо будет и сюда прислать наших геологов и шахтеров — мы хотя и делали наше оборудование в том числе на основе чертежей уже существующего, но лишний раз вживую посмотреть на то, как делают другие — не помешает.

К югу от Курска немцы также смогли остановить нас за два дня. Две бронегруппы прошли сто двадцать километров до Белгорода, с наскока захватили город и, оставив часть сил добивать очаги сопротивления в городе, ломанулись на юг — до Харькова оставалось каких-то семьдесят километров. Не смогли — Харьков был крупным промышленным центром, на базе которого немцы развернули ремонт танков и прочей техники, так что они смогли быстро собрать бронированные группировки силой до батальона и контратаками остановили наше продвижение — не дойдя до города каких-то двадцати километров, мы встали и начали окапываться. Как нам ни было жалко, пришлось положить десяток управляемых бомб массой в тонну на Харьковский паровозостроительный — надо было выбить из-под немцев ремонтную базу. Все не разрушили, но на пару недель производство там встанет.

Между Белгородом и Старым Осколом была дыра в сто километров, но в первые дни ни у нас не хватало сил, чтобы ее заткнуть, ни у немцев не было свободных частей, чтобы в нее всунуться, а потом мы подтягивали все больше пехотных батальонов, направляя эшелоны через Льгов сразу на Белгород и постепенно закрывали эту брешь. Естественно, в Белгород была передислоцирована штурмовая авиация, которая почти неделю сдерживала наступательные порывы немцев — мы продолжали пользоваться своим господством в воздухе. Но дальше продвинуться — не хватало сил — и так мы получили к юго-востоку от Курска два фронта длиной 160 и 100 километров, а ведь к северу от Курска продолжались бои — немцы все пытались пробить нашу оборону, наступая от Орла на запад и юго-запад, и если им это удастся, они просто отсекут нашу курско-белгородскую группировку.

Впрочем, пока расчеты сил и средств показывали, что этого можно не опасаться — на фронте Курск-западнее Орла — Козельск длиной в 250 километров у нас было 800 тысяч войск при полутысяче танков и самоходок и почти тысяче БМП — против трехсот тысяч немцев с парой сотней танков — не знаю, были ли когда-нибудь в истории такие высокие плотности войск на таком протяженном фронте. В принципе, можно было бы и наступать, но мы ждали наступление РККА, чтобы немцы лишились возможности перебрасывать резервы и купировать наши вклинения. Постепенно мы смещали эти войска на юг, по направлению к Курску, а заодно, чтобы запутать немцев, мы начали перебрасывать наши учебные полки туда-сюда вдоль линии этого восточного фронта. Танки в полках были с тонкой броней — противопульной, только чтобы выдерживала выстрелы, производимые друг по другу во время учебных боев из винтовочных стволов — а в остальном — обычные танки. И немцы, конечно же, засекали подобные перемещения и в свою очередь тоже начинали усиленно двигать свои части, чтобы парировать планирующийся "удар". Нам-то все-равно надо было обучать мехводов передвижениям в колоннах, а немцы сжигали топливо и моторесурс боевых машин, а самое главное — не могли сдвинуть существенные силы к югу от Орла.

Причем состояние орловской группировки немцев было уже неважнецким — их ПВО уже не могла купировать постоянные налеты нашей штурмовой авиации, так как за две предыдущие недели мы выбили много зениток, в том числе и бронированных самоходных, так что в конце августа-начале сентября наши штурмовики ходили по головам немцев — не столько по их обороне, сколько по тылам, уничтожая прежде всего транспорт, причем и ночные перемещения в немецких тылах были небезопасны, точнее, они были еще опаснее, чем дневные — из-за новых ПНВ, которые позволяли подкрадываться чуть ли не на сто метров, тогда как днем наши штурмовики можно было хотя бы разглядеть, чтобы успеть нырнуть грузовиком в лес или просто выбраться из кабины и отбежать подальше. Да и наземные действия наших ДРГ, перемещавшихся на БМП и вездеходах, понемногу раздергивали немецкую оборону — постоянные обстрелы снайперов, минометов, СПГ, РПГ, причем с совсем уж неожиданных направлений — это не только давало потери, но и деморализовало — постоянное ожидание смерти выматывало похуже артобстрелов. А наши диверсанты, пользуясь тем, что им в течение получаса может быть оказана поддержка с воздуха, просто обнаглели, порой пролезая между опорниками, расположенными на расстояниях менее километра — такими действиями ДРГ пытались выманить немцев из их окопов, чтобы стрелять по открытым целям. Но фрицы как правило сидели в своих окопах и не высовывались. И лишь там, где велись наступательные действия немецких танковых и моторизованных дивизий, немцы как-то выглядели бодрячком. Но на все направления их не хватало, поэтому как минимум сто пятьдесят километров нашего восточного фронта были ареной мощного психологического давления на немецкие войска. Так, один убитый немецкий офицер писал в своем дневнике:

"Сегодня русские танки захватили батарею оперативной группы Б среднего калибра, которая стреляла по ним из всех орудий и не смогла никого подбить. Очевидно, у нас осталось слишком мало опытных артиллеристов."

"Дела плохи. Наши люди вымотаны. Они ничего не делают, если за ними постоянно не присматривают офицеры." (РИ-1943)

На южном фронте дела обстояли по-другому. Выйдя к 28му августа на линию Курск-Чернигов, к 31му августа мы были уже на 120 километров южнее — на линии Киев-Белгород. Про Белгород на восточном фланге этого фронта я уже рассказывал, про Киев — на западном фланге — расскажу позднее, а между этими городами нас встречала оперативная пустота — крупных соединений у немцев тут не было, все ушли на север и сейчас выбирались обратно на юг либо были уже разгромлены.

А посередине сваливались на юг мы, несколькими бронированными колоннами. Общая длина южного фронта между Киевом и Белгородом составляла 400 километров, но мы не шли по нему сплошняком, а прошивали по пяти линиям. В шестидесяти километрах к западу от самой восточной линии Курск-Обоянь-Белгород шла группировка по линии Льгов-Суджа-Грайворон-Богодухов, длиной 160 километров. От Богодухова еще бы 50 километров на восток-юго-восток — и Харьков, но тут нас снова тормознули. Еще 50 километров на запад — следующая линия, длиной 200 километров — Рыльск-Сумы-Тростянец-Ахтырка-Котельва-Диканька — та самая, рядом с которой Вию поднимали веки. Еще бы 25 километров на юг — и уже Полтава. Где было полно немцев — передовыми отрядами мы в нее зашли, но вылетели пулей — столько там было немчуры. Еще 80 километров на запад — и следующая линия — Конотоп-Ромны-Лохвица-Миргород, длиной 150 километров — от Миргорода 80 километров на юго-восток — и снова Полтава. Еще 80 километров на запад — и следующая линия — Нежин-Прилуки-Пирятин, длиной 90 километров. Еще через 50 километров — линия Носовка-Бобровица-Згуровка-Яготин, 75 километров длиной. Ну и 75 километров на запад — от Яготина — собственно Киев.

Так что между крайней восточной группой Курск-Белгород и крайней западной Чернигов-Киев на юг шли пять групп с интервалами между ними в 50–70 километров. То, что было между этими группами, в конце августа даже не проверялось — мы ломились вперед и вперед, стараясь охватить гребенкой максимальное пространство. В итоге, к первому сентября мы вышли на огромную южную дугу — сегмент Киев-Борисполь-Березань-Яготин-Гребенка-Лубны-Миргород-Шишаки-Диканька, длиной почти триста километров, шел от Киева на восток, слегка на юг. И в двадцати пяти километрах к северу от Полтавы дальше на восток, слегка забирая к северу, шел другой сегмент — Диканька-Краснокутск-Богодухов-Золочев-Шебекино, длиной 170 километров. На участке Золочев-Шебекино линия проходила почти посередине между уже нашим Белгородом и еще немецким Харьковом. Ну и потом от Шебекино — на северо-восток, 110 километров к Старому Осколу, от него — 160 километров на северо-запад, к Курску, от него — на север, 250 километров к Козельску, где наш фронт соединялся с фронтом РККА. За три дня мы освободили площадь размером примерно 150 на 500 километров — 45 000 квадратных километров.

Ну, как освободили? Обозначили там свое присутствие. Если фланговые группы — что киевская, что белгородская — были относительно крупными соединениями, то пять групп между ними были всего по 20–30 танков и самоходок, полсотни БМП, полсотни вездеходов и сотня грузовиков — две-три тысячи бойцов в каждой. Мизер, по сравнению с освобождаемыми площадями. И причем чем дальше на юг — тем все меньше и меньше становились эти группы. Помимо боевых потерь при захвате городов и деревень, в населенных пунктах требовалось оставлять хоть какие-то гарнизоны — хотя бы по отделению бойцов на деревеньку и по взводу на город — скорее для наблюдения и отпугивания фрицев, чем для полноценной обороны. Ну и чтобы обозначить приход советской власти — и все. Так что к южному фасу вышли совсем уж крохотные группы — по силе не больше мотопехотного батальона — 300–500 человек при нескольких танках и БМП. А ведь между зубцами этой гребенки оставались десятки населенных пунктов, куда мы вообще не заходили.

Да и те, через которые прошли, требовалось еще дозачистить — если в город входили передовые отряды на немецкой технике и с немецким вооружением, то есть не требовалось штурмовать населенные пункты нормальным наступлением через поле боя, то хотя бы пронестись огненным смерчем, убить как можно быстрее как можно больше фрицев — эту работу надо было выполнять уже всеми силами. И если у немцев где-то получалось организовать сопротивление, эти кварталы просто обкладывались блок-постами, а зачастую просто отрубались от города — и все, надо было спешить дальше. Так, в Сумах первые два дня нашими были лишь несколько кварталов на северо-востоке и востоке города, а остальная его часть еще контролировалась немцами, и только по мере подхода новых частей город понемногу освобождался от фрицев.

Существенную помощь оказывали местные жители. Партизаны — понятное дело, сразу же вступали в наше оперативное подчинение и брали на себя функции не только охраны перекрестков и населенных пунктов, но и участвовали в боях по окончательному освобождению городов и поселков, причем некоторые партизанские отряды были вполне моторизованными частями — с несколькими десятками автомобилей и мотоциклов, доходило даже до бронетранспортеров — все — отжатое у немцев (в РИ — отряд имени Щорса под командованием Александра Кривца). Но и в самих населенных пунктах к нам присоединялись не только подпольшики, но и простые жители, которые до того не очень активно участвовали в сопротивлении — так, может при случае сыпануть песочку в механизмы, да поджечь скирду сена, ну или проткнуть шины, пока никто не видит. С нашим приходом они массово подходили к нашим бойцам и просили, даже требовали выдать им оружие. Выдавали — трофейное, сводили в отряды, ставили командиром нашего бойца — и вперед. Конечно, мы старались ставить их только в оборону или во вторую линию — народ в массе не был приучен к городским боям, это не в нашей республике, где такое обучение было частью военно-спортивной подготовки для лиц старше тринадцати лет. Штурмовыми группами работали наши подразделения, а ополченцы их обычно только подпирали, и шли вперед только если уж совсем припирало либо же требовалось совершить последнее усилие, чтобы выбить фрица.

Ну ладно партизаны или гражданские — на нашу сторону переходили даже полицаи. Передавят своих самых оголтелых поднеметчиков — и "мы к вам!". Брали. А уж если приводили кого повязанным — из своих или еще лучше немцев — еще и выдавали благодарность. А сам факт их участия в полицейских формированиях старались особо не светить, так — добавляли отдельную пометочку в деле, чтобы потом ее при случае убрать, чтобы не пачкать человеку биографию — мало ли ка могло сложиться. Ну и последующие допросы — как он дошел до жизни такой — не отменялись, но экс-полицаи и сами это понимали, поэтому особенно старались искупить кровью, так что порой приходилось и притормаживать. Сложнее было там, где стояли гарнизоны из нацформирований — бандеровцев, венгров, словаков, итальянцев, румын — вот у этих перебежчиков поначалу было мало, добровольной сдачи не наблюдалось, и только когда их как следует проутюжат пара-тройка штурмовиков, да излохматят из орудий прямой наводкой дома, где они засели — вот тогда уже начинались мирные процессы. Конечно, если на ком была кровь местных жителей — те не сдавались, хотя и попадали в плен — раненными или оглушенными. Ну и, само собой, набольшее сопротивление оказывали гарнизоны, где был высок процент немцев. На наше счастье, таких оказалось немного — немецкое командование старалось выгрести под Брянск прежде всего немецкий — самый устойчивый — элемент.

Так что наше продвижение на юг больше напоминало народное восстание, в котором наши части были лишь инициатором, костяком, вокруг которого собирались активные и решительные. Впрочем, и нерешительные тоже подтягивались — дело найдется для всех, если и не с винтовкой, то с лопатой. По нашим подсчетам, на каждого бойца, ушедшего на юг, в первые же дни выходило где-то по десять человек местных жителей, вставших в наши ряды — мне это напоминало триумфальное шествие советской власти в 1917-18, ну или Славянск-2014 из моей истории. Лишь бы не случилось "белочехов" или "минских соглашений". Но тут мы работали — каждый час на юг отправлялись колонны с войсками, чтобы подпереть пробитые коридоры.

Вот что значит наступать в оперативной пустоте — ведь в пройденных нами городах были только тыловые части — охрана, ремонтники, склады, транспортные подразделения, жандармерия и прочее. Но их было много — по сотне человек на город в 10 тысяч вынь да положь. Как минимум. А еще больше их было в соседних городках и поселках, которые мы оставляли по бокам.

Да чего там говорить? Мы ведь еще не дозачистили и то, что оставалось за спиной, севернее линии Чернигов-Конотоп-Курск, с которой мы спуртанули на юг. И даже севернее линии Гомель-Брянск еще шарились какие-то недобитки. Выходившие с севера части бросали все — орудия, снаряжение, боеприпасы, автомобили, мотоциклы, танки, даже раненных — как отмечалось в дневнике одного из офицеров — "После консультаций с Штеммерманном я решил передать русским около 2 000 раненых вместе с медицинским персоналом и одним врачом от каждой дивизии. Это тяжелое решение, но взять их с собой, значит наверняка убить их." (РИ-1943). А мы пытались их остановить. На пути отступавших из-под Брянска немцев было расставлено несколько линий из опорных пунктов — Гомель-Климово-Стародуб-Трубчевск-Локоть, на 50 километров южнее — Репки — Городня — Семеновка — Новгород-Северский — Шостка — Середина Буда — Севск, еще на 40 километров южнее — Чернигов-Сосница-Кролевец-Глухов-Рыльск-Льгов, и еще 50 километров к югу — Козелец-Нежин-Бахмач-Конотоп-Белополье-Суджа-Обоянь. Это базовые линии, на которых мы перекрыли основные дороги на юг ротными и даже батальонными опорными пунктами, между которыми сновали подвижные дозоры. По этой же территории также выискивали фрицев подвижные группы — нечего давать немцам возможность прийти в себя. А сверху, с севера, спускалась ловчая сеть, которая гнала остатки немцев к югу. И с воздуха на фрицев охотились штурмовики и даже истребители — любой самый короткий обстрел если и не ранит-убьет, то как минимум рассеет группу, заставит потерять время на сбор, замедлить продвижение на юг, да и для ДРГ информация об обнаруженных мелких группах немцев будет нелишней. А если уж обнаружится крупная — рота, или не дай бог батальон — туда слетались десяток-другой штурмовиков, чтобы как можно больше уменьшить численность такой крупной группы, пока со всех сторон на нее не сбегутся уже наземные группы на танках и БМП. И если от последних немцы еще как-то пытались отбиваться остатками Фауст-РПГ, то по самолетам стреляли уже от безысходности, когда дошли до крайней точки и хотели просто умереть, избежать мук дальнейшего пути.

То же самое мы постарались провернуть и на вновь освобожденных территориях, от линии Курск-Чернигов до линии Киев-Диканька-Шебекино. Но тут все-таки обстановка была немного другой. Севернее мы забегали с флангов к югу и потом тянули преграждающие линии на восток и на запад, причем каждая линия строилась последовательно, естественным образом — она получалась в результате очередного прорыва и окружения. То есть получалась как бы последовательность "ковшей", которыми мы подхватывали фрицев. К тому же там активно работал железнодорожный транспорт, так что мы могли сразу перекидывать сравнительно большие объемы войск. В южной же половине супер-котла мы строили "елки" — спустив к югу "ствол", мы начинали отращивать от него ветви. Причем ветви отрастали начиная с севера — прокинем колонну из десятка грузовиков километров на тридцать — и завернем на запад или на восток — пошла расти новая ветка — там проедем с десяток километров, сбрасывая по взводу каждые два километра — и все, дальше — только рейдовые действия своим ходом или тем транспортом, что удастся добыть на местности — у немцев или у местных жителей. А грузовики мчатся обратно, за следующей порцией, уже для другой ветки. И уже эти мелкие группы начинали шарить по округе — где-то тормознут засадой отходящую колонну, где-то отобьют небольшой населенный пункт. И — как и на столбовых путях — они обрастали пополнениями из местных жителей и партизан, так что день-два — и взвод превращался в роту, а то и поболее — и вот она уже способна охватить территорию в несколько десятков квадратных километров. Ну а мы им по мере возможности помогаем. Дальние-то группы имели с собой рации, а ближние поддерживали связь либо по проводам, проложенным немцами, либо посыльными — на "столбовой" дороге в местах ответвлений мы устраивали опорные пункты, через которые поддерживали связь — информационную и силовую — с ушедшими вбок группами, а то и оказывали им помощь — в этих опорниках было минимум по одному взводу на гусеничной технике и как минимум одна БМП. Ну и штурмовая авиация работала день и ночь — на каждый "ствол" было выделено двенадцать штурмовиков, которые поддерживали продвижение на юг — взломать оборону, придержать подход резервов или наоборот замедлить отступление. И еще по восемь — для работы по бокам от ствола — пока больше сотни штурмовиков мы выделить на южное направление не смогли, ну и еще батальонные группы имели свои легкие штурмовики — дооборудованные Аисты, что так хорошо себя зарекомендовали в боях под Курском. Транспортная авиация тоже работала круглые сутки. На каждое направление мы выделили по двадцать трехтонных транспортников, и они ежечасно закидывали передовым отрядам топливо, боеприпасы, пополнение — а три тонны — это взвод бойцов с СПГ и минометом, или боеприпасы для роты на день напряженного боя, или двадцать заправок на сотню километров — подпитать баки и обеспечить маневренность на очередные сутки. И каждый из двадцати транспортников совершал пятнадцать рейсов в сутки, то есть на одно направление приходилось триста рейсов по три тонны каждый — девятьсот тонн, и лишь полсотни рейсов — сто пятьдесят тонн — на подвоз боеприпасов и топлива, а продовольствие мы отбирали у немцев. А остальные рейсы — это все новые и новые бойцы. По сути каждые сутки только самолетами мы пробрасывали на юг по шесть тысяч бойцов с тяжелым пехотным вооружением — РПГ, СПГ, минометы, крупняк, да еще и по земле двигалось более сотни грузовиков по каждому из направлений, но они работали сначала на более коротком плече, накачивая войсками ближние территории. Так что понемногу мы прорастали в местность — сначала длинными тонкими линиями, как морозный узор на стекле, а потом уже расползались пятнами, постепенно зачищая все пространство.

Глава 18

Большую роль сыграл трофейный транспорт. Мы захватили более полутысячи исправных автомобилей, которые существенно повысили наши транспортные возможности. Но техника немцев была менее проходимой, чем наша, поэтому мы почти сразу же перебросили на основные дороги специалистов, и под их руководством мобилизованные местные жители укрепляли плохие участки — проводилась та же работа, что и севернее, только тут действовало меньше техники и было много ручного труда. Но к пятому сентября средняя скорость движения грузового автотранспорта повысилась с пятнадцати до двадцати двух километров в час и полный маршрут до южного фронта теперь занимал не двенадцать, а всего лишь восемь часов — только за счет этого количество тонно-километров возросло на треть на ровном месте, в буквальном смысле этого слова. Да еще мы понемногу переводили автотранспортные роты на перевозки южнее линии Курск-Чернигов, с которой началась вторая фаза наступления.

На юг шли боеприпасы, топливо, бойцы, а обратно вывозились прежде всего люди — мы не были уверены, что сможем удержать немцев на неподготовленных рубежах, поэтому вывозили прежде всего стариков, женщин, детей — с самым необходимым из их домашнего скарба. Вывозили под Смоленск — сначала на автотранспорте, до железных дорог, потом — по железной дороге. Взрослых размещали во временные лагеря, детей — в интернаты, устроенные где только можно — в сентябре уже холодновато. Всем этим занимался Комитет по чрезвычайным ситуациям — еще одна военизированная структура, созданная мною по аналогии с МЧС из моего времени, как раз под такие массовые перемещения населения. Ну и в качестве еще одной независимой от других вооруженной силы — под предлогом необходимости охраны перемещаемых лиц, лагерей, работы в горячих точках нашего тыла — в этой структуре было немало боевых частей, замкнутых на Верховный совет Республики, точнее, на его Председателя, то есть меня — как и Ельцин с МЧС, я создал небольшую личную армию — чисто на всякий случай. Впрочем, немцы после Версаля тоже изгалялись в таком же ключе — их "Организация технической аварийной помощи" по сути была такой же военной организацией, так что "рейхсвер не более ста тысяч" с помощью этой и ей подобных организаций разрастался может даже и до миллиона человек. И мне лишь оставалось надеяться, что КЧС придется применять только по прямому назначению — ликвидация катастроф и обеспечение порядка, но на всякий случай ее боевые части располагались в ключевых точках республики — все как и с МЧС, которая "держала" крупные города. Тем более что у меня был и предлог — борьба с бандитизмом — "Надо же людям тренироваться — так пусть заодно зачищают леса". Ну а чтобы народ не бузил насчет "все воюют, а мы отсиживаемся в тылу", проводились ротации состава и целых подразделений — "командировки на фронт".

Вот эти-то силы и размещали вывозившихся с Украины людей — типовые лагеря на сто, двести и пятьсот человек у нас уже были — и палаточные, и из быстросборных деревянных конструкций, по сути — небольшие городки, не только с жильем, но и с коммунальными службами, банно-прачечным хозяйством, столовыми, клубом с шашками-шахматами и библиотекой, системой и организацией поддержания жизнеобеспечения — некоторые из постояльцев даже говорили, что не прочь бы и остаться в таких хоромах. Работников набирали из самих же постояльцев — они и варили, и убирали территорию, и копали водоотводные канавы, и настилали деревянные тротуары — в конце концов, работали ведь для себя. А следом за постояльцами с юга шла их живность. Скот гнали с юга своим ходом команды из местных — они же заодно и присмотрят за сохранностью, чтобы ничего не пропало, хотя мы и описывали кому что принадлежало в своих гроссбухах, владельцам выдавалась квитанция, а буренкам и прочим козам-овцам на боку рисовались краской буквенно-цифровые обозначения — составленные на основе населенного пункта и фамилии владельца или бригадира, клички животного или цифры, если для колхозного стада — эти две или три части по моим прикидкам составляли уникальный номер животного, а так как он содержал и сведения о принадлежности, то вероятность потерь снижалась. И эти обозначения еще присутствовали и во всех документах — скотиной все дорожили, так что все эти Брзвк-Ивнв-Зрк чапали на север своим ходом. И, пока вывозилось население, выводился скот — готовились к эвакуации и другие ценности и запасы, прежде всего — техника, зерно и сено. Ну, тут уж по возможности, что успеем.

Так что движение по дорогам было очень оживленным. Ко второму сентября мы успели забросить на южный фланг еще по семь тысяч человек и по двадцать-тридцать танков и самоходок, поэтому наши колонны расползлись вширь и начали окапываться — каждая группировка численностью в пятнадцать-двадцать тысяч человек теперь занимала фронт в пятьдесят-семьдесят километров — вполне уже неплохая плотность войск для обороны. И они были подперты танковыми кулаками по семьдесят-сто машин, да еще с сотню БМП, ну и вездеходов примерно столько же — учитывая, что ударные армии РККА насчитывали по сотне-полторы танков, полтысячи минометов, семьсот орудий — каждая наша группировка была такой ударной армией. Да, мы уступали по количеству стволов — и минометных, и артиллерийских, но частично это компенсировалось штурмовиками с ракетным вооружением — возможность стрельбы прямой наводкой крупнокалиберными ракетами было даже выгоднее, чем навесная стрельба из гаубиц — разброс наших неуправляемых реактивных снарядов был десять тысячных, то есть при стрельбе с километра отклонение составляло максимум десять метров, а стрельба зачастую велась и с более близких дистанций — порой с сотни метров.

К началу сентября мы подперли каждую из пяти групп уже двумя десятками штурмовиков, каждый из которых мог взять по десять РС-82 и пять РС-120, что при пяти вылетах в сутки давало две тысячи ударов калибром 82 и тысячу — калибром 120 миллиметров. Вроде бы и немного — тринадцать и восемь боекомплектов ствольной артиллерии аналогичного калибра, но за счет большей точности они увеличивались в два, а то и три раза. К тому же авиационные ракеты не испытывали тех огромных нагрузок, что снаряды при выстреле, поэтому стенки ракет можно было делать тоньше, соответственно, больше влезало взрывчатки, то есть ракеты по мощности (или, как говорят военные — по могуществу) приближались уже к следующим калибрам. Ну а нужное количество осколков добиралось готовыми поражающими элементами — еще и за счет этого ракеты были эффективнее — меньше энергии взрывчатки тратилось на разрушение корпуса, сами элементы были контролируемых размеров, поэтому их было просто больше, а за счет лучшей аэродинамики и большей силы взрыва убойная сила сохранялась на более дальних дистанциях. Нет, пожалуй что можно принять эти калибры равными следующим калибрам артиллерии, и тогда получается уже двадцать пять и семнадцать боекомплектов. Да и стрельба "по требованию", а не "по территории", еще больше увеличивала эффективность, так что — с учетом повышенной точности стрельбы, мы получали эквивалент как минимум полусотни и тридцати б/к — хотя это все-равно не дотягивало до нескольких сотен боекомплектов, что обычно выпускались при артподготовках наступления. Ну это так, мысли вслух — наступать мы все-равно не собирались, так как общая численность бойцов была всего под сто тысяч человек на весь южный фланг — тут только думать об обороне, а не о наступлении.

Тем более что продолжалась зачистка тылов — бронетехника не только шла прямиком на юг, но и заворачивала в в боковые промежутки — отсутствие у немцев противотанковой артиллерии резко склоняло чашу весов на нашу сторону в деле освобождения городов и поселков, и даже РПГ немцам особо не помогали — все-таки их тыловики не умели полноценно ими работать, и либо палили в белый свет как в копеечку, либо слишком долго целились и поэтому срезались автоматными очередями. Так что даже если где-то организовывался опорный пункт с круговой обороной, мы его брали — сложнее было выловить тех, кто ушел из населенных пунктов и пробирался к своим — тут уж только засады и мобильные группы перехватывали кого-то. Но и так — в конце августа и начале сентября мы только пленными собрали с этой территории более ста тысяч человек, в основном — тыловиков и по госпиталям. И немцев было меньше половины, остальные — из их союзников. Убитых было меньше — тысяч десять, еще столько же раненных уже в ходе боев, причем если их быстро не вывезти, то порой местные жители могли кого-нибудь втихую и придавить — немецкая власть всех достала, так хоть как-то отомстить. Ну и пробиралось к своим примерно тысяч двадцать.

Все бы ничего, да вот "свои" становились все ближе — за немцев играло укоротившееся транспортное плечо. Направление Краков-Львов-Житомир-Киев было транспортным коридором для питания западного фланга немецкого наступления, Дунай — Черное море — Днепр — Днепропетровск- и затем на север — Харьков-Белгород-Курск-Орел — артерией восточного фланга, причем ее одной не хватало, поэтому второй путь — также через Черное море, и потом либо Николаев-Кременчуг-Ромны, либо, огибая Крым — Мариуполь-Сталино-Славянск-Изюм-Харьков либо — Ростов-на-Дону — Воронеж. И немецкие колонны и железнодорожные составы продолжали прибывать, несмотря на то, что мы разбомбили с высотников, а то и штурмовиками, несколько десятков мостов, не брезгуя даже совсем уж небольшими, в десяток-другой метров. Но немцы все лезли и лезли. Их саперные батальоны, как муравьи, восстанавливали мосты, наводили переправы, позволяя немецким подкреплениям продвигаться на север. Местами мы еще пытались продвинуться дальше на юг, но чувствовалось, что наступление выдохлось — мы слишком оторвались от обжитых мест и транспорт просто не поспевал перебросить достаточно сил, чтобы наступление не заглохло.

А немцы все подтаскивали и подтаскивали подкрепления, и тут же бросали их в бой — наше наступление, наталкиваясь на эти кочки и камни, подскакивало, теряло ход, снова разгонялось, но с каждым разом все меньше и меньше, пока не остановилось — немцы наконец смогли навалить плотину из своих частей и остановить поток. Развернулись трехдневные бои, в которых два потока схлестывались на широких пространствах. Пространства бурлили и покрывались грудами горящей техники и мертвых тел, гарью и кровью. Фланговые удары перемежались стрельбой в упор из засад, авианалеты шли непрерывно — немцы долбили наши колонны, мы — немецкие — открытые пространства уже не давали той защиты, к которой мы привыкли — приходилось перестраивать работу истребительной авиации, чтобы прикрыть наши наземные войска и дороги. Хотя прикрытие требовалось в основном от горизонтальных бомбардировщиков, против которых у наземных войск не было собственных средств защиты — зенитные ракеты мы не успели протащить дальше на юг. От пикировщиков и штурмовки истребителями наземные войска нормально прикрывались и сами — крупнокалиберными пулеметами и 23-миллиметровыми зенитками. Впрочем, и немцы уже надежно прикрывали свои части такими же средствами. Так что сторонам оставалось только подлавливать друг друга — искать отбившихся от стада.

Это днем — ночь была нашей. Необстрелянные немецкие части, сформированные на западе, и пусть даже повоевавшие в Африке или в Малой Азии, были совершенно неприспособленны к нашему фронту, а особенно к его ночной жизни. И это несмотря на то, что у них уже были разработаны грамотные методички по тепловой маскировке — о необходимости маскировки еще и от ПНВ немцы пока даже не догадывались. Одно это нас пока и спасало — днем мы еще как-то сдерживали напор немецких орд, и отыгрывались ночью — штурмовики с ПНВ, снайпера, диверсионные группы, танкисты — ночью немцев можно было брать тепленькими — в прямом и переносном смысле. Да, где-то пытались засвечивать наши приборы запуском осветительных ракет, укрытыми кострами, дававшими тепловые пятна, и что там у них еще было написано в методичках. Но не везде, и не всегда качественно. Так что целей хватало. Мы подбросили ещ сменных экипажей, поэтому сотня штурмовиков могла совершать в сутки уже десять вылетов, половина из которых — ночью. Они накидывались на клинья, что вбивали в наши порядки немецкие танковые части, а потом их с боков поджимали отодвинутые немецким наступлением наши подразделения — отойти-то они отходили, но недалеко, готовые в любой момент накинуться и вырвать очередной клок из немецких полчищ. А сами немцы пока не успевали осознать, что тут воюют совсем по-другому, что это не англичане, которых немцы возили в пустынях мордами по песку. Но и мы привыкали к новой обстановке и тактике.

На несколько дней фронт завис — ни туда, ни сюда. После занятия Черного Моря немцы получили удобную транспортную артерию и смогли прокидывать водным путем большое количество грузов, на который не могли воздействовать партизаны — так и появилось много бронетехники и танковых, танко-гренадерских дивизий, да и мотопехотных хватало, а следом подходили еще и пехотные.

Большую проблему стали представлять новые немецкие самоходки — штуги и хетцеры. С длинноствольными пушками, на хетцерах — аж в семьдесят калибров — эти машины могли пробивать наши танки и самоходки, пусть и не последних моделей (а других тут не было), на дистанциях до километра, пусть и подкалиберными, а уж БМП они щелкали и обычными снарядами. Поэтому в открытой местности вскоре развернулись танковые перестрелки с дальних дистанций — выйдет наш или немецкий танк из-за пригорка, бахнет — и прятаться, иначе сожгут те, кто сечет вершины холмов и ложбины — танкисты обеих сторон повадились шариться по окрестностям на мотоциклах, чтобы высмотреть директрисы, по которым их стрельба могла бы проникать максимально глубоко во вражеский тыл — порой даже доходило до драк, когда два таких командира практически одновременно выискивали удобный маршрут для снарядов — всем хотелось набить побольше врага — не только нашим, но и немцам. И вперед не продвинуться — обе стороны окопались на обратных скатах высот и встречали наступающие группы слитным огнем, разве что иногда разведгруппам удавалось просочиться в тыл противника. Ситуация, возникшая впервые под Орлом, снова повторялась — опять возник позиционный фронт, насыщенный подвижными силами, так что любой прорыв или вклинение быстро закрывались. Несколько дней мы проворачивали высадку небольших — взвод-другой — десантов в тылу врага с помощью транспортников, которые садились на более-менее ровных площадках, но по мере подтягивания немцами все новых и новых частей их тыл все плотнее закрывался, так что уже через пять дней мы прекратили эту практику, потеряв за последний день три транспортника. Что делать — никто не знал — ни мы, ни немцы. Пат.

Причем во многом его возникновению способствовало новое вооружение, что поступало в немецкие части — если раньше наше преимущество в оружии было неоспоримым, то сейчас разрыв стремительно сокращался.

Например — стрелковка. Я-то по первости надеялся, что самозарядное и автоматическое оружие снизит потребность в бойцах на передовой, что в обороне, что в наступлении — те будут способны выполнять большее количество выстрелов в минуту, за счет чего обеспечат нужную плотность стрельбы по целям. Да, в засадах либо при обороне так и было — немцы двигались по полю, наши по ним стреляли, много народа не требовалось, именно поэтому мы и смогли выделить много людей для работы на предприятиях и в лабораториях. Хотя уже и в те периоды расчетная и фактическая численность бойцов не совпадали — если по расчетам выходило, что требовалось, скажем, три человека на сто метров фронта, то по факту могло потребоваться и пять, и десять — причем с тем же самым оружием. Тут сказывалось несколько факторов. Прежде всего — местность. За редким исключением она была неровной, так что были участки, которые не просматривались с позиций бойцов — и по этим участкам немцы могли бы близко подбираться к нашим позициям. И бойцов просто так не попередвигаешь — пока он бежит к другой позиции, с которой можно простреливать нужный участок — ложбинку или просто местность с бугорками, старая позиция остается без присмотра — и немец начинает по ней продвигаться. Поэтому приходится сажать по бойцу на каждую такую позицию — вот уже идет отклонение от расчетных величин, причем в большую сторону. Есть и другой момент — немцы ведь, гады, тоже стреляют. И даже если не ранят или убьют бойца, то заставят его на время спрятаться, то есть прекратить огонь — снова участок остается без присмотра. Так что на один участок надо сажать уже двух бойцов — когда одного придавили, второй может вести огонь — подавить амбразуру в бруствере не так-то просто, поэтому по ней надо вести огонь всем отделением — за счет этого второй боец и имел возможность вести стрельбу.

Ну, так было раньше — сейчас все чаще немцы вводили в отделение второй пулемет даже в обычных пехотных дивизиях, не говоря уж о танковых и СС. А также самозарядные винтовки и штурмовые автоматы под их промежуточный патрон — возможности подавления амбразур возрастали, так что требовалось сажать уже трех, а то и четырех бойцов на тот же участок, что ранее защищался только одним-двумя. И дальше будет только хуже — за два года войны немцы полностью перевели свою промышленность на военные рельсы — как говорил Гитлер в своей программной речи насчет тотальной мобилизации в конце 1941го (АИ) "Против немецкого народа ополчился весь мир!" (вот интересно — с чего бы)))?) "Поэтому весь немецкий народ должен сплотиться в этой борьбе, на время поступиться своим благосостоянием". Так что они не только массово выпускали автоматы, но и преодолели пулеметный кризис, когда в сорок втором в связи с большими потерями на восточном и нашем фронте в их ротах пулеметами были обеспечены только два взвода из трех, а в дивизиях второго эшелона — и вообще только один взвод. Сейчас же пулеметы шли во все нарастающих количествах, по мере того, как немцы переводили свои производства с МГ-34, в котором было множество фрезерованных деталей, на МГ-42, где преобладали штамповка и сварка. Причем пулеметы шли не только с заводов самой Германии — немцам очень помогали и "братья"-славяне — чехи, поляки.

Так, еще до захвата в 1938 м Чехословакия занимала сорок процентов мирового оружейного рынка. Выпуск пулеметов в 1938 составил пять тысяч штук ежемесячно. Пять тысяч. В месяц. Да, по сути в большинстве своем это были штурмовые винтовки, с магазинным питанием — эдакие уродцы с магазином на 20 или 30 патронов, установленным поверх ствольной коробки. Но — пять тысяч! — месяц — и получаем дивизию, чьи линейные подразделения полностью укомплектованная автоматическим оружием. А если учитывать, что в месяц те же чехи выпускали 120 тысяч винтовок — можно было вооружать десять дивизий ежемесячно. Ну и двести орудий ежемесячно лишь доводили это число до логического финала — на все десять дивизий не хватит, но две-три свое тяжелое вооружение получат. В сорок третьем чехи поставляли Гитлеру ежемесячно уже триста тысяч винтовок, семь тысяч пулеметов, ну и до кучи — миллион снарядов, двести самоходок, самолеты Ме-109, двигатели, в общем — работали на немцев в поте лица. Так что по совокупности — а про белочехов мы тоже не забыли! — к чехам были большие претензии. Да и поляки трудились на Германию на своих 264 крупных, 9 тысячах средних и 76 тысячах мелких предприятий — в отделе немецкой статистики по восточным странам сидел наш человек — его сын попал к нам в плен и отказался возвращаться, через него и завербовали агента, поэтому цифры были, что называется, из первых рук. Впрочем, западные завоеванные страны тоже не отставали от восточных подельников — та же Бельгия — ее FN — Fabrique Nationale — сделала для немцев самозарядку FN FAL на основе нашей СВТ, но под немецкий патрон — и сейчас клепала ее во все увеличивающихся количествах.

Так что автоматический огонь со стороны немцев только возрастал, поэтому даже для обороны требовалось все больше бойцов на передовой. Частично это компенсировалось усилением огня тяжелого оружия — минометов и станковых пулеметов. Первые закрывали поле боя ворохом осколков, что придавливало наступающих немцев, а вторые строчили либо заградительным огнем, чтобы также хотя бы придавить наступающего фрица, либо работали по конкретным целям — пулеметы у нас уже шли штатно с оптическими прицелами, поэтому могли работать с шестисот-восьмисот метров, но как правило начинали с трехсот, край — с четырехсот — они хотя и находились во второй линии, за спинами пехоты, но выдать себя раньше времени — это значит попасть под огонь артиллерии или танков, а на четырехста метрах уже заканчивался артогонь по площадям и начиналась только стрельба прямой наводкой — но тут уже и немецкие танки ввязывались в перестрелку с нашими танками и самоходками, так что немецким танкистам было не до наших пулеметов. Станковые пулеметы мы все-таки выделили в отдельный класс — не стали делать, как немцы, единый — по опыту использования немецких пулеметов нам показалось, что как пехотный пулемет первой линии он тяжеловат, как пулемет, установленный на станке, недостаточно эффективен — длина ствола и толщина его стенок не позволяла вести точный огонь на дистанциях свыше пятисот метров — уже на ста метрах рассеивание было 25 сантиметров, и чем дальше — тем хуже, тут только ставить заградительный огонь по площадям — вроде бы дело полезное, но для такого огня надо много патронов и долго стрелять, сравнительно тонкий ствол быстро перегревается — и привет, надо менять — каждые 150 выстрелов, иначе пули просто начинали зажиматься расширившимся от нагрева стволом, чей канал от этого сужался — проходить они еще проходили, но куда полетят — это было неведомо. Сомнительная польза. Ну и как танковый он был подвержен тем же проблемам, да еще повреждения ствола от осколков было частым явлением. Поэтому, хотя многие детали наших пулеметов были однотипны, но как минимум пулеметы на станкачи и танки шли с более толстым и длинным стволом — длина повышала настильность траектории, а толщина — снижала рассеивание за счет меньшей вибрации, ну и позволяла вести более продолжительный огонь, так как дольше выдерживала нагрев. К тому же эти стволы мы начали делать оребренными, да еще начали закутывать в сплошной кожух — пороховыми газами в него подсасывался воздух и получалось интенсивное воздушное охлаждение — это придумали наши разработчики глушителей — они поднаторели в вопросах управления потоками горячих газов и холодного воздуха, вот и выкатили доработку. Так что в линейных подразделениях еще оставались пулеметы почти той же конструкции, но сейчас все больше и больше туда шло пулеметов под промежуточный патрон — они и более легкие, чем под 7,62, и из-за массового применения артиллерии стрельба из окопов первой линии все-равно велась на дистанциях менее трехсот метров, так что особая дальность и не нужна, ну а для обеспечения высокой интенсивности стрельбы мы стали делать их ствол также оребренным и с воздухоохлаждающим кожухом — все-таки в первой линии требовалось ставить мощный заградительный огонь, когда фрицы, собравшись в какой-то ложбинке, пытались рывком достичь наших окопов. Так что единого пулемета у нас наверное и не будет.

Но это все оборона. В наступлении же с потребным количеством бойцов все было еще сложнее — теперь уже нам требовалось давить немецкие амбразуры, соответственно, на поле боя было необходимо выставить много бойцов, чтобы, пока одни давят брустверы, другие подбирались ближе. И тут автоматическое оружие давало выигрыш даже меньший, чем я рассчитывал. Да, количество пуль в минуту позволяло надежно подавить одному бойцу тридцать метров окопов. Согласно расчетам. Проблема была в том, что боевая скорострельность была существенно ниже — бойцу надо высмотреть амбразуру, что уже непросто, затем прицелиться, выстрелить, по результатам пристрелки ввести поправки в прицеливание, снова выстрелить. И так — несколько раз, чтобы сидящий в окопе фриц хотя бы на минуту спрятался от такого плотного обстрела. Но чтобы высмотреть амбразуру, надо смотреть очень внимательно — маскировкой фрицы владели немногим хуже нас. И вот для этого нужно было много глаз — то есть на поле надо вывести гораздо больше бойцов, только чтобы разглядеть — куда стрелять. Причем минимум половина все-равно ошибется и будет палить по сплошному брустверу, особенно если дистанции — триста метров и более. То есть потребное количество бойцов еще больше возрастает. Но и это еще не все. Количество боеприпасов небесконечно, поэтому бойцы, израсходовавшие две трети боекомплекта, должны выводиться во вторую линию, а на их место заступать те, кто еще не выпулил свои патроны. И вот количество бойцов еще возрастает. Да, когда наши врываются в окопы, автоматическое и самозарядное оружие снова дает большое преимущество и снижает потребности в бойцах, но до окопов еще надо добраться. Так что наступать мы были не готовы.

Тем более что наша тактика не предусматривала массового применения артиллерии, точнее — стрельбы навесом, в отличие от Красной армии и вермахта. За счет этого потребность во взрывчатых веществах, порохе, металле для снарядов существенно снижалось — по сравнению с СССР и Германией как минимум на порядок. Мы работали прежде всего на прямой наводке — именно для этого мы и выпускали много самоходок и штурмовиков. Впрочем, до нынешнего времени по другому и не получилось бы — у нас просто не было столько пороха и взрывчатки. В принципе, сейчас мы уже могли бы начинать переходить к массированному применению гаубичного огня — гаубичных стволов у нас было еще много, они работали либо заградительным огнем по открытым целям — наступающим фрицам, либо устанавливались на самоходки — для разрушения ДОТов и подавления позиций ПТО. И над этим надо было думать, причем быстро — военное оснащение войск менялось, менялись их возможности — и приходилось нащупывать новую тактику в изменившейся обстановке — из-за появления у немцев множества длинноствольных орудий калибров 75 и 88 миллиметров при атаке позиций наши самоходки старых конструкций уже не были так неуязвимы, как ранее — если немецкие 75 миллиметров длиной 48 калибров на дистанции километр пробивала до девяноста миллиметров брони под углом 60 градусов, то 75 миллиметров с длиной 70 калибров — уже 150 миллиметров, тогда как наши предыдущие модели танков и самоходок имели толщину брони в сто миллиметров. Да, наклон брони там составлял 60 градусов, то есть угол встречи будет тридцать, и исходя из этих расчетов немцы вроде бы не должны пробивать даже наши старые машины, особенно с километра. Но это только в теории. На практике местность имеет неровности, танк или самоходка могут оказаться ниже, да еще спускаться по склону, немецкое орудие — на холме — и вот угол встречи снаряда и брони начинает стремительно приближаться к заветным шестидесяти градусам. Наши танкисты, конечно, старались поставить корпус углом на обнаруженные орудия, чтобы уменьшить угол встречи снаряда — тут уже шла и перпендикулярная составляющая этого угла, так что плоскость лобовой брони снова отклонялась в сторону более острых углов. Но это не всегда возможно — надо ведь когда-то поворачивать и в другую сторону, да и не всегда виден немецкий ствол, к тому же борта еще более уязвимая часть, и даже попадание по касательной может их если не пробить, то проломить и оставить рваную прореху, а уж если пройдет вдоль катков ходовой и сорвет их пару-тройку, заодно прихватив и кусок гусеницы — все, выпрыгивай из танка и прячься среди травы и бугорков — сейчас танк расстреляют. Вот наши новые модели — те уже имели двести миллиметров лобовой брони. Но они в конце августа готовились к операциям на западном фасе нашего фронта, и гнать их на восток — это значит сорвать наши планы на осеннюю кампанию — и так летняя уже была сорвана. Вот против этих танков даже немецкая пушка калибра 88 миллиметров с длиной 71 калибр, хотя она и брала уже 165 миллиметров с километра, для новых танков была опасна и лишь на ста метрах. Но для старых моделей, новые 70-калиберные стволы были опасным противником на дистанциях километр и менее, а для бронетехники на основе техники СССР — и два километра уже не могли ничего гарантировать.

С воздушной техникой тоже начинались проблемы — из-за появления у немцев во все большем количестве бронированных ЗСУ уже и атаки штурмовиками становились менее эффективными. Жалко — мы ведь только-только нащупали ключик к взламыванию немецкой обороны, чем и воспользовались в боях под Брянском. К сожалению, немцы тоже умели складывать два и два — вот у них и пошли эти ЗСУ, причем еще до Брянского сражения. Еще бы — мы почти два года тиранили их своими штурмовиками, так что время на создание нового оружия у них было — сейчас они просто начали добираться до фронта в массовом количестве, хотя и ранее боевые части начинали мало того что ставить свои зенитки на самоходные платформы, так еще и обкладывали их броней. Но это был эрзац, пусть и более эффективный, чем открыто стоящие зенитные орудия. Сейчас пошел вал. А жаль — у нас только-только начал поступать в войска очень интересный боеприпас.

Глава 19