Волжское затмение

Савинов, выдержав терпеливую паузу, снова поднял руку и заговорил. Громким, высоким, но основательным голосом, с жаром и чувством.

— Друзья! Ярославцы! Дорогие мои земляки! Я обращаюсь к вам на переломном этапе истории нашего города и всей России!

— И не устанут, черти собачьи, Россию ломать… — тихо, сквозь зубы, процедил кто-то над ухом Антона.

— Бредовая химера превратить Россию в плацдарм для мировой революции рухнула здесь, в Ярославле! То же самое происходит сейчас в Рыбинске, Костроме, Муроме, Ростове! Просыпается Русь, поднимается её великий народ! Давно пора показать красным диктаторам, кто настоящий хозяин на русской земле! И я рад, что честь сделать это первыми выпала нам, ярославцам. Нашему великому древнему городу, овеянному славой веков! Я верю в наш успех, я вижу, как по изорванным жилам России разливается целительная, здоровая кровь…

Из-за спины несмолкающего Савинова подали какой-то знак. Стоявшие тут же офицеры всполошились, побросали окурки, подтянулись и, позвенивая шпорами, один за другим взбежали на крыльцо и скрылись за дверями. Антон поднял голову и увидел в окне второго этажа над подъездом узкого и длинного человека во френче, со строгими усами, бородкой и густой, каштановой, зачёсанной назад шевелюрой. Он был хмур и сосредоточен. На груди блестел орден. Спустя мгновение, он отступил от окна, но Антон прочно запечатлел его в памяти. Потому что этот офицер показался ему знакомым. Где-то он его видел… Где же?

А Савинов продолжал витийствовать. Ему пытались задавать вопросы, но он будто не слышал их. Из толпы полетели ругательства. Люди стали потихоньку разбредаться. Но оратор не смущался. Более того, это, кажется, и было целью его сумбурного выступления.

Пространство перед гимназией заметно поредело. Но очередь в добровольцы заметно прибавилась. Молодёжь разбавлялась людьми постарше. Теперь здесь были и отставные, нестарые ещё чиновники, лицейские преподаватели, несколько рабочих и мастеровых. И ешё какие-то подозрительные типы с глумливыми лицами и бегающими острыми глазками. Дармовое оружие всегда притягивало подобную публику. Антон скривился и сплюнул.

— Здорово, Каморин! — грянул за спиной ломкий юношеский голос, и Антона сотряс звонкий хлопок по плечу. Он резко обернулся и слегка оторопел. Перед ним стоял его одноклассник Витька Коробов. Нескладный длинный лупоглазый парень с еле заметным, бесцветным, неокрепшим ещё пушком на худых щеках и впалом птичьем подбородке. Тихий, миролюбивый, застенчивый, слегка себе на уме. Но теперь это был не просто Витька, а Витька с винтовкой. Она висела у него за плечами. Вместо ремня в её антабки был продет махровый пояс от халата. Длинный штык солидно покачивался над Витькиным мятым серым картузом. Сам Витька стал, кажется, ещё выше ростом, приосанился, а в глазах появилась значительность и сосредоточенность. На нём были ученические брюки под ремнём с вензелем реального училища на пряжке, серая, с закатанными рукавами, рубаха и белая повязка на левом рукаве.

— Привет… — настороженно оглядел Антон Коробова. — Здорово, Витёк. Ого… Да ты, я смотрю…

— Правильно смотришь, — перебил его Витька. — Есть разговорец. Отойдём-ка. Вон туда… Тут уши.

И потащил его за рукав за угол здания, в проулок Большой Линии, где было безлюдно. Там, у жерла водосточной трубы, он остановился и внимательно взглянул на Антона. В мутно-серых глазах его промелькнуло что-то нехорошее.

— Ну? — качнув штыком, проговорил он. — И что ты обо всём этом думаешь?

Антон с нескрываемой тоской поглядел на него.

— Поживём — увидим, — пожав плечами, как тот крестьянин у афишной тумбы, буркнул он.

— Да и так уж всё видно! Большевикам-то каюк! А? Что скажешь? Впрочем, прости, — деланно смутился он. — У тебя ведь отец…

В душе Антона начал вздыматься мертвящий холодок.

— А чего отец? — повёл плечами он. — Я сам по себе…

— Вот! — ткнул в него пальцем Витька. — Вот и я о том же! Чего тут смотреть, давай к нам! В добровольцы! Жизнь — во! — и Витька с размаху оттопырил большой палец. — А люди! Какие люди! Закачаешься! — он неловко оступился, пошатнулся и винтовка тяжело загуляла у него за спиной на халатном пояске. Зловеще закланялся штык над головой.

— Сам ты качаешься, — тяжело вздохнул Антон. Нелепый вид приятеля огорчал и злил. — Ты, Витюша, на себя посмотри. Ну какой ты, к чёрту, боец? Убьют ведь, и поминай, как звали, а за что? Дело-то, кажись, нешуточное будет… Ну зачем, на кой чёрт тебе всё это? — с горечью выговорил он.

— Сочувствуешь, значит? Жалеешь? — покачал головой Витька. — На кой чёрт, говоришь? А у меня, Антоха, мать из сил выбивается, все руки в прачечной стёрла, сестра с голодухи заговариваться стала! Да и то, у меня же нет папы-большевика, меня некому на хлебное местечко пристроить! И на кой мне, скажи, такая жизнь, чего терять-то? — выкрикнул он. — Из ваших комиссарских декретов лапша только для ушей, ею не наешься. Вот сами и подтирайтесь теперь!

— Да не ори ты… А что, белые всех накормить обещали? — сквозь зубы, еле сдерживаясь, процедил Антон. — Хлебные места всем раздать дармовые? Интересно… Может, я чего пропустил? Расскажи, Витюша. Расскажи…

— А я и рассказываю, — пожал плечами Витька. — Хлебный паёк у них — мне обожраться, а на семью — так все сыты будут. Семьдесят рублей в день. Это пока. Обещают сто, если до боёв дойдёт. Уже доходит, так что… Записывайся, не пожалеешь! С винтовкой управляться нас в училище насобачили. А тут и всему остальному научат. Тут такие учителя — ого-го!

— А убьют? Мать, говоришь? И сестра? Ну и как они без тебя? Чего ради гробиться-то, Витя?

— Да брось! Бог не выдаст, свинья не съест! Большевики своё отвоевали. Постреливают ещё, да ненадолго их хватит! Кончилось их время. И тебе нечего за них цепляться. Отец-то тоже, глядишь, поймёт, что не с теми связался. Если ещё не понял. Записывайся, Антоха! Это ж настоящее дело, мужское, а не болтовня какая… А кто чей сын — даже не спрашивают! Полный почёт и уважение!

— Зато потом узнают и кокнут как лазутчика, — усмехнулся Антон. — Ты дурак или притворяешься?

— Сам ты дурак! Да у Перхурова половина народа у красных служила! Кто в армии, кто в милиции… И что ж теперь, каждого кокать? А сын за отца и вовсе не ответчик! Но это у нас! — значительно добавил Витька и поправил винтовку. В глазах блеснуло непреклонное превосходство. — А будешь в сторонке пережидать — так ведь могут и припомнить. И тогда… Сам понимаешь, не маленький.

— Ого! Вот даже как… — чуть растерялся Антон от этой явной угрозы. — Серьёзно, однако! — и поскрёб в затылке. Больше всего сейчас хотелось влепить Витьке хорошего леща, сорвать с него винтовку на дурацком пояске и наддать ему прикладом ниже спины.

— Вот и я говорю, серьёзней некуда! — затряс головой Витька. — Такие дела начинаются! Ну вот кто мы были? Реалисты, гимназисты, студентики… Тьфу! Шелупонь, никто на нас и не глядел всерьёз! А теперь? Добровольцы! Бойцы! Считай, государственные люди! Уже и девки на улицах заглядываются, факт, было! Глядишь, и в герои выйдем, а? — и заговорщически подмигнул Антону. — Да я — чего, со мной всё решено. Я для тебя только. Так что…

— Вон как даже… — изобразил серьёзный вид Антон. — Предложение интересное. Я подумаю.

— Ну! — расплылся в улыбке Витька. — Вот это по-нашему! Да и чего думать-то, вон, вставай да записывайся. Я словечко замолвлю, в одной команде будем!

— Я подумаю, Витя. Подумаю. У тебя всё? — тихо спросил Антон и пристально поглядел на него. Тот нерешительно отшагнул назад.

— Всё… Раз ты так хочешь. Ну, думай, думай. Счастливо додуматься, — и Витька, махнув рукой на прощанье, снова поддёрнул винтовку и повернулся было уходить, но — уже вполоборота — счёл нужным добавить. — Обо всём думай, Антоха. И об отце не забывай.

И, многозначительно помолчав, Витька повернулся и небрежной, совсем не военной, но хозяйской развалочкой удалился.

Антон долго смотрел ему вслед, сжимая кулаки. Какой идиот! Но неужели всё и впрямь так скверно? И не вернутся уже большевики? Нет. В это невозможно поверить. Но, пока нет ясности, надо быть осторожнее. Самое верное — прикинуться дурачком. Слушать, не спорить, глупо улыбаться, скрести в затылке… Но сколько это продлится? И что делать ему, Антону? И как быть с Дашкой, если вдруг грянет серьёзная опасность?

Охваченный этими невесёлыми размышлениями, Антон, понурив голову, медленно шёл по Большой Линии в сторону Знаменских ворот. Зачем? Он не знал. Машинально. Да и подспудное любопытство было, признаться, сильнее здравого смысла. Хотелось увидеть, узнать, запечатлеть как можно больше подробностей непрошенных перемен в городе. Но тоска, тревожная и безысходная, подтачивала сердце со всех сторон. «Ну и ну… — то и дело мысленно сокрушался Антон и тяжело вздыхал. — Ну и дела!» И всё ниже опускал голову, понимая, что дела и вправду скверные.

Хлопоты

Заседание военного совета проходило в просторном зале на втором этаже гимназии Корсунской. В окна видны были купола храмов и верхушки башен Спасо-Преображенского монастыря. Пасмурно поблескивал кусочек Которосли. Под потолком плавали клубы табачного дыма. Пахло махоркой и дешёвыми папиросами. Во главе длинного стола в кресле восседал Перхуров.

Оперативную обстановку докладывал полковник Петров, начальник штаба. В полевой форме, с указкой в руках он стоял у плана города, говорил монотонным, лекторским голосом, сверкал очками и расплывчато отражался в запылённых зеркалах.

Положение, по его словам, было весьма сложным и, что хуже всего, неопределённым. Усиленно — фронтом к реке — укреплялась Волжская набережная и район Стрелки у Демидовского лицея. Насыпался бруствер, делались врезки для пулемётов и стрелков-винтовочников. Обустраивались щели-укрытия на случай артобстрела. Полностью решить эту грандиозную задачу имеющимися силами было нельзя, и Петров настоятельно просил полковника Масло, начальника резерва, помочь людьми. Тот сопел, оглаживал вислые украинские усы и обещал всемерную помощь. Добровольцы шли охотно. В основном — ярославская молодёжь. Студенты, гимназисты, бывшие кадеты, дети местной интеллигенции и купечества. Не чинясь и не торгуясь, они смело брались и за винтовки, и за лопаты. Записалось уже более шестисот человек. Прибывали ещё. Но объём работ был слишком велик.

— Как предполагаете решать вопрос с людьми, полковник? — внезапно обратился к начальнику резерва Перхуров.

— Предполагаю действовать по трём направлениям, Александр Петрович, — встав из-за стола, заговорил коренастый, краснолицый полковник Масло. Голос его был, вопреки фамилии, скрипуч и прокурен. — Первое. Запись добровольцев. Она идёт полным ходом, но хотелось бы побыстрее. Второе. Мобилизация офицеров-ярославцев. С этим пока сложно. Они к нам не торопятся. Выжидают, по-видимому. И третье, самое трудное. Мобилизация гражданского населения на строительство укреплений. Здесь нужна массовость. Иначе не справимся. Работы пропасть… И если бы был приказ…

— Приказ уже подготовлен и сегодня будет подписан, — ответил Перхуров. — С обнародованием по всему городу. Офицеров после третьего предупреждения считать дезертирами и поступать соответственно. А гражданским за неявку — принудительные работы.

Полковник Петров, чуть выждав, заговорил снова.

— Наиболее угрожаемыми на данный момент являются северная часть города, где мы практически беззащитны, а также район города от Всполья к Сенной площади. Если на севере пока всё спокойно, то во Вспольинском предместье идут бои. Полковник Гоппер, доложите обстановку на вашем участке. Прошу вас, Карл Янович.

Гоппер встал с табуретки и вышел из своего угла. Невысокий, широкий в кости и жилистый, он излучал спокойствие, доброжелательность и основательность латышского крестьянина. Это несмотря на то, что совсем недавно он был в бою. От него пахло землёй, гарью и порохом. Но полевая форма была безукоризненно вычищена. И тусклый ряд зеркал чётко отразил его приземистую фигуру.

— С семи утра со стороны станции Всполье… — ровным голосом заговорил он и шагнул к карте. — Разрешите? — и взял из рук Петрова указку. — Со стороны Всполья пытаются прорваться красноармейские цепи. Это, по всей вероятности, силы полка, прибывшего на станцию четвёртого июля. Все атаки на данный момент отбиты. Идёт перегруппировка сил, участок усилен пулемётами. С нашей стороны шесть человек убитых. Со стороны противника несколько десятков убитых и раненых. Огневую поддержку и заслон перемещений осуществляет бронеавтомобиль поручика Супонина. Особая опасность действий на этом направлении в том, что начинаются пожары. Погода сухая, постройки старые, деревянные, искры хватит, чтобы поджечь. Есть угроза распространения огня на весь город. Мобилизованы все пожарные команды.

— Спасибо, Карл Янович, — кивнул ему Перхуров. — От моего имени передайте людям благодарность за службу. Полковник Томашевский! — тут же обратился он к начальнику разведки. — Каковы на ближайшие часы возможности противника подтянуть силы?

— На ближайшие часы, Александр Петрович, у него такой возможности, по всей вероятности, нет, — отозвался, поднявшись со стула, седоватый бравый мужчина лет пятидесяти. — Точнее не скажу, потому что нет связи ни с Ростовом, ни с Рыбинском. Мы не можем установить, взорваны ли железнодорожные мосты со стороны обеих столиц. Но пока по железной дороге движения нет. В Москве, видимо, ещё не верят сведениям о нашем выступлении. Проверяют данные. Скорее всего, им придётся снимать силы с Поволжского фронта, задействовать войска Северного округа, слать резервы из Москвы и Петрограда.

— А что происходит за Волгой и Которослью?

— В Тверицком посаде действует отряд штабс-капитана Пыльникова. Там пока спокойно, но в случае атаки красных им придётся худо. Район не укреплён. Закоторосльная сторона тоже пока молчит. Наблюдается неорганизованное движение в районе Большой Мануфактуры, вокзала, железнодорожных мастерских. Рабочие волнуются, митингуют, сбиваются в группы. Обстановка неопределённая. То, на чьей стороне они выступят, зависит от соотношения сил. Первый Советский полк сидит у себя в казармах бывшего кадетского корпуса на Московской улице. Пока никак себя не проявил. Надеемся на обещанный нейтралитет. Их силы: шестьсот человек, винтовки, с десяток пулемётов и четыре трёхдюймовых орудия, — доложил Томашевский. Перхуров кивнул и встал. Зеркала недобро блеснули.

— Обстановка в полку настораживает, господа, — нахмурясь, проговорил он. — Там серьёзные колебания. С минуты на минуту я жду с докладом своего посыльного, подпоручика Шелпакова. Надеясь на лучшее, готовиться будем к худшему. Это самое разумное в нашем положении. А для этого, повторюсь, нужны люди и только люди. И нам, господа, сполна предстоит освоить новую науку — завоёвывать не города, а симпатии людей. Кроме всех прочих мер я очень надеюсь здесь на помощь наших генералов, ярославских старожилов, — поклонился Перхуров генералам Карпову и Верёвкину.

— Вы, Александр Петрович, хоть нас — то не агитируйте, — увещевающе пробасил Карпов. — Всё, что в наших силах. Мы понимаем. Чай, не совсем дураки…

— Другого я и не ждал, Пётр Петрович, — вздохнул Перхуров и поморщился. Напомнил о себе сломанный зуб. — Теперь следующее. Очень неприятное, господа. Но нужна полная ясность. Веретенников! — крикнул он в глубь коридора.

Раздался торопливый звон шпор, и Перхуров, не дав адъютанту доложить о прибытии, сходу спросил его:

— Фалалеев прибыл?

— Так точно, дожидается внизу, господин полковник, — жестяно проскандировал поручик, выкатив преданные глаза на начальника.

— Пригласить. Немедленно.

— Слушаюсь! — вытянулся Веретенников и исчез. Только шпоры издали частый, стихающий трезвон. Его сменили торопливые грузные шаги, и в зал, стуча сапогами, вошёл крупный, плечистый, мордастый Фалалеев, начальник милиции. В его служебном положении ничего не изменилось, лишь ненавистное слово «комиссар» уступило место «начальнику». Кроме того, он успел нацепить прапорщицкие, защитного цвета, погоны.

— Прапорщик Фалалеев по вашему приказанию явился, — сиплым и грубым голосом отчеканил главный милиционер.

— Похвально, прапорщик, — язвительно процедил сквозь зубы Перхуров, оглядывая Фалалеева.

— Господа, — обратился он к совету. — Вот мы с вами судим да рядим о том, как привлечь на нашу сторону население, как завоевать симпатии простых ярославцев… А наши блюстители порядка тем временем вовсю проявляют себя как палачи и держиморды. Ещё утром мне доложили, что подчинёнными Фалалеева бессудно убиты советские активисты Нахимсон, Закгейм, Лютов и другие. Мы потеряли возможные источники важной информации. Лишились ценных заложников на крайний случай. А главное, сразу показали городу, что мы ничуть не лучше большевиков. Мне уже пришлось сегодня краснеть и объясняться перед членами новосозданной Городской управы. Ваша очередь, прапорщик. Слушаю вас.

Фалалеев наморщил лоб и нагнул голову.

— Лично я к этому непричастен, господин полковник. Но, поскольку это мои подчинённые, я, конечно же…

— Без всякого сомнения, — оборвал его Перхуров. — Так вот. При первом же случае самосуда со стороны ваших людей над кем бы то ни было, я вас расстреляю. Лично. Как поняли? — голос Перхурова превратился в стальную хлещущую розгу.

Фалалеев вздрогнул, побледнел и судорожно сглотнул.

— Так точно… Понял, — сдавленно ответил он.

— Сказанное относится ко всем, господа офицеры. Ответственность за произвол в городе на равных понесут и непосредственные виновники, и их начальники. Прошу учесть и впредь не допускать, — сверкнул глазами Перхуров, оглядывая зал. — Фалалеев, куда поместили арестованных?

— Пока сидят по участкам, господин полковник, — развёл руками начальник милиции. — Но надо что-то делать. У нас не хватает сил для их охраны…

— Что вы предлагаете, прапорщик? — узко прищурясь, уставился на него Перхуров.

— Предлагаю… Вот что, — прерываясь от не прошедшего ещё волнения, заговорил Фалалеев. — На Волге… Возле Арсенальной башни… Стоит на якорях старая дровяная баржа. Посудина, извольте знать, довольно вместительная… — он перевёл дух и шумно сглотнул. — Переправить их туда, на берегу установить пулемётную точку. Надёжно и незатратно…

— Так. Но эту ораву надо же ещё и кормить! Хотя бы раз в день. Это продумали? — спросил Перхуров.

— Да это чепуха, Александр Петрович, — барственно повёл рукой Карпов. — Раз в день им хлеба подвезти, подумаешь, труд! Ну а нет, так пусть сами, на своей шкуре испытают, каково людям под их властью! Очень хороший урок! Очень! Молодец, Фалалеев! — как сытый кот, промурлыкал генерал. Он, судя по всему, таким урокам никогда не подвергался. Перхуров покосился на Карпова и сухо распорядился:

— Переместить арестованных на баржу. Для удобства конвоирования разделить на группы. Сопровождать каждую по отдельному маршруту, без пересечений. Вам ясно, Фалалеев?

— Так точно, — с призвуком обиды в голосе отчеканил прапорщик.

— Выполнять. Кру-гом! Шагом марш! — скомандовал Перхуров. Фалалеев козырнул, развернулся, притопнул и строевым шагом покинул зал.

С площади послышался резкий, как пулемётная очередь, треск мотоцикла. И тут же снизу раздались торопливые — с частым треньканьем шпор — шаги по гудящей чугунной парадной лестнице. Потом трескучий маршевый грохот по паркету. И в зал влетел адъютант Веретенников.

— Господин полковник! К вам гардемарин Ермаков из команды Супонина и с ним какой-то гражданский. С важным донесением. Касательно полка…

— Сюда. Немедленно! — бросил сквозь зубы Перхуров.

Скрипя истёртой кожаной курткой, в зал вбежал запыхавшийся маленький вертлявый остроглазый человек в матерчатом шлеме на голове. Остановился, вытянулся, козырнул.

— Господин полковник! Первый Советский Ярославский полк перешёл на сторону красных. Шелпаков схвачен. Со мной какой-то штатский. Говорит, из наших… — и Ермаков оглянулся. Из тьмы коридора робко вышагнул худощавый, лет сорока, человек с интеллигентской бородкой. И эта бородка, и разодранная грязная рубашка, и лопнувшие по шву брюки были закапаны кровью, безудержно сочившейся из его носа. Перхуров сразу узнал «товарища Владимира», полкового фельдшера из вольнонаёмных, своего связного.

— Гардемарин, стул, быстро! Присаживайтесь, Владимир Яковлевич. Рассказывайте.

— Да что ж рассказывать, Александр Петрович… — хрипло загундел в разбитый нос «товарищ Владимир». — Гардемарин вон всё сказал уже. После десяти утра всё шло по плану. Как договаривались. Держали нейтралитет, из казарм не выходили. А потом… — он махнул рукой и весь обмяк на стуле. Досталось ему, видимо, крепко.

— Ну же? Что потом? — с лёгким нетерпением поторопил Перхуров.

— А потом зачастили агитаторы… Как из мешка полезли. Местные большевики… Их в дверь, они — в окно… Ну и забузили. Полковой комитет собрали. А тут ещё мадьяры с поляками из третьей роты, интернациональной… И австрияки пленные тут как тут, будто свистнул им кто, тоже галдят — мол, при большевиках-то мир был, а теперь, выходит, опять война… — и «товарищ Владимир» тяжко задышал, переводя дух.

— Ну а вы? Вы-то что?

— А, — махнул рукой связной. — Вы бы видели этот бедлам! Я аж голос сорвал, да где там… До драки дошло, еле вырвался. А тут ещё поручик ваш с гардемарином приехали… Ну, поручика они и слушать не стали, заперли в карцер. А я вырвался. Стреляли вслед, да Бог уберёг. Вот Ермаков меня подхватил, вывез оттуда… Спасибо, Мстислав Мстиславович… — неуклюжим хватом «товарищ Владимир» пожал руку стоявшему рядом Ермакову и надсадно закашлялся.

— Ч-чёрт, все потроха поотбивали, сволочи! Поработал кто-то там у них, явно поработал накануне! Всё как по команде прошло! В общем, полк выступил против нас. Та сторона — за Которослью — отрезана, — из последних сил закончил связной и бессильно уронил голову.

— Так… — глухо отозвался в наступившей тишине Перхуров, оглядывая замерший совет. — Скверно… Скверно. Не ожидал. Мы блокированы в центре города, господа. Вот что это значит, — и, подойдя к карте, пересиливая внезапную тяжесть, обвёл указкой неправильный, кособокий четырёхугольник между Волгой, Которослью и Загородным валом. — Более не задерживаю вас, Владимир Яковлевич. Ступайте, но помните, что это вы громче всех заверяли меня в неколебимом нейтралитете полка. Я поверил вам. Как оказалось, напрасно. Вопрос относительно вас будет решаться отдельно. Пока свободны.

Связной встал и, шатко мелькая в зеркалах, покинул зал.

— А вы, — и полковник обернулся к Ермакову, — немедленно к Супонину. Приказ: выдвинуть к Американскому мосту один броневик с полным экипажем и боекомплектом. Реквизировать на Лебедевском заводе все исправные грузовики вдобавок к имеющимся. Мост забаррикадировать. Оборудовать стрелковые и пулемётные позиции. Как поняли? Повторить.

Ермаков, тараторя, в точности отрепетовал приказ.

— Выполняйте, Мстислав Мстиславович, — на заковыристом имени язык полковника больно оцарапался о сломанный зуб. А Ермакова и след простыл. И тотчас же затарахтел, застрелял у подъезда его мотоцикл.

— Ну вот, господа, такова картина нашего положения, — устало проговорил Перхуров. — Главная надежда сейчас — на подкрепление из Рыбинска. Но там неизвестно ещё, как сложится. А пока будем обороняться. Наступать имеющимися силами нельзя. Подведём итоги. Положение, как видите, сложное и непредсказуемое. Основные задачи вижу следующими. Первое. Набор добровольцев. Всеми силами и возможностями. Ответственность возлагается на генерала Карпова. Никому в этом деле не оставаться в стороне и оказывать Петру Петровичу посильное содействие. Второе. Привлекать гражданское население к работам по укреплению города. Всеми мыслимыми средствами. Руководство обеспечивает полковник Масло. Приказ будет подписан сегодня же. Третье. Сосредоточить на Вспольинском и северном направлениях максимум имеющихся сил. Все полномочия руководства обороной на этих направлениях передаются полковнику Гопперу. Оборону берега Которосли в связи с последними событиями усилить пулемётами и ускорить работы по укреплению боевых участков. Ответственный — поручик Нахабцев. — Перхуров приумолк и перевёл дух. — Как видите, господа, работы хватит на всех с избытком. Вопросы есть? — и пробежал воспалённым взглядом по лицам присутствующих. Офицеры молчали. В их глазах читалась усталость и озабоченность.

— Ну, что ж… На этом, господа, разрешите закончить. Всем разойтись по вверенным подразделениям и боевым участкам. О дальнейшем будете оповещены. Благодарю вас.

По зеркалам побежали мутные волны. Офицеры повставали с мест, придвинули стулья и, разобрав фуражки с вешалки, позвякивая шпорами, разошлись. В зале, у стола, остались лишь Перхуров и генералы Карпов и Верёвкин. Полковник вздохнул и опустился на стул. Плечи его чуть прогнулись, и в нём на миг проступил вчерашний советский служащий Погодин.

— Меня, господа, беспокоит сейчас вот что… — медленно, через силу, проговорил он. — Что этот побитый умник тут о пленных австрияках говорил? Они что же — так и разгуливают по городу и во всё суются? Это чёрт-те куда завести может. Кто там над ними главный? Лейтенант какой-то, забыл, как его…

— Балк, — покривился в бороду Карпов. — Но у него какая власть… Так, представитель… — и небрежно махнул рукой.

— Ну, не скажите… — возразил Перхуров. — Он лицо официальное, они обязаны ему подчиняться… А нам того и нужно для начала. Сами посудите: их тут около тысячи человек. Это, если правильно организовать, огромная сила. А некоторые, успел заметить, ещё и вооружены. И терпеть их у себя в тылу, не зная, чего от них ждать, мне не хотелось бы. Тут нужна ясность. Да-да. Ясность. А где живёт этот Балк?

— В Кокуевке, напротив Волковского театра, — нехотя ответил Карпов.

— Ну что ж, пришло время познакомиться. Веретенников! — крикнул в коридор Перхуров.