К восходу солнца. Повесть и рассказы

Старик, измерив «гостя» взглядом с головы до ног, полез в карман за трубкой.

- Не бойтесь хороших людей, - брызгал приторной лестью человечек. - Пан фельдфебель хочет оказать вам честь. Панам немецким военнослужащим нужно побывать за речкой, а у вас лодочка… Я и сам мог бы их перевезти, да ведь без вас лодочки нигде не найдешь. Вот переедем, а там, может быть, проведете нас малость, а нет, так мы и сами уже не заблудимся…

Грысь слушал молча, а сам думал: «И откуда он вынырнул, злодюга, проходимец?» Горько было оттого, что в хате стоял поддубовец. Что он в своей жизни не брезговал ничем, это все знали. Было на руку - обманывал, плохо лежало - крал. Незадолго до войны, как медведь, повадился в мед, распотрошил несколько ульев на колхозной пасеке. Потом отирался в Чижевичах при церкви, позже на каком-то складе работал и в конце концов за воровство угодил в тюрьму.

- Чтоб на тебя туча темная нашла, чтоб ты сквозь землю провалился на этом самом месте, ирод, христопродавец окаянный, - шептала, стоя у печки, Грысиха.

А человек, будто ничего не замечая, продолжал:

- Сколько ваша лодочка берет? Переплывем, а там еще десяточек молодцов переправите, если пан фельдфебель прикажет»

- И ты поплывешь? - раскуривая трубку, спросил Г рысь.

- А как же, вы уж от меня не отворачивайтесь, - ехидно засмеялся человечек. - А чтоб оно надежней было, пускай пан фельдфебель попросит пани хозяйку подождать нас здесь, да уж заодно и дом посторожить. - Он обхватил костлявыми пальцами свою сухую волосатую руку и показал глазами на Грысиху. Фельдфебель подал знак. Двое гитлеровцев подошли к старухе, надели ей на руки стальные наручники и привязали веревкой к стояку печи.

- Вот это лучше всякой охраны… Если пан Вечеря захочет еще повидаться со своей хозяйкой, он будет выполнять все просьбы пана фельдфебеля.

- Бери шестерых, - пыхнув дымом в слюнявый рот предателя, сказал Грысь и направился к двери.

* * *

Наведавшись потом домой, Г рысь не узнал своего хутора. В бледном свете месяца чернела только обгорелая глинобитная печь да свежая, еще не прибитая дождем зола лежала светлым пятном на том месте, где стояли хата и хлев. Покопавшись в золе топорищем, он нашел свою пилу-«поперечку», а потом возле печи звякнули под ногой стальные наручники. Вечеря встал на том месте, где в последний раз стояла его жена, опустил одним концом вниз посиневшую в огне пилу и снял шапку.

- Прости, Настуля, - тихо, с надрывом в голосе сказал он. - Не мог я иначе… Я знаю, что и ты на моем месте не поступила бы иначе…

И перед глазами у Грыся закружилась в омуте набитая врагами лодка. Вот, перекрестившись, он с размаху опускает весло на голову изменника и грузно наваливается на борт… Все дальнейшее мутно, как во сне. Никому старик не смог бы теперь рассказать, как он выбрался из омута, как у него хватило сил, коченея в холодной воде, доплыть до берега, а потом в мокрой одежде, совсем изнемогая, добежать до партизанского лагеря…

Колючий, сухой ветер вырвался из-за леса и жалобно загудел в трубе. Космы седых волос на голове у Грыся зашевелились, затрепетали, как лоскуток тонкой бересты на стволе, и снова упали на лоб. Старик надел шапку, взял на плечо пилу и подался в лес. У переправы его ждал Тодор.

ГДЕ ТЫ, ЛЕНОЧКА?!

Чем больше живешь, чем дальше уходит твоя молодость, тем чаще вспоминается прошлое, все с большим наслаждением отдаешься этим воспоминаниям. Иной раз что-нибудь маленькое, совсем незначительное, вдруг возьмет и наведет тебя на воспоминания. И уже не оторвешься от них, никуда не денешься. Хорошая, веселая у тебя была юность или мучительная и мрачная - все равно будешь думать о ней и видеть перед собой даже такие незаметные штришки, на которые когда-то не обращал внимания.

Однажды иду я улицей своего села, а солнечный луч как сверкнет мне в глаза!.. Смотрю, со школьного окна этот луч. Яркий он, будто даже горячий, хотя летний день только начинается. У нас теперь большая школа, двухэтажная, а мне почему-то совсем не верится, что передо мной новая школа. Мне все кажется, что это та самая, довоенная, в которой я когда-то учился. Все проносится, мелькает в памяти, а выпускной вечер задерживается перед глазами. Иду тише, чувствую, что и конец улицы уже недалеко, а наш выпускной школьный вечер не выходит из головы. Леночка Савицкая даже немного выпила на этом вечере. Видно, одну только капельку и первый раз в жизни. Имела же она на это право, получив аттестат! И танцевала тогда Леночка, как никогда прежде не танцевала, и пела лучше всех. Нам и так было весело, а глядя на Лену, каждый готов был звезду с неба достать, чтобы только быть с нею в паре.

Через три дня фашистская бомба угодила как раз в школьное здание. И ничего не осталось от того дома, где прошло наше детство, где впервые были изведаны радость и очарование юности…

Я глядел на страшные руины и думал, что, может, вся моя жизнь похоронена здесь. Мне представлялось, что вон под той грудой щебня лежит моя парта с заветными инициалами на нижней стороне крышки. Лежит, должно быть, разбитая, опаленная. Возможно, и крышку разорвало: мои инициалы полетели в одну сторону, а Леночкины в другую…

Спустя несколько дней пришел ко мне домой наш выпускник Саша Гуринович и достал из-за пазухи замок от ручного пулемета. С этого дня мы начали собирать оружие, патроны, хотя сами хорошо не знали, для чего все это нам понадобится. Присоединились еще хлопцы, и Лена тоже стала помогать. Оружие у нас было, а к деревне подходили оккупанты. Если бы кто-нибудь сказал стрелять, мы, наверное, стреляли бы. Но никто нам ничего не сказал. Видно, те, от кого это зависело, еще считали нас подростками и не очень нам доверяли.

На нашей станции долго шла стрельба. Позже мы узнали, что там стоял наш бронепоезд. Его экипаж несколько суток держал оборону.

…Потом, когда фашисты хлынули дальше, мы хоронили бойцов этого экипажа. Погибли герои все до одного, но не сдались и не отступили.

Шли мы со станции, опустив головы. Каждый в душе поклялся отомстить врагу. Но как отомстить?..

Всюду на шоссе уже стояли столбы с немецкими указателями. Один указатель, казалось, почти упирался своим клювом в нашу деревню. Саша Гуринович поднял с земли камень да так трахнул по этому клюву, что он полетел в канаву.

…Ночью мы всей группой вышли на шоссе, повыворачивали столбы с указателями и растащили их по полю. Рады были, что хоть это сделали.

…Лена Савицкая часто ходила на то место, где стояла когда-то школа. Слонялась по руинам, будто искала что-то. Это она от тоски, конечно. Все же ей удалось найти металлическую коробку, которая раньше стояла в шкафу химического кабинета. В этой коробке было немного бертолетовой соли, красного фосфора и других химикатов. Лена очень любила химию. Коробку она забрала домой, а потом сказала нам, что из всего этого материала можно сделать мину.

Работали мы старательно, затем вынесли свою мину на шоссе, замаскировали ее и, спрятавшись неподалеку в кустарнике, начали ждать, не покажутся ли немецкие машины, тягачи, а еще лучше танки. Всю ночь просидели, но ни одной машины не было. Мы еще тогда не знали, что ночью немцы редко ездят. Помню, померзли мы хорошо, как нарочно, ночь выдалась ветреная и дождливая. Под утро затарахтела по дороге техника. Сначала броневики, потом просто машины, за ними самоходки. Лена даже дрожит от волнения, а взрыва все нет и нет. Значит, не попадает колесо или гусеница на мину, шофер, должно быть, замечает маленький бугорок и объезжает его.

Не было на шоссе взрыва и весь день. На другую ночь Саша Гуринович посмотрел, что там такое, и выяснил: наша мина раздавлена колесами.

Лена очень жалела, что пропало столько химикатов…

Так, совсем неожиданно, овладели мной далекие воспоминания. Уже и возвращаться пора, но где там вернешься! Хочется идти как можно дальше и чтобы на дороге никто не встречался, не мешал думать. Невольно вспомнилась, что была когда-то нужда сходить в соседнюю деревню. Все как-то откладывалось это посещение, все не выпадало для него времени, а теперь прямо-таки потянуло туда, и только пешком.

Вот скоро лесок. Там был первый наш привал, когда мы под осень сорок первого года пошли в партизанский отряд. Нам казалось, что все полицаи видели, как мы выходили из деревни, что они следят за нами, может быть, идут по следам.

Ночь была тихая, я даже слышал, как настороженно дышала Лена…

Спустя некоторое время командир отряда позвал меня к себе и начал расспрашивать, как лучше подойти к небольшому железнодорожному мосту, который находится недалеко от нашей деревни. Когда я все рассказал, он спросил:

- А может, ты и провел бы группу к этому мосту?

Это было первое поручение. Лена тоже была в группе. Шла она неподалеку от меня, и я, признаться, не очень был рад, что она идет. Дорогу и все подходы я без нее знал, а для задания вряд ли ей нужно было идти. Маленькая, совсем не воинственная, хотя и с кирзовой кобурой на боку, она вызывала у меня только беспокойство: как себя чувствует в походе, что будет делать на операции? Хотя, если говорить чистую правду, в те дни, когда она ходила на диверсии без меня, я еще больше беспокоился.

Возле моста, как мне казалось, никто ничего особенного не делал. Тихо подползли, тихо полежали, Лена была где-то с краю, а затем старший по группе подал знак быстро ползти назад.

- Это и вся операция?-зашептал я ему на ухо, когда все, тяжело дыша, остановились в том молодом сосняке, где я когда-то очень любил драть коренья.

- Еще не вся, - ответил старший и с тревогой стал смотреть в сторону моста. Фамилия у него - Белопухов, а сам он был весь черный, как цыган. Меня всегда немного смешил этот контраст.

С каждым мгновением тревога его увеличивалась, это видно было по нетерпеливым движениям, чувствовалось по дыханию. Видно, что-то неладно было с мостом. Потом прогремел такой страшный взрыв, что я не устоял на ногах и плюхнулся на землю. Белопухов засмеялся и сказал:

- Вот теперь вся операция!

На станции и в ближайшем гарнизоне застрекотали пулеметы. Хотя пули до нас не долетали, Белопухов приказал уходить дальше. Как мы там шли, мне мало запомнилось, а вот один случай около Черной Стежки не забудется никогда. Это деревня у нас такая есть - Черная Стежка. Подходим к ней, собираемся пройти мимо кладбища, а оттуда как сыпанут из автоматов. Все наши залегли, а я так втиснулся в борозду, что, казалось, земля готова была расползтись подо мной.

- Огонь! - подает Белопухов команду, а я даже хорошо не знаю, где моя винтовка: под животом у меня или на спине. А полицаи, видать, действовали вместе с немцами, так как наседали умело и старались взять нас в клещи. Белопухов стрелял, стреляли еще некоторые, но все же отползали понемногу назад. Двинулся ногами вперед и я, хотя совсем не знал, куда ведет моя борозда, дальше от засады или прямо в лапы врагу.

Вскоре ранило одного нашего пулеметчика, тот закричал, и группа еще быстрее начала отползать назад, некоторые даже побежали. Я хоть и не переставал углублять животом борозду, но тоже начинал уже понимать, что положение у нас очень тяжелое, что нас могут не только перестрелять, но и забрать в плен. И в это мгновение услышал звонкий призывный голос:

- Стойте! Партизаны своих раненых не бросают! За мной!

Я поднял голову и увидел, как неподалеку от меня стремительно пробежала Лена. Ее маленькая фигурка не сгибалась под пулями, руки были вытянуты вперед, будто хотели схватить врага за горло. В правой руке наган.

Здесь я уже не помню, как подхватился с борозды, как побежал за нею. Только и теперь звучит в ушах голос Белопухова, голоса многих наших партизан. Мы бросились в смертельную атаку, стреляя на ходу, и враги этого не выдержали. Рассыпавшись по загуменьям, они еще некоторое время постреливали, но нам это уже почти не угрожало. Лена перевязала раненого пулеметчика, мы положили его на импровизированные носилки и понесли.

Вскоре начало светать, а я не радовался этому рассвету, хотя он был тихий. Мне тяжело было показать свои глаза Лене…

Белопухов брал меня на операции, должно быть, потому, что я хорошо знал местность, умел даже нанести нужные пункты на топографическую карту. Но это в первые месяцы диверсионной работы. А потом я так привязался к этим «лягушкам», которые он подкладывал под рельсы, мосты, до того меня стали интересовать разные бикфордовы шнуры да капсюли-детонаторы, что я прямо-таки не отходил от командира группы. Казалось, что он стал мне дороже отца родного. И Белопухов, конечно, заметил это. Постепенно он начал приближать меня к себе, к своему делу, и спустя несколько месяцев меня уже все считали самым лучшим помощником Белопухова. Бывало, все отдыхают после операции, а мы с ним отправляемся потихоньку искать тол, чтобы можно было сделать мину для следующего «выхода». А где найдешь тол? Ведь в лесу он не валяется.

И вот сидим мы с Белопуховым однажды в старом пулеметном гнезде и следим, как немецкие учебные самолеты бомбят маленькую деревенскую церковку. Мишень мелкая, на самолетах - курсанты, - редко какая бомба попадает в церковь. Но нас больше интересует не это. Мы следим за полетом каждой бомбы и стараемся приметить, где она упала, взорвалась или нет. Если хоть одна не взорвалась, мы не спускаем с нее глаз и, как только самолеты отлетают на заправку, бежим к ней. Хорошо, если бомба большая и толу в ней мины на две. А если маленькая - то очень уж обидно становится: работа и риск те же самые, а пользы мало.

Сделал я как-то мощную мину, сам, без чьей бы то ни было помощи, даже тол добыл сам, и тогда Белопухов сказал, проверив мою работу:

- Раз ты сам все это сделал, то сам и подложишь, и взорвешь.

Это было утром, и весь тот день я не мог найти себе места от радости и тревоги, ночью до самого подъема не спал.

Пошли мы на операцию следующей ночью. Белопухов, конечно, был с нами, но почти все обязанности старшего лежали на мне. Поравнявшись с одной лесной деревенькой, я предложил взять проводника, - ведь шли мы на самый опасный и плохо разведанный участок дороги.

Белопухов молча кивнул головой…

Дед Ларион сразу проснулся, когда я постучал ему в окно. Он уже не раз провожал группу на задания, к тому же знал меня давно, даже приходился мне каким-то дальним родственником по матери.

- Ну, что у вас слышно? - спросил я, когда мы уже шагали загуменьями к нашей группе.

Ларион молчал, будто не слышал вопроса.

- Может, о моих что слышали?-не отступал я,

Ларион снова ничего не ответил.

Я знал, что у старика еще острый слух. Случалось, что мы сами что-нибудь не расслышим, а он сразу наведет ухо, куда нужно.

- Может, вам нельзя сегодня с нами идти? - спросил я, останавливаясь и глядя деду прямо в глаза.

- Почему же это нельзя?-удивился Ларион. - Когда нужно, тогда и можно. А сегодня я, наверное, сам пошел бы к вам, если бы вы не пришли. Сколько у вас мин есть?

- Одна.

- Только одна?-старик недовольно опустил голову.- Сегодня если бы мин десять было… Все тут ихнее надо взорвать, изничтожить! Все! И штабы, и казармы, и их самих, выродков. Я сам бы разгребал землю под заряды… Вот этими своими граблями, - старик поднял к моим глазам свои руки с растопыренными, искривленными от тяжкой работы и старости пальцами. - Зубами помогал бы, если нужно.

- Что такое, деду? - встревожился я. - Что-то случилось?

- Разве теперь можно ждать чего-нибудь доброго? - глухо, с тяжелым удушьем заговорил старик. - Но того, что они натворили вчера, даже от них, антихристов, никто не ждал. Свет такого не слыхал, чтобы закапывать людей живыми…

- Что-что?-Кровь застучала у меня в висках, похолодело в груди, а Ларион будто снова оглох, стал и стоял на одном месте как вкопанный.

- О чем вы говорите? Деду! Что там случилось?

Старик молчал, только дышал тяжело и хрипло.

Я стоял возле него, хотя нам нужно было идти, быстрей идти, нас ждали хлопцы. Я не знал, что делать, я просто растерялся и в душе жестоко упрекал себя за это: человеку поручили операцию, а он опустил руки при первом сложном случае.

- Боитесь сказать?-начал я решительно наседать на Лариона. - Не хватает смелости? Старый как малый. А может, ваши сегодняшние сведения нужны нам для операции! Может, от них зависит все боевое задание!

Ларион с трудом ступил несколько шагов и тяжело опустился на низкий плетень. Я хотел взять его за руки, чтобы помочь ему встать, и заметил, что, прикрыв ладонями лицо, мой проводник будто плачет.

- Приехали вчера в ваше село, - услыхал я вскоре глухой, сдавленный голос, - вывели несколько семей, мучили-мучили, а потом загнали в сырую яму и засыпали… живыми.

Я упал на дедовы колени:

- И моя мать была там? Правда?

Старик опустил свой подбородок на мою голову.

- И сестра твоя была там, - еле слышно проговорил он.

Мне показалось, что под моими коленями расступилась земля и я куда-то падаю, падаю.., И Ларион падает вместе со мной. Может, там где-то моя мать и сестра? В ушах их плач, предсмертные стоны…

«Хлопцы ждут!» - первое что дошло до сознания.

Теперь я уже не могу ясно вспомнить, как встал тогда с земли, как дошел с дедом до своей группы. Помню только, что когда добрались мы до места и я подкладывал под рельс мину, то едва владел своими руками. Все тело мое дрожало, хотя страха я не чувствовал никакого. Земля казалась всюду горячей: и под руками, и под ногами. Даже рельс будто был нагрет…

И думалось мне тогда, что моя первая мина может не дождаться вражеского поезда и взорваться сразу, потому что все вокруг горячее..»

Кончив все с закладкой, мне нужно было еще и привязать шнур к взрывателю, так как взрывные механизмы теперь уже не были надежными. Немцы раскусили нашу механику и начали пускать впереди эшелона платформы с песком. Нелегко трогать взрыватель дрожащими руками…