Музей смерти

– Нет, ты останься, я одна, мне нужно одной побыть, привести голову в порядок. Подожди меня здесь.

– Ты осторожнее там на улице…

– О господи, Никита, – взмолилась Варвара. – Там же охрана повсюду, ты забыл?

Она ушла, хлопнув входной дверью, сработала защелка. Я оттащил на место ненужные кресты, придал им на стене худо-бедно вертикаль. Вернулся к плитам, сел на ту, что согрела попка Варвары, задумался. Мысли роились исключительно неуютные. Я подтащил к себе телефон, прислонил к выемке на плите, чтобы равномерно освещал пространство. В темноте становилось жутковато. Хотелось выбежать на улицу за Варварой, но я терпел. Не хватало мне еще укоров в малодушии. Мурашки ползли по хребту, волосы шевелились на загривке. Несколько минут прошло – долго она еще будет приводить свою голову в порядок? Не сказать, что я все прочувствовал, в корне переменил мировоззрение, но что-то треснуло во мне, качнулся фаллический столб…

А еще говорят: если не веришь во что-то – то оно и не произойдет. Я не верил. И никогда не перестану не верить! Я осторожно вынул телефон из «расщелины», направил свет на плиту, когда-то венчавшую могилу Марии Власовой. Крест лежал на плите, и никакие миазмы с флюидами в голову не лезли. Компания подобралась стоящая – красивая, неплохо сохранившаяся плита (со скидкой на 108 прошедших лет), внушительный крест, явно гармонирующий с первым артефактом. Металл изначально обработали специальным составом (для долговечности, борьбы с коррозией), иначе хрен бы он дожил до наших дней. Не вчера его извлекли из могилы – почистили, привели в порядок. И плита смотрелась нарядно…

Не понимаю, что меня надоумило, но я забрал телефон, сполз со своего сиденья и на корточках пополз к плите. Суевериями не страдаем – я положил ладонь на крест. Что должно случиться? Током долбанет? Тайное знание откроется? Не было ничего. Обычный крест. А под ним плита, которую я тоже потрогал, повозил по ней ладонью, сковырнул ногтем какую-то выступающую «козявку»…

Абсолютно ничего не случилось. Никаких позывов в организме. Небольшое чувство голода, глаза чуть пощипывало – явный признак, что хватит маяться дурью, спать пора…

Я вернулся, где сидел… и как-то выключился. Не помню, как это произошло. Но в окружающем пространстве отклонений не отмечалось. Отдаленное ржание, кучер бьет кнутом… Словно так и надо, ничего удивительного. Манекены в похоронных нарядах, пышные драпировки, которые вдруг начали плавно колыхаться, но я относился к этому как к должному. Смерть подняла косу, подумала… и опустила. Ну и ладно, подумал я. Поскрипывали подошвы, и в круге света появился мой отец, скончавшийся семь лет назад. Андрей Васильевич Ветров, собственной персоной. Он был живой – я пока еще могу отличать живых от мертвых. Именно такой, каким я его запомнил в последний раз – не в форме, в домашних брюках с провисшими коленками и в шлепках, клетчатая рубаха, расстегнутая жилетка, которую дома, насколько помню, он практически не менял. Сутулый, небритый, с печальными глазами. Он встал передо мной – одна рука была в кармане, вторая теребила почти оторвавшуюся пуговицу на жилетке. Он явно знал, к кому подошел – пристально смотрел на меня, склонив голову, сопел носом – у него всегда была не в порядке носовая перегородка. Я почти не удивился – разве что слегка.

– Привет, Никита, – негромко сказал отец.

– Привет, пап, – согласился я. – Но ты же умер…

– Умер, – вздохнул отец. – Глупая смерть, мог бы еще пожить, но сам виноват – не слушал твою маму, когда она говорила, что нужно регулярно обследоваться. Всегда тянул до последнего, и вот дотянул, клюнул жареный петух…

– Подожди, – не понял я, – но ты как живой… – Я начал подниматься, чтобы его потрогать, обнять. Ведь я скучал по нему, уже семь лет скучал!

– Не надо, сиди, – возразил отец, отступая назад. – Не вставай, Никита, а то расстраиваться потом будешь. Как у вас с мамой?

– Да ничего, – я пожал плечами. – Живем в одном городе, в разных районах – может, так и к лучшему. У нее «молодой человек» объявился, смеется, что пенсионер из соседнего дома свататься приходит – он тоже в армии служил, пятнадцать лет на пенсии…

– Да, он неплохой человек, Иван Егорович, – кивнул отец. – Правда, упрямый иногда, как осел, простых слов не понимает. Но маме он нравится, вижу, бог с ним…

– И много ты видишь?

– Хотелось бы больше. – Отец тихо засмеялся.

– А у тебя-то как? – спросил я.

– Да терпимо, Никита. – Отец задумчиво пожевал губами. – Не рай, конечно, но, с другой стороны, и не ад. Слушай, я давно у тебя хотел спросить… – отец колебался, – мама простила меня за Ольгу Максимовну? На словах вроде да, а вот как в душе? Ничего не говорила? Не дает мне это покоя, Никита…

– Кто такая Ольга Максимовна?

– Вот черт, – отец смутился. – Не сказала, значит? Все правильно, мы дали друг другу слово никогда в твоем присутствии не касаться этой темы… Ладно, извини. – Отец вздохнул. – Пора мне. Твоя подруга уже возвращается…

– Отец, подожди… – Я все же поднялся. Откуда столько тумана? Он клубился, как на болоте перед рассветом… Словно канал переключили на старом телевизоре! Легкая рябь – и снова та же самая картина. Только отец пропал, а вместо него возникла Варвара – прямая, как штык, нахмуренная, губы плотно сжаты. Вся такая гордая – словно коня с принцем на скаку остановила.

– Эй, в чем дело? – Она взяла меня за грудки, встряхнула.

– Ладно, очнулся уже, – проворчал я. – Не тряси меня.

– Что случилось? – настаивала Варвара.

– Не знаю, не помню…

– Все ясно, – заключила девушка, – склероз маразму не помеха. Пойдем, Никита, пока у нас сегодня окончательно крыши не рухнули.

– Я вспомнил, – пробормотал я. – Отца только что видел, он умер несколько лет назад…

– Серьезно? Крошка-сын к отцу пришел? – Варвара отстранилась, включила фонарь – хоть догадалась не в глаза, обозрела мой сложный лик. – Ну все, – резюмировала она, – допрыгались. Поздравляю, Никита Андреевич, вы впервые в жизни узрели призрака. Ну все, хватит, заканчиваем это безумие, поехали спать. Такси вызываем или ты еще в состоянии сесть за руль?

Глава седьмая

Утро было серое, хмурое, недружественное. Я стонал, ворочался на жесткой кушетке, подсовывал под голову круглый валик, который постоянно скатывался. Что-то было не так, но я не мог понять – снова погружался в сон, просыпался, засыпал – ну, просто аттракцион «волна»!

– Потрясающе, – ворчала Римма Казаченко, поливая свои любимые фиалки. – Ты перепутал дом с работой, дорогой Никита Андреевич. Вместо того чтобы поехать домой, ты поехал на работу, где и завалился спать. Бедняжка, тебя отключили от сети и до сих пор не могут включить, хотя скоро десять утра. Скажи, ты был вчера нормальный? Не много выпил?

– Вообще не пил… – прохрипел я, тыкаясь носом в жесткую спинку.

– Вообще-вообще? – удивилась Римма. – Тогда имеем парадокс. – Она на цыпочках подошла, и теплая струйка из лейки полилась за шиворот.

– Римма, я похож на фиалку? – Я ворочался, оттолкнул от себя проклятую лейку.

– В принципе, да, ты синий. Никита Андреевич, вставайте, вдруг клиент придет.

– Щас встану… – Я старался, но никак не мог продрать глаза.

– Есть только «щас» между прошлым и будущим, – засмеялась Римма. – Вставай, говорю, проспишь все на свете!

Я поднимался, как из могилы. В голове гудел церковный колокол. Я стонал, растирал виски. Почему, действительно, вместо дома я оказался в офисе собственного детективного агентства? Стол, компьютер, стулья, дохленькие шторки на окнах, Римма Казаченко, занятая именно тем, чем она должна заниматься. Ночные улицы были пустынные, я домчал Варвару до ее Нижегородской, как-то скомканно попрощались, я развернулся через двойную сплошную и поехал в центр… Где была моя садовая голова? Окончательно отключилась от реальности, а офис с кушеткой оказался ближе родного дома…

– Ты точно вчера не пил? – зависла над душой Римма.

– Точно, отвяжись…

– И по черепу не получал?

– Нет, не получал…

– Тогда почему у тебя такой вид, словно твоей физиономией разминировали минное поле? Тебя кто-то обидел?

– Другие причины…

– То есть действия сексуального характера со своим парапсихологом ты также не совершал?

– Римма, хватит издеваться…

– Ладно, секс в жизни не главное, держи. – Она подкатила ко мне легкий сервировочный столик и водрузила на него чашку с крепким кофе. После этого занялась делами – открыла выдвижной ящик и стала наводить порядок в своих аксессуарах. Я пил мелкими глотками черный напиток, приходил в себя. Нет, я прекрасно все помнил, но не мог взять в толк, почему я оказался в офисе. Должна быть в жизни какая-то загадка? В окно заглядывала хмурая серость, по стеклам стучали капли.

– С семи утра льет, – сказала Римма. – Наши синоптики – красавчики, дали точный прогноз погоды. Сказали, дождь – значит, дождь.

– Это был прогноз непогоды, – поправил я, – они всегда сбываются. Ты видела хоть одного синоптика, который хотя бы раз в жизни не угадал погоду?

– Отлично, – обрадовалась Римма. – Еще немного, и ты проснешься. Кстати, если посидишь еще, сможешь дождаться звонка от депутата, который проявляет подозрительную настырность. Вчера он был очень возбужден. Клянусь, если бы он стал грубить, я послала бы подальше его депутатскую неприкасаемость и…

– Неприкасаемость – это у прокаженных, – поправил я. – У депутатов – неприкосновенность.

– И ее бы тоже послала, – отмахнулась Римма. – Ты абсолютно уверен, что мы не собираемся брать этот заказ?

– А кто мне вчера навяливал музей смерти? – напомнил я.

– Это было ДО депутата, – возразила Римма, – и его щедрого предложения безнаказанно прокатиться на Майорку. Когда же я последний раз была на Майорке? – задумалась Римма. – Дай-ка вспомню… Мы уже не жалуемся на отсутствие денег? – перевела она тему.

Я полез за телефоном. Непринятых звонков не было, но в уголке притаилось эсэмэс-сообщение от моего банка, извещающее о поступлении энной суммы на счет. Сумма выглядела вполне приятно. Сергей Борисович сдержал обещание.

– Нет, уже не жалуемся, – покачал я головой.

– Прекрасно, – воспрянула Римма, – надеюсь, и следующую бешеную зарплату я получу точно в срок. А теперь убери этот эффект жадных глаз, посмотри на меня и выкладывай как на духу, чем ты занимался вчера весь день. Я имею право знать, я сотрудница твоего агентства.

– Только при условии, что не побежишь заявлять на меня в психушку, – буркнул я.

– Заметано.

– «Ночь в музее», – сказал я.

– Чушь, – фыркнула Римма. – Всероссийский праздник «Ночь музеев» состоялся неделей ранее.

– Для меня – вчера.

– Ладно, давай по порядку, – вздохнула Римма. – Только правду и ничего, кроме правды. Обещаю, в психушку не пойду.

Когда я покидал агентство через четверть часа, она сидела онемевшая, смотрела на меня объятыми ужасом глазами и на всякий случай крестилась. Я все понимал, кроме одного – при чем тут бог?

Я вырвался из пробочного плена, спускался к Коммунальному мосту, когда позвонила Римма. Я машинально глянул на часы: немного же ей понадобилось времени, чтобы стряхнуть с ушей всю мою лапшу.

– Ох, как люблю я такие истории, – вздохнула Римма. – Просто обожаю. Особенно вечерами, перед сном. Никита, я тебя умоляю, не шути со мной. Я же такая доверчивая. Что из твоего рассказа было неправдой?

– Все правда.

– Вот черт… Но звучит, как сюжет для телевидения…

– Римма, хватит! – взорвался я. – Я варился в этом весь день и половину ночи. Мне плевать, как это звучит! Думай что хочешь, но только не рассказывай ментам, хорошо? Кривицкий обязательно будет на тебя наезжать. Скажи, что под хозяйство Якушина копают некие рейдеры из другого города, и он просил меня прояснить ситуацию. Или что-нибудь еще, сама придумай. Но звучать должно правдоподобно.

– Ладно, – вздохнула Римма. – Ты сейчас куда?

– К маме.

– Вот это правильно, – одобрила помощница. – Всякий раз, когда слетает крыша, надо ехать к маме. Она ее быстро на место поставит.

Мама жила в приличной двухкомнатной квартире с видом на церковь и прочие удобства в виде двух супермаркетов. Еще вполне неплохая собой, не полнеющая, мой извечный повод для сыновней гордости, она прочесывала квартиру, собирая сумки для окончательного переселения на дачу. Я насторожился: не мне ли уготована почетная роль шофера, о которой никто не предупредил?

– Ой, сынок, как хорошо, что ты приехал, – обрадовалась мама. – Еще немного, и ты бы меня не застал. А до дачи ехать такую даль – целых двадцать минут… Ты не волнуйся, меня знакомый отвезет из соседнего дома. Представляешь, у него, оказывается, и дача рядом с нашей!

– Какие удивительные совпадения, – хмыкнул я, забираясь в вазу с печенюшками. – Ты говорила, он бывший военный, как и папа?

– Кстати, об этом я тебе не говорила, – насторожилась мама, – поскольку только позавчера об этом узнала.

– Как его зовут, ты тоже не говорила, – подметил я. – Можно, угадаю? Не Иван Егорович?

Мама села на первую подвернувшуюся табуретку и пристально на меня уставилась. В этой информации не было ничего таинственного или невозможного, но мама как-то забеспокоилась.

– И откуда ты это узнал, Никита?

Чуть не вырвалось: «От папы. С небес за нами подглядывает». Я быстро переменил тему, помог ей затолкать внутрь развалившееся содержимое кладовки, оттащил сумки в прихожую. Бес усиленно тянул за язык, но я держался.

– Что случилось, сынок? – Мама пристально всматривалась в меня. – Ты весь помятый, уставший. Спиртным вроде не пахнет…

– Работы много, – отбивался я. А под конец не выдержал: – Мам, а кто такая Ольга Максимовна?

Мама снова села на табуретку и заплакала. Я проклял все на свете – бегал на кухню за таблетками, успокаивал ее, уверял, что это был всего лишь сон, но отец в него ворвался, как живой, – и этот вопрос его крайне беспокоил.

– Это так непохоже на тебя, Никита, – всхлипывала мама. – Ты же так отрицательно всегда настроен против этой чепухи…

Не объяснять же ей, что сегодня я проснулся другим человеком! Рад бы остаться прежним, но как?! Я нес какую-то чепуху, выкручивался. Она поверила или сделала вид, что поверила. Отец не был благородным рыцарем, преданным всю жизнь одной даме. В этом отношении он был заурядным человеком. Четверть века назад, когда я домучивал начальную школу, у отца случилась другая женщина и такой жгучий роман, что он чуть семью не бросил. Но опомнился, поборол себя, как-то справился с пылким чувством. Мама была в курсе. «Если там все закончишь – окончательно и бесповоротно, то прощу, никогда поминать и упрекать не буду». Отец закончил. Женщина уехала в другой город. Родители договорились никогда мне об этом не говорить – ни при каких обстоятельствах. По крайней мере, в этой жизни, пошутила мама. Даже здесь отец исполнил свои обязательства – в ЭТОЙ жизни не проронил ни звука. Мама украдкой отслеживала перемещения Ольги Максимовны по свету. Та вышла замуж, умерла в 2010 году от тяжелой онкологии, пережив отца всего лишь на год. И вдруг приходит родной сын и называет имя, которое он В ПРИНЦИПЕ не может знать…

Я выскочил из квартиры красный, как рак. Подкинул родительнице пищу для размышлений! Время было практически полуденное. Встреча в музее – на час дня. Полагаю, я нарушил все существующие правила дорожного движения, пока добрался до ДК Чкалова. В принципе, я знал, где стоят камеры регистрации нашей доблестной ГИБДД, поэтому не сильно рисковал. Вырвавшись за ДК и Сад Дзержинского, я вздохнул с облегчением – не сказать, что шоссе вело в тупик, но на всем его протяжении – лишь садовые общества, а народ еще не созрел для дач. Тем более в будние дни. Оборвались последние «сталинки», сузилась дорога, я мчался, как на пожар, обгоняя попутный транспорт. Навстречу с достоинством проплыл катафалк из крематория – вполне традиционный, без кучера, с бензиновым двигателем. Пошли заводы, перелески, местность становилась неровной. До поселка Восход, где единственной достопримечательностью являлся крематорий, оставалось километра два, когда произошло это чертово происшествие! Я слышал хлопок – лопнуло правое переднее колесо. Машину затрясло, стало бросать из стороны в сторону. Передний привод – это лишь усугубило проблему. Какой-то дикий страх вцепился в меня – сущая банальность, а проняло до каждой молекулы. Я схватился за руль, убрал ногу с педали газа. Только не тормозить, тогда меня точно закрутит и понесет. «Террано» швыряло по единственной полосе. Пронзительно гудел идущий навстречу фургон – я умудрился занять половину его полосы. Каким-то чудом я избежал столкновения, послав машину по диагонали. В кабине фургона матерился шофер – явно мастер красивого слова. Не успел я опомниться, а правая обочина уже неслась в глаза – как назло, достаточно крутая на этом участке. Я тоже орал – особенно в тот момент, когда правые колеса зависли над обрывом. Но нет, мастерство не пропьешь, подал машину влево, миновал опасный участок. Дальше стало легче, по крайней мере, я держался своей полосы. Машина подскакивала, куда-то ныряла, я плавно выжимал тормоз – и перед самой остановкой сумел-таки взгромоздиться на обочину…

Я сидел, откинув голову. Что случилось? Можно подумать, впервые подо мной лопнуло колесо. Всякое бывало, и ситуации возникали самые захватывающие. Почему именно сегодня? Прогудел встречный белый «Ленд Крузер» – видно, выразил участие. Прокрякала за спиной машина вневедомственной охраны, обогнала, не стала останавливаться – у людей с автоматами свои заботы. Как-то тихо стало на дороге. Я выключил двигатель, покинул салон. Позади, на моей стороне дороги остался редкий перелесок, за ним бетонный забор – нечто заброшенное, «постиндустриальное». До перелеска местность ровная, спрятаться негде. Правое колесо превратилось в лохмотья – резина в клочья. Диск вроде целый, хотя и принял на себя нагрузку. Я опустился на корточки, стал осматривать повреждение. Наехал на что-то острое? Другие не наехали, а я смог? От места, где лопнуло колесо, я проехал метров двести, не возвращаться же. Кошки царапали на душе. А это точно не пуля? Как сейчас определить, надо экспертизу делать. Если пуля прошла насквозь, то ее там нет, а я не эксперт, чтобы выискивать в этом хламе пулевое отверстие.

Зачесалось под левой лопаткой, возникло противное тянущее чувство. Я не обладал экстрасенсорными способностями, но годы на переднем крае научили отличать опасность от обычной чесотки. Я напрягся. В спину кто-то смотрел – придирчиво, пронзительно, с самыми недобрыми намерениями…

Время вернуть самообладание. Я медленно поднялся, закурил, потом повернулся – как бы просто так. До перелеска на моей стороне дороги точно никого не было. Что в лесу и окрестностях забора – неясно, там много мусора и сорной растительности. Снайпер засел с «СВД»? Не тупи, капитан, это не Чечня, не Ирак с Сирией и даже не Ливия. И что такого ты сделал, чтобы у людей возникло желание тебя пристрелить? Профилактическая мера – в свете того, что ты вот-вот что-то сделаешь? Но это не факт, что сделаю…

Мысли бегали по кругу. Хотели бы пристрелить – давно бы пристрелили. И не нужно огнестрельное оружие, достаточно ножа, умелых рук и момента, когда не ждешь. Колесо лопнуло не случайно, 90 процентов, что это пуля. Но одно дело прострелить колесо (кто докажет, что не само лопнуло?), и совсем другое – пулю в организм…

Это было дико неприятно, но я знал, что стрелять не будут. Расстояние до объекта изрядно выросло – это не в колесо из леска, трижды по столько… Я отстегнул запаску с задней двери, покатил к поврежденному колесу. В сторону дальнего перелеска я старался не смотреть, работал боковым зрением. Там все было чисто. По дороге проезжали машины – водители равнодушно на меня косились. Я провозился минут десять, отряхнулся, убрал домкрат. Поврежденное колесо оттащил в багажник – оно превратилось в какой-то рваный шаманский атрибут. Перелесок загадочно помалкивал, хотя иногда немело под лопаткой. Но недвусмысленный злой умысел пока не просматривался. Все со мной происходящее могло быть прогрессирующей паранойей – для ее развития хватало причин…

Охрана на въезде в крематорий пропустила меня как старого знакомого. Я въехал внутрь и вздохнул с облегчением. Состояние, как когда после трудных боев возвращаешься на охраняемую базу и наконец чувствуешь себя в безопасности. Почему так? Но факт оставался фактом, когда я выехал с дорожки на парковку, пульс стабилизировался, краска отлила от щек, и я был готов к встрече с новыми неприятностями.

Музей работал, но наплыва посетителей не наблюдалось. Сотрудница Лариса приятно улыбнулась и кивнула на «рюмочную». В закрытом помещении сидели двое, пили чай с шоколадкой. Я покосился на часы, половина второго, какой конфуз! Сергей Борисович был, как всегда, представителен, опрятен, хотя и заметно озабочен. Варвара надела джинсовый костюм и смотрелась сексуально. Легкий дневной макияж, нарочитая небрежность в прическе. Ноготки, окрашенные прозрачным лаком, нетерпеливо постукивали по столешнице. Она смотрела не очень ласково. Я поймал себя на странной мысли, что всю первую половину дня мне не хватало этих глаз – пытливых, немного насмешливых, немного укоризненных. Снова на такси приехала?

– Здравствуйте, – сказал я. Варвара смерила критическим оком мой помятый и все тот же гардероб (неудивительно, если я не был дома), печально вздохнула.

– Добрый день, Никита Андреевич. – Якушин как бы ненароком посмотрел на часы.

– Я все понимаю, Сергей Борисович, – проворчал я. – Прошу простить за опоздание.

У меня была уважительная причина, черт возьми! Я колебался, не знал, с чего начать. Имел ли этот инцидент отношение к нашему делу? Якушин внимательно разглядывал мою сложную мимику, сделал соответствующие выводы.

– Рассказывайте, Никита Андреевич, почему опоздали…