Мыс Доброй Надежды. Рассказы и повести

Минут пять назад Петр полз по гребню гранитного утеса. С трудом волоча распухшую ногу, сжимая в руке автомат, настороженно осматривал находящуюся справа впадину. Солнце спешило к закату, и через каменистую впадину протянулись длинные зубчатые тени. Где-то там враг!..

Карабкаясь на утес, Петр не сомневался: путь избран правильно, только с этого утеса и возможен спуск по северному склону Малого хребта в долину, куда, безусловно, и стремится нарушитель границы. Спуск невероятно трудный - крутой склон изрезан глубокими трещинами,- но все-таки спуск! Когда же обнаружилось, что на утесе никого нет, Петр понял: враг ошибся и пошел по впадине. Как же теперь поймать его? Где он там притаился?

Будто в ответ на мысли Петра, внизу, между глыбами камня, метнулась знакомая высокая фигура. Петр вскинул автомат, но враг успел выстрелить первым и опять спрятался.

Пуля сшибла с головы фуражку. Раздумывать некогда: из-за укрытия враг изрешетит его, как мишень. Петр ухватился за первый попавшийся гранитный зубец, скользнул на западную сторону гребня и очутился над пропастью…

Надо что-то предпринимать. Предпринимать не только для спасения своей жизни, а и для того, чтобы перехитрить и захватить противника. Вероятнее всего, тот полагает, что ему удалось убить пограничника. Проверить это он не в состоянии: из впадины на утес не взобраться. А раз так, он, безусловно, станет некоторое время выжидать, и если даже Петр сможет подтянуться на руках, то враг, конечно, обстреляет его.

И тут возник дерзкий план. В первую очередь нужно освободить правую руку. Петр покрепче ухватился другой за гранитный зубец, чуть-чуть отодвинулся от скалы и передвинул автомат с груди на спину. После этого он протянул правую руку вверх, нащупал небольшой выступ и ухватился за него.

Все это заняло не больше минуты, но минута показалась часом. Облегченно вздохнув, Петр опустил занемевшую ле~ вую руку, попутно смахнув со лба пот.

В то же мгновение над головой что-то прошумело. Большая тень пронеслась по скале. Петр поднял глаза и увидел: на гранитный гребень, рядом с кистью его руки, сел огромный орел. Длинные, круто загнутые когти цепко впились в твердый камень. Приплюснутая голова с крючковатым клювом нацелилась на человека.

Петр встретился взглядом с холодно-черными глазами птицы. Стоит орлу вцепиться когтями или даже клюнуть его в руку - и лети в бездну. Впрочем, для этого будет достаточно и двух-трех ударов могучих крыльев.

Многие, очутившись на месте Петра, начали бы отгонять птицу, но Петр не сделал этого. Он знал, что если поблизости находится гнездо, то не к чему злить и без того встревоженного хищника.

В то же время нельзя было и не оценить невольную услугу, оказанную ему орлом: конечно, враг сейчас тоже наблюдает за птицей, и ему и в голову не придет, что та спокойно сидит рядом с человеком. Враг окончательно убедится, что пограничника на скале нет.

- Чего уставился? - прошептал Петр птице.- Лети!

Словно вняв настойчивому совету, орел медленно расправил крылья, взмахнул ими и легко взмыл над пропастью.

- Так-то лучше! - пробормотал Петр и ухватился за гранитный выступ второй рукой.

Держаться стало легче, и можно было приступать к осуществлению задуманного. Правее, метрах в семи от того места, где находился Петр, скала спускалась более отлого, и оттуда можно будет сползти к площадке с гнездом. От гнезда пробраться к основанию утеса и затем постараться незаметно спуститься на его восточную сторону - во впадину.

Главная и самая трудная задача - преодолеть именно первые семь метров. А это можно осуществить только одним способом: поочередно перехватываясь руками от выступа к выступу. Так, вися над пропастью, напрягая остатки сил, Петр преодолел несколько метров.

Солнце скрылось за тучей, стало холодно, сильнее подул ветер. Только на западе, где ущелье переходило в широкую долину, было по-прежнему солнечно и стояла предвечерняя тишина. На склонах гор зеленели пастбища. Еще дальше, внизу, раскинулись сады, табачные плантации, виноградники и среди них веселые белые домики приграничного села и блестящая гладь пруда у колхозной гидроэлектростанции. По дороге пылила колонна автомашин.

Ветер внезапно утих. Вокруг потемнело. Первые крупные капли дождя упали на голову, дробно застучали по утесу. Чуть ли не за самой спиной оглушающе треснул гром. До намеченной Петром точки осталось еще метра четыре.

И опять, второй раз за сутки, грянул ливень.

Казалось, все обернулось против Петра. А он, оглушенный непрерывным громом, ослепленный молнией, мокрый, изнемогающий от напряжения всех сил, продолжал сантиметр за сантиметром продвигаться к цели.

Вот молния снова осветила ущелье. Гнездо внизу. Петр разжал пальцы и стремительно съехал по мокрому шершавому граниту, ударившись больной ногой о хворост.

…Как он добрался до основания утеса, он не мог бы толком рассказать, думал все время об одном: враг может уйти!

Ливень затопил дно каменистой впадины. Не предполагая этого, Петр неожиданно окунулся в холодную воду. Вынырнул, держа над головой автомат. Скоротечная гроза уходила на запад, к Черному морю. Вспышки молний и раскаты грома становились все слабее и слабее. А больше ни малейшего звука! Тогда Петр снова погрузился в воду: в воде слышнее. Легкое шарканье отчетливо прозвучало в ушах.

- Ага, шагаешь… Ну, держись!

* * *

Начальник заставы, Михаил Савин и еще двое пограничников нашли сержанта Орлова на рассвете вторых суток.

Он сидел на камнях, вытянув больную ногу, держа палец на спусковом крючке автомата. Нарушитель лежал лицом вниз, со связанными руками.

- Жив?! - только и мог произнести обрадованный Петр, увидев Савина.

- Меня прямо в пещеру сбило,- прошептал Михаил.- Страху натерпелся! А ты как этого типчика заарканил?

- Притаился за уступом, а когда он мимо шагал, я его малость прикладом…

- На заставе побеседуете,- перебил друзей начальник.

Савин тщательно обыскал сначала одежду и обувь нарушителя, потом рюкзак.

- Пистолетов два - американские, к ним семь обойм,- перечислял начальник.- Компас в герметическом футляре - английский… Часы ручные, со светящимся циферблатом - швейцарские. Фотоаппарат «Минокс» - тоже американский… Автоматическая ручка фирмы «Паркер».

Начальник снова осмотрел ручку, усмехнулся:

- Хитро,но старо: однозарядный пистолет, а не ручка…

Враг поглядывал то на дула, наставленные на него, то на офицера в погонах с зелеными просветами, то совсем мельком, исподлобья на молодого сержанта в мокром, порванном о камни обмундировании.

- Кофе в таблетках - все размокло,- продолжал начальник.- Карта Кавказа, двухверстка на русском языке… Чеснок… Галеты… Десять ампул с жидкостью коричневого цвета. В лаборатории определят, что сие значит…

- Товарищ капитан, разрешите обратиться? Это что за прибор? - Савин протянул начальнику какую-то коробочку о дугообразной шкалой и стрелкой.

- Это? - Начальник взял коробочку.- Это электро-контактный взрыватель. Для туриста штука явно бесполезная.

- Ну и персона! - не, удержался Петр, зло глянув на врага.

- Три персоны,- поправил начальник, рассматривая извлеченные Савиным из-под подкладки куртки нарушителя два фальшивых советских паспорта и мореходную книжку…

Рана у нарушителя оказалась легкой - он мог идти сам. Петр же не был в состоянии сделать ни шагу.

- Фуражку мою достаньте,- попросил он, когда его подняли сильные руки товарищей.- Она там, за утесом, в орлином гнезде…

* * *

На допросе нарушитель границы рассказал, что он приехал в Турцию в составе американской экспедиции, якобы ищущей на Арарате Ноев ковчег.

- Они не идиоты - искать вчерашний день,- зло ухмыльнулся нарушитель.- Арарат - гора высокая, оттуда отлично можно фотографировать советскую территорию и изучать подступы и подходы к вашей границе. Не ученые в экспедиции, а военные разведчики…

«ЗДРАВСТВУЙ И ПРОЩАЙ»

1

За многие десятки километров видны из степи хребты юго-восточного Адалая. Они возникают над горизонтом синевато-дымчатой, словно висящей в воздухе бесконечной полосой. В ясную погоду над этой полосой на фоне глубокого среднеазиатского неба вырисовываются легкие очертания снежных вершин. В чистом, прозрачном воздухе они кажутся совсем близкими, однако не день и не два - неделя, если не больше, потребуется для того, чтобы попасть в центр Адалая.

Гряда за грядой, один выше другого, вымахивают хребты. Перевалишь через первый хребет - и на многие версты перед тобой простирается высокогорная степь; преодолеешь второй, поднимешься как бы на ступень выше - опять степь. И все реже и реже встречаются на пути селения, все меньше и меньше отар овец на пастбищах.

На юго-востоке - новые хребты громоздятся над хребтами. Все заснеженнее их вершины, все круче их скалистые склоны, все глубже долины, переходящие в ущелья. В долины сползают с вершин мощные ледники, из-под снежных облаков вырываются студеные бурные потоки.

На смену осокоревым, ореховым и яблоневым лесам, растущим по склонам, давно пришли леса горной серебристой ели, но и ель начинает уступать свое место кедру-стланцу и древовидному можжевельнику - арче.

И нет уж вокруг ни жилья человека, ни животных, которых он приручил. В лесах хозяйничают медведи, рыси и красные волки. Без устали выбивают дробь дятлы, верещат щеглы и кедровки. На сочных альпийских лугах, расцвеченных красными маками, нежно-голубыми незабудками, лиловыми фиалками и солнечно-желтыми «барашками», пасутся косули, маралы и горные козлы. Заходит на луга и остромордый гималайский медведь - вволю пожировать на горной гречихе и полакомиться сурками, которых тут великое множество.

Выше, у кромки вечных снегов, среди каменистых россыпей, где робко зеленеет редкая трава, в самых труднопроходимых местах держатся горные бараны - архары. Могучие, спиралью изогнутые возле ушей рога увенчивают их царственно-гордые головы. В пещерах и расщелинах - проход в них как бы прикрыт корявой, приземистой арчой - архары выводят ягнят.

По дну узких, мрачных ущелий, словно играючи, перекатывая огромные камни, с неумолчным ревом мчатся пенистые потоки. В ущельях гнездятся похожие на крупных дроздов остроклювые синие птицы: в лучах солнца их перья отливают сине-фиолетовыми тонами. Спозаранку громким пением будят они горы.

Вторя синей птице, кидаясь в воздух с отвесных скал, пронзительно завизжат стрижи; забегает по мокрому щебню, затрясет длинным хвостом сероватая, с желтым брюшком трясогузка. Вечно бодрая оляпка вспорхнет вдруг с камня, неустрашимо нырнет в самый водоворот, секунд через десять, а то и через все двадцать вынырнет ниже по течению с рыбешкой в клюве, взмахнет крылышками и, пронзив в стремительном полете широкую струю водопада, скроется за ним - там у нее гнездо.

Месяцами не увидишь на высях Адалая человека. Разве случаем забредет сюда охотник или группа смельчаков-альпинистов. Лишь в последние годы все чаще и чаще то тут, то там, в самом хаосе гор, разбивают свой лагерь геологи, народ любопытный и неутомимый. Выскочив из-за скалы, остановится как вкопанный архар, нервно подрагивая бархатистыми ноздрями, тревожно втянет воздух. Воздух попахивает дымком от костра.

Так бывает летом. Зимой же в горах Адалая дико и пустынно. Все вокруг похоронено под снегами.

Вниз, в долины, спустились звери. Самый отважный охотник не рискнет заглянуть сюда, да и нечего ему здесь делать. Нечего делать здесь зимой и геологам. Одни пограничники живут тут круглый год, потому что по гребню Большого хребта проходит государственная граница.

На северном склоне хребта, там, где начинается спуск в долину, находится одна из пограничных застав - застава Каменная.

В конце сентября начальник заставы старший лейтенант Ерохин вызвал сержанта Федора Потапова, пограничников первого года службы Клима Кузнецова и Закира Османова и приказал им отправиться на смену наряда к дальнему горному проходу, известному под названием Большая зарубка.

- Вам смена прибудет через пятнадцать суток, - сказал начальник.

Получив боеприпасы и на всякий случай месячную норму продуктов, трое пограничников навьючили каурую кобылу Зорьку.

- Как, Петро, соли с луком положил достаточно? - подтягивая подпругу, спросил Потапов стоящего в дверях повара.

- С избытком! Известен твой вкус!..

Через полутора суток на заставу возвратился наряд, который сменила группа сержанта Потапова, а на девятый день в горах разыгралась метель. Жители расположенного в долине селения рассказывали потом, что такой ранней сильной метели не упомнит даже столетний Уймон: она бушевала пять суток кряду.

Зима установилась на три недели раньше обычного.

Пограничники допоздна откапывали здание заставы: снегу навалило по крышу. Только тут новички поняли, почему в горных селениях двери открываются внутрь дома: иначе бы и не выйти! На конюшню и к складу пришлось прокапывать в сугробах траншеи.

Трое пограничников, посланных лейтенантом в назначенный срок на смену группе Потапова, возвратились с полдороги. Они сообщили, что путь прегражден снежной стеной. Ерохин направил к Большой зарубке новую партию пограничников с альпинистским снаряжением. Четверо суток пробивались бойцы сквозь снег и, наконец, выбрались к узкой тропе, на которой ветер не оставил ни одной снежинки. Все повеселели, однако радость была преждевременной: шагов через двести пришлось остановиться - висячий мост над водопадом обрушился, будто моста и не было.

Так ни с чем вернулась и вторая партия.

«Что с товарищами? Живы ли они? - тревожились на заставе. - Раньше весны новый мост не построить».

Минули октябрь, ноябрь и декабрь. Из города к Большой зарубке не раз летали вызванные по радио самолеты, но облака и туманы скрывали хребет, и обнаружить группу Потапова так и не удалось.

2

С запада и востока каменистую площадку сжимали отвесные утесы, к югу она обрывалась крутым склоном, на севере переходила в узкое ущелье, которое и звалось Большой зарубкой. Издали казалось, что в этом месте хребет надрублен гигантским великаньим мечом.

Площадка метров десять в длину и около трех в ширину не была обозначена ни на одной карте, почему и не имела официального наименования. За малые размеры и частые свирепые ветры, бушевавшие здесь, пограничники прозвали ее «Пятачок-ветродуй». Стоять тут в непогоду было тяжело, но зато именно отсюда на значительное расстояние просматривались подступы по южному склону пограничного хребта к Большой зарубке, одной из немногих перевальных точек.

Начинаясь от «Ветродуя», ущелье постепенно расширялось, рассекало толщу хребта и через полкилометра, резко свернув к востоку, заканчивалось на северной его стороне второй площадкой, с топографической отметкой «3438». Обычно здесь происходила смена нарядов, охраняющих Большую зарубку, и заставские остряки окрестили эту вторую площадку «Здравствуй и прощай».

Высокая отвесная скала ограждала площадку от холодных северо-восточных ветров. С другой стороны ее ограничивала пропасть. Узенькая, словно вырубленная в скалах, тропа круто спускалась от «Здравствуй и прощай», огибала пропасть и выходила на огромный ледник. За ледником тропа продолжала спускаться мимо екал, поросших кедрами-стланцами, к водопаду Изумрудный и неожиданно обрывалась у отвесной обледенелой стены. Именно тут снежная лавина разрушила мост - единственный путь в долину, к заставе Каменной.

На заставе не без оснований полагали, что, по всей вероятности, группа сержанта Потапова погибла если не от обвала, так с голоду: продуктов они взяли с собой всего на месяц, а минуло уже почти четыре.

Но Федор Потапов, Клим Кузнецов и Закир Османов были живы и продолжали охранять границу.

Как-то в один из январских дней на «Пятачке-ветродуе», укрывшись от пронизывающего ветра за рыжим замшелым камнем, стоял Клим Кузнецов. Засунув кисти рук поглубже в рукава полушубка и уткнув нос в воротник, он с тупым безразличием смотрел на уходящие одна за другой к горизонту горные цепи.

Прогрохотала лавина: где-то на каменном карнизе скопилось чересчур много снега. Орудийной канонадой прогремело эхо, замерло, и опять наступило гнетущее безмолвие.

Воротник полушубка так заиндевел, что пришлось вытащить из тепла руку и сбить колючий нарост из ледышек - и без того тяжело дышать. Нет, никогда не привыкнуть Климу к разреженному горному воздуху! Хочется вздохнуть полной грудью, а нельзя - обморозишь легкие… И до чего же мучительно, до боли сосет в желудке! Когда-то, бездну лет тому назад, Клим читал в приключенческих романах, что голодным людям мерещатся окорока, колбасы, яичницы из десятков яиц, что будто бы им чудятся запахи бульонов, отбивных котлет, наваристых борщей, а он, Клим, мечтал сейчас всего лишь о кусочке ржаного хлеба, самого обыкновенного черного хлеба.

Солнце скатилось куда-то за Большой хребет. Облака над чужими горами стали оранжевыми. Все вокруг было холодным, равнодушным.

Почему, почему он не ценил все то, что окружало его дома, в родном Ярославле, на Волге? Почему он не ценил заботу и ласку матери? (Отец погиб на войне, когда Клим был еще совсем маленьким.) Почему он часто не слушался ее, обижал, заставлял волноваться и тревожиться, ворчал, когда мать просила его сбегать за хлебом, - ему, видите ли, именно в это самое время нужно было готовить уроки! И мама шла за хлебом сама, хотя и без того устала, целую смену простояв на фабрике у станка…

Почему он, Клим, не ценил заботу школы, которую окончил весной прошлого года, и не стыдно ли ему было заявить товарищам, решившим пойти после десятого класса на завод, что они могут быть кем им угодно, хоть слесарями, хоть сапожниками, а его удел - искусство?

Искусство… Как позорно провалился он на вступительных экзаменах в художественный институт: по перспективе - двойка, по рисунку - три…

Не поэтому ли буквально в первые же дни пребывания на заставе обнаружилось, что он во многом не приспособлен к жизни? Он не умел пилить дрова - сворачивал пилу на сторону, чистил одну картофелину, когда другие успевали вычистить по пять, понятия не имел, как развести костер, чтобы он не дымил, и как сварить кашу, чтобы она не подгорела.

И до чего же он, считавший себя чуть ли не самым развитым и самым грамотным, оконфузился, когда сержант Потапов разложил на столе какие-то вещички, прикрыл их газетой и, пригласив солдат своего отделения, на мгновение поднял газету и опять положил ее, сказав: «А ну, пусть каждый напишет, что тут лежит. Пять минут на размышление».

Клим написал: «Ножик, часы, карандаши, патроны, папиросы, бритва». Больше ничего не мог вспомнить. И оказалось, что в этой игре на наблюдательность он занял последнее место, не заметив, что на столе лежали еще протирка, пятак, расческа и не просто карандаши, а четыре карандаша, в том числе три черных и один красный, и не просто патроны, а пять патронов. Кроме того, он еще спутал компас с часами.

А как трудно ему было с непривычки вставать с восходом солнца, добираться за несколько километров на перевал и в дождь и ветер несколько часов подряд стоять на посту с автоматом в руках!

Клим понимал: не на кого и не на что ему жаловаться - ведь все молодые пограничники находились в равных, в одинаковых с ним условиях. Об этом даже не напишешь домой! Однако все первые трудности и неудачи померкли в сравнении с тем, что пришлось пережить за три с половиной месяца здесь, в снежном плену на площадке «Здравствуй и прощай»…

Солнце давно скрылось за хребтом, а облака все еще горели оранжевыми и красными огнями. И чем сильнее сгущались синие тени в долине, тем ярче становился диск луны, медленно проплывавший над обледенелыми, заснеженными горами. Клим впал в какое-то странное забытье. Он не закрывал глаз, но и не видел ни гор, ни густых зубчатых теней в долине, ни медно-красной луны.

- Кузнецов! - раздался словно откуда-то издалека тихий голос.