К восходу солнца. Повесть и рассказы

Наконец сполз я с полотна; отползли дальше и те, кто охраняли меня. Подались в заросли, я держу шнурок в руке. Тоненьким кажется шнурок, бывают такие моменты, когда я совсем его не чувствую, будто потерял в траве. Вздрогнул от испуга и не могу дальше ползти. Проверяю губами, - вот он, на месте шнурок, между пальцами.

Когда остановились, я взял шнурок в зубы и изо всех сил старался успокоить тяжелый стук в голове. Мне казалось, что, если все время так будет стучать, я не услышу приближения поезда, не буду знать, когда нужно дернуть за шнурок. А тут еще приказ Белопухова. В этот решающий момент он, конечно, не мог полностью довериться мне и приказал взрывать только по команде, - ведь я сгоряча мог рвануть не тогда, когда нужно.

Лежу, жду. Минуты кажутся долгими и бесконечно мучительными, даже не знаю, с чем их сравнить. Незадолго до этого наш один партизан, ветеринарный фельдшер, делал мне операцию - вынимал осколок из ноги, так вот тогда я так же считал минуты.

Мне хотелось, чтобы скорей появился вражеский эшелон. И не один, а целый десяток… Чтобы весь участок дороги был завален потом обломками вагонов, кусками железа от паровозов и военной техники. Тогда, может, перестало бы гудеть и стучать у меня в голове, не так сильно болело бы сердце.

…Не выпускаю шнурок из зубов, а руки держу наготове, стараюсь вглядываться в окружающее. Ночь выдалась темная и прохладная - лето уже кончалось, - но, к счастью, совсем тихая. Если спокойно, без волнения слушать, можно услышать поезд за несколько километров-Я даже ухо приложил к земле.

Стараюсь успокоиться, заставить себя не дрожать, не колотиться, как в холодной воде, и вдруг чувствую: кто-то ласково прикоснулся к моей руке. Дотронулся, а потом легонько пожал. Я не поднял головы, не пошевелил рукой, чтоб не спугнуть это нежное прикосновение, но мне сразу стало спокойней. Я знал, что это Лена прикоснулась ко мне. Душа ее почувствовала, что мне тяжело. Может, она и про домашних моих уже знала, а может, такое же горе было и у нее самой: мама в деревне осталась да младшие брат с сестрой…

Первым уловил шум поезда Ларион, не зря весь свой век прожил он возле дороги.

- Подготовься, - шепнул мне Белопухов.

Я даже дышать перестал, прислушиваюсь, шнурок намотал на руку. И просто готов крикнуть от отчаяния: не слышу никакого поезда. Ветерок только стал лениво пошевеливаться в кустарнике, а больше нигде ничего.

Наконец с тихим шелестом ветерка стало доноситься вначале пыхтение паровоза, а затем и железное громыхание колес. Все сильней и сильней. Вот уже совсем близко эшелон - я глянул в ту сторону, где лежит Белопухов. Вот уже грохот совсем рядом. Я жду команды, а Белопухов молчит. Мне кажется, что поезд уже минул нас, отдаляется, а Белопухов молчит. Руки у меня онемели, я готов был уже рвануть шнурок без команды и в это мгновение услышал резкий приказ:

- Давай!

Я дернул шнурок изо всей силы. Вскочил на колени и еще раз дернул. Взрыва не было.

- Ах ты раззява чертова!-выругался Белопухов и вырвал у меня из рук шнурок. Потянул на себя и начал ругаться еще пуще: шнурок поплыл ему в руки, потому что где-то оборвался..

Эшелон прогрохотал, поехали на фронт танки и пушки, а я стою возле куста можжевельника на коленях и слушаю как Белопухов пробирает и безжалостно попрекает меня, и без того готов хоть сам взорваться с этой миной, что лежит себе спокойно под рельсом, а тут еще такие упреки.

- Снять мину! - вдруг отдает приказ Белопухов. - Ты, должно быть, за рельс шнурок привязал, а может быть, и все там испортил к черту!

Мне было так обидно и больно, что я не мог вымолвить ни одного слова в свое оправдание. В ушах стоял грохот вагонных колес. Он становился все глуше, а мне казалось - звучал все сильней и сильней, Я ничего не слыхал, кроме этого стука, память не могла удержать ни одной мысли, кроме того, что вражеский эшелон прошел. Даже личное горе на какой-то момент отхлынуло, отступило…

Вдруг начало чудиться мне, что это уже не тот эшелон громыхает на стыках рельсов, а приближается другой. Хотелось броситься на полотно, проверить мину и уже не отходить от нее, пока не взлетит все в воздух от страшного взрыва.

- Сейчас же снять мину! - повторяет свой приказ Белопухов.

Я не трогаюсь е места, но молчу, не возражаю. Замечаю только, что Лена подползла к Белопухову. Слышу затем, что она говорит ему как раз то, о чем я сам думаю. Не шепчет, а потихоньку говорит, чтобы все слышали:

- Не нужно снимать мину, нужно поправить, если что там испортилось, и дождаться еще одного эшелона.

- Это верно! «-поддерживает ее Ларион. - Здесь если бы десять мин было..,

Лены Белопухов, должно быть, не послушался бы, а на слова Лариона обратил внимание.

- Одной взорвать не умеем, - как бы запротестовал он, но уже все понимали, что старший группы начинает смягчаться,

- Иди проверь и доложишь! - ворчливо говорит он мне. - Смотри только, осторожней!

Проверка была совсем легкая. Вернувшись, я сообщил, что мина в полном порядке, а не взорвалась потому, что шнур каким-то образом зацепился петлей за пень.

К счастью, другого эшелона не пришлось долго ждать. Мина моя взорвалась хорошо, потом выяснилось, что тридцать шесть платформ с военной техникой были разбиты.

Когда мы были уже далеко в лесу, ко мне подошел Белопухов и виновато проговорил:

- Ты прости меня. Слышишь? Я не знал, что у тебя такое горе с домашними. Старик сказал только перед самым уходом. Если бы знал, не кричал бы на тебя так,

Я не обижался на Белопухова, да и не за что было. Если бы я сам очутился на его месте, то, наверное, кричал бы еще пуще. Когда наступила ночь, мы снова пошли подрывать, а там снова и снова. Лена иной раз ходила с нами, а иногда с Сашей Гуриновичем, который теперь уже сам был старшим подрывной группы.

О Саше мне вспомнилось не только по ходу сегодняшних моих мыслей, а и потому, что вот уже почти вплотную подошел я к тому березняку, где этот человек похоронен. Всякий раз, когда случается мне проходить здесь, всегда вспоминаю Сашу. Искренним другом был он мне и всегда изумлял своей отвагой.

Позвали как-то всех нас в штаб, и командир отряда начал выкладывать одну обиду. Почти под самым носом партизанского отряда оккупанты вывозят торф на станцию, и ничего нельзя сделать. Ночью паровозик этот не ходит, а утром немцы проверяют рельсы, прежде чем его пустить.

- Можно взорвать его днем, при немцах, - вдруг предложил Саша.

- Можно, говоришь? - заинтересовался командир.- Кого берешь с собою?

Я уставился на Сашу, но сразу заметил, что Лена смотрит на него еще более настойчиво.

- Мне нужен один человек, - сказал Гуринович и кивнул на Лену. - Но и другой… Второй также может понадобиться,- немного подумав, добавил он и посмотрел на меня.

- Хорошо, - сказал командир. - Через час доложи план.

Назавтра мы с Сашей переоделись в крестьянскую одежду, взяли на плечи косы, баклажки с водой и на рассвете пошли на луг, через который была проложена вот эта самая узкоколейная дорога. Полдня косили и высматривали, как ходит торфяной паровозик, по какому графику, кто его водит и сопровождает. На следующий день снова с самого утра пришли косить, а позже, когда уже хорошо пригрело солнце, явилась Лена с граблями, чтобы поворошить сено вчерашнего укоса. Сели на рельсы будто бы полдничать. Мы с Леной хлеб режем, огурцы из торбы достаем и прикрываем собою Сашу, который подкладывает под рельс мину.

Не успели и сотни шагов отойти, как показался паровозик. Грохнуло на всю округу, люди бросились бежать с полей, с сенокоса. Побежали и мы с ними.

Саша хохотал всю дорогу. Мне тогда вспомнилось, что и подкладывая под рельс мину он все посмеивался» Он готов был песни петь в решающий момент, а у меня сердце щемило. Не от страха, правда, я давно уже перестал бояться, а от того, что не покидала тревога за успех. Все мне казалось, что нам кто-то помешает, что не справимся мы с такой рискованной диверсией.

Жаль, что ни мне, ни Лене не довелось помогать Саше во время последней его операции. Пошел он тогда подрывать вражеский эшелон, уже двадцатый по счету, а нас послали на другое задание, с Белопуховым. Вернулись мы только на другой день и попали на похороны своего односельчанина и друга. Рассказывали хлопцы, что на этот раз Саша подложил мину под рельс почти возле самой железнодорожной будки. Когда немецкий часовой зашел в эту будку, Саша подскочил и запер его там. Потом от взрыва полетели платформы, полетела под откос и будка вместе с немцем. Но встревожился большой станционный гарнизон, отойти было очень трудно. Фашисты ринулись лавиной, осветили местность и начали обходить группу с двух сторон. Саша взялся прикрывать отход товарищей. Тому, кто не хотел отходить, угрожал расстрелом. Сражался до последней пули в пистолете. Последнюю пустил себе в сердце, чтоб не достаться врагу живым.

…Похоронили мы его, поставили большую выплавленную бомбу на могиле. Она и теперь стоит. Кто идет по дороге, остановится, снимет шапку. Все знают, что здесь похоронен наш дорогой Саша…

После этого всех подрывников нашего отряда поручили Белопухову и приказали идти на дальнюю магистраль, еще более важную, чем наша. Охрана там была очень сильная, из одних эсэсовцев, доты и бункера по всей дороге чуть не один на одном. Местные партизаны из сил выбивались, чтобы держаться возле дороги, однако подрывали мало, нужно было им помочь. Дня три мы там разведывали, изучали обстановку, а потом темными осенними ночами стали выходить на подрыв сразу двумя группами. Первой командовал Белопухов, а второй - я. Вначале все у нас шло хорошо: белопуховцы подорвали три эшелона и мы два. Немецкая охрана гонялась за нами, выслеживала, разные ловушки, засады организовывала, но на их хитрости мы отвечали своей. Потом нагнали туда еще эсэсовцев. Начали они рыскать за нами даже по лесу, устраивать засады.

Однажды возвращались мы своей группой с самого дальнего участка магистрали, где в ту ночь подорвали эшелон с немецкими танками. Пробирались кустарником, болотами. Пока дотащились до знакомых мест, стало светать. Только собрались немного посидеть, отдышаться на сухом месте, как напротив показались эсэсовцы. Мы назад в заросли, но нас уже заметили. Поднялась стрельба. Слышу, сперва сзади начали стрелять, а потом и с боков. Подаю команду занять круговую оборону, чтобы отпугнуть их немного, заставить залечь. Сам с ручным пулеметом выбираю позицию и бью по передней группе, которая почти бегом движется на нас. Несколько эсэсовцев свалились в кусты сразу, но не разберешь, от ран это они или с перепугу, В тот же миг что-то острое и до шипения горячее хлестнуло меня ниже правого плеча. Боли не чувствую. Пальцы еще нажимают на спусковой крючок, но мой пулемет почему-то не стреляет. Я ухватился за крючок обеими руками, выпустил еще полдиска и попробовал отползти немного назад. Ноги еще служили, а руки будто перебил кто.

- Возьми пулемет, - приказал я Лене, когда она приблизилась ко мне, - и пробивайтесь в тыл. Не сможете пробиться - выбирайтесь каждый в отдельности. Сбор - на базе отряда.

- Я не пойду, - тихо сказала Лена. - Ты ранен.

- Это мой приказ!-повторил я сурово и строго, как только мог. - Ползти не могу, вынести меня отсюда нельзя. Остаюсь здесь, а вы ступайте. Передай всем!

Лена быстро и ловко перевязала меня и молчала.

- Передай приказ! - крикнул я и, напрягая последние силы, начал отстегивать от своего пояса гранаты. Чувствую, что швырнуть уже не смогу, а взорвать вблизи - взорву.

- Возьми какую-нибудь, - сказал я Лене, но девушки возле меня уже не было.

Мне стало радостно, что она послушалась меня…

С трудом отполз еще на несколько шагов от основной группы эсэсовцев, спустился в болотце. Над ним - полусгнивший ствол ольхи, будто перекинутый когда-то вместо мостика. Схоронился я в этом болотце, прикрыл осокой голову и приготовился встретить эсэсовцев» Подо мною - две гранаты. Одна - для эсэсовцев, если они сгрудятся здесь близко, а другая-на крайний случай - для себя.

В густых зарослях почему-то все стихло. Я думал о своих. Только бы им удалось хоть немного оторваться от этих пристрелянных мест, а там уж будет легче. Там заросли еще непролазнее, неподалеку речка. Ее можно переплыть, можно кое-где и перейти вброд. За речкой - большой лес.

Прислушиваюсь, как только позволяют условия. Не очень много услышишь, если уши залеплены болотной тиной, если даже рта нельзя открыть. Слышу, однако, что неподалеку от моей головы зашелестели ольховые заросли. Полоснула короткая автоматная очередь, пули пролетели над ольховой перекладиной. Потом снова тихо, шаги совсем близко… Глубже ухожу в болотную топь, стараюсь не дышать. Чувствую по всему, что эсэсовец хочет пройти через болотце, обход ему - не по маршруту. Вот он ступает на ольховое бревно. Слышно, как прогибается и потрескивает дерево под его ногами. Эсэсовец ступает осторожно, видно, балансирует. Если он пройдет эту перекладину, там дальше снова сухое местечко. Не хочется фрицу мочить ноги. Мне кажется, он идет очень маленькими шагами, почти стоит на месте. И смотрит, вероятно, вниз. Что, если заметит мою голову?

Мокрыми, онемелыми руками нащупываю свои «лимонки». Примериваюсь мысленно, с которой руки легче пустить. Сколько их здесь, чертей? Один он или по сторонам идут еще? Наверное, идут…

Дерево прогибается еще больше и потрескивает сильней. Чувствую, что эсэсовец уже на середине бревнышка, что он минул мою спину и подбирается к ногам. Вдруг дерево слабо хрустнуло и сломалось. Эсэсовец свалился на мои ноги. Ойкнул с испугу, а потом сумасшедшим голосом начал кричать!

- Хальт, хальт!

В тот же миг с левой стороны от меня послышались два пистолетных выстрела. Эсэсовец застонал и всей своей тяжестью навалился на меня. Возле болотца поднялся крик, затрещали пулеметы. Еще несколько пистолетных выстрелов с левой стороны и вслед за ними - два мощных взрыва. Болотце заходило, заколыхалось подо мною, а на мне, казалось, заворочался эсэсовец. Неужто он живой? Я подождал с полминуты, чтобы выяснить сначала это, а тогда уже глянуть, что делается вокруг.

Эсэсовец больше не шевелился, он только немного съехал с меня от близких взрывов. Возле болотца пока что нигде никого не было, стреляли уже значительно дальше. Оттуда же доносились резкие выкрики, временами стоны.

Я лежал под убитым немцем и думал, что мне делать дальше. Оставаться здесь, - эсэсовцы могут вернуться за трупом своего вояки и увидеть меня. Выбраться, - но хватит ли духу отползти хоть немного дальше?

И все же решил выбираться. От болотной воды рана чуть меньше донимать стала, а неудержимое желание узнать, что теперь с нашими, прибавило силы. Может, никто из них не смог выполнить моего приказа?

Эсэсовец, лежавший на мне, был здоровенный, может, пудов на семь весом, еле я выкарабкался из-под него. Около болотца валялось еще несколько убитых охранников. Упираясь в землю ногами и немного локтями, я пополз дальше от убитых немцев, чтобы не встретиться с живы-ми. К счастью, эсэсовцы не торопились забирать покойников, а может, и боялись сунуться сюда.

Полз я долго, но очень медленно, так как руками почти совсем не владел, а ноги часто млели. Каковы шансы на спасение, трудно было сказать, но хотелось бороться до последнего. После того что было и прошло, все теперь казалось нестрашным.

В минуту очередного вынужденного отдыха мне вдруг показалось, что кто-то тихонько зовет меня по имени. Я прислушался: действительно зовет. Поворачиваюсь на оклик и вижу, что ко мне ползет один из наших подрывников.

- А где все наши?-с радостью и тревогой спрашиваю у него. - Удалось им отойти?

- Кажется, удалось, - неуверенно отвечает подрывник.- Вот только я здесь был прижат: ни туда и ни сюда. А они были дальше.

- Это ты и стрелял из пистолета, и гранаты твои?

- Нет, нет, - угрюмо покачал головой подрывник. - Мои гранаты - вот они, при мне. Это Савицкая стреляла, и гранаты бросала она.

- Лена?

- Да, она. Видел я все это, только помочь ей не мог.

- Где она теперь, где?

- Побежала туда, к речке, в сторону от своих. И все время отстреливалась, так как чуть ли не целый взвод эсэсовцев погнался за нею…

Мы долго искали Лену. Не жалея сил, я обшарил, казалось, все заросли, мой напарник - он был здоровее меня - осмотрел болото почти до самой реки. Нашли нескольких наших хлопцев, а Лены все не было.

Острая боль охватила мою душу, казалось, самому нельзя жить на свете, если ее нет. А главное - где она? Или ее захватили враги? Разве только неживую, ведь иначе не сдастся. Или утонула в речке после тяжелых ран?

А может, лежит где-нибудь в густой траве при смерти, и найти ее мы не можем.

В страшном отчаянии, рискуя выдать всех нас врагу, я с трудом поднялся на ноги и закричал:

- Лена-а! Где ты, Леночка?!

Глуховатое эхо несмело прошлось сначала по зарослям, а затем перелетело речку и широко разлилось по сосновому лесу.

Никто не отозвался, никто не ответил…

* * *

Прошло много лет с того времени. Все теперь изменилось повсюду, и у меня уже дети в школу пошли. А сердце и теперь болит, когда вспомню о Лене. Утешаю себя только тем, что ни сыну моему, ни дочке, наверное, не доведется переживать такого расставания с близким человеком, не придется горевать о нем всю жизнь.

ДВЕНАДЦАТЫЙ, ЖЕСТКИЙ

Мало-помалу все стало настраиваться на обычный дорожный лад. Проводница забросила на верхнюю полку свой желтый флажок, с которым недавно стояла на перроне, и принялась ходить по вагону, собирать плацкартные билеты. Старательно благоустраивалась в своем купе одна уже немолодая пара, на которую все обратили внимание, потому что она ввалилась в вагон с четырьмя чемоданами невероятной величины и здоровенным куцехвостым бульдогом.

В соседнем купе на крючке уже висел длинный, военного покроя плащ с капюшоном и возле него стоял, приглаживая мягкие, с желтоватым отливом волосы, стройный лейтенант. На нижней полке, между двумя узлами, сидела девочка того возраста, когда ничего не стоит дотянуться пяткой до рта. Ее мать, совсем еще молодая, с прямыми светло-русыми волосами, возилась с узлами - что-то поправляла, что-то перекладывала с одного места на другое.