Женский приговор

Она подергала дверь – заперто. Странно… Секретарь, с остервенением передернув каретку «Оптимы», бросила, что Валерий Игнатьевич с сегодняшнего дня на больничном, и странно, что Ирина Андреевна до сих пор этого не заметила.

– Вот как? Спасибо.

Мысль, что здоровье Валерия в опасности, пришла к ней только перед зеркалом в туалете. Непонятная какая-то болезнь, вчера вечером он уходил от нее в полном порядке. Что же такое с ним произошло?

Ирина поправила выбившийся из прически локон и внимательно всмотрелась в свое отражение, силясь понять, почему ей совсем не страшно за любовника.

Она же любит его, значит, должна вопреки логике волноваться и впадать в отчаяние. А вот ни капельки, только тупая досада. И горечь от того, что она не жена и не может быть рядом с больным мужем.

Как это несправедливо, что за ним ухаживает та, другая, ненужная и опостылевшая! Ее не любят, с ней не о чем говорить, но именно она подает чай, следит, чтобы муж не забыл принять таблетки, и только ей позволено спросить: «Ну что с ним, доктор?»

Ирина скрипнула зубами. Вообще-то Валерий мог бы ей в кабинет позвонить, даже в присутствии жены, все равно телефон запараллелен. Два слова сказать, мол, как вы там готовитесь к важнейшему процессу без меня, дорогая Ирина Андреевна? Я тут немного прихворнул, но все под контролем.

Он же должен понимать, что она сходит с ума от беспокойства!

– Только вот не сходится что-то, – вздохнула Ирина. Если бы что-то серьезное случилось, весь суд стоял бы на ушах.

Волноваться за Валерия и всем любящим сердцем желать ему выздоровления мешала одна довольно пакостная мыслишка – возлюбленный, настоящий богатырь, никогда не бравший бюллетень, вдруг свалился именно в день начала процесса над Мостовым, ни раньше, ни позже. Совпадение? Скорее всего. Да, ночью проявились симптомы гриппа или давление подскочило. О других вариантах, например, о том, что больничный лист в день начала сложного процесса – это прекрасное оправдание, если что-то пойдет не так, думать очень не хочется.

Войдя к себе в кабинет, она очутилась в эпицентре свары. Надо же, вода в банке еще холодная, а женщины достигли точки кипения.

– А я вам говорю, надо их всех сажать! – вещала Надежда Георгиевна, словно с трибуны. – За растление или за что похуже! Запрещать и сажать, а лучше публично выпороть с десяточек этих охламонов, остальные мигом заткнутся! Ниже травы, тише воды станут!

– Ну и что хорошего? – фыркнула Наташа.

«Бедный Мостовой», – вздохнула Ирина и с любопытством поглядела на роскошную жестяную банку, которую Наташа держала в руках. Ну и кофе, такого даже в заказах никогда не бывает…

– Что хорошего? – не унималась Надежда Георгиевна. – А то, что у них каждая песня – идеологическая диверсия или что похуже! Говно свое вливают нашим детям в головы, те уши растопырили, а мы бездействуем.

– Идеологическая диверсия – это думать, что люди сами не способны отличить говна от пирога, – засмеялась Наташа. – Кофе будете?

– Нет уж, спасибо, сами пейте, – процедила Надежда Георгиевна, – я педагог и точно знаю, что детский ум надо направлять.

– Допустим. Но ребенок способен отличить плохую песню от хорошей.

Ирина примирительно улыбнулась:

– Да, это верно, у детей обычно хороший вкус, во всяком случае, фальшь они точно чувствуют лучше.

– Ну а я о чем!

Вода наконец забурлила, и Наташа, насыпав в Иринину чашку из удивительной банки странный порошок, похожий не на пыль, а на очень мелкий гравий, ловко налила кипятку. Поблагодарив, Ирина взяла чашку и с наслаждением вдохнула ароматный парок.

– Это даже бесхозяйственность, – продолжала Наташа, – ну смотрите, сейчас столько денег народных тратится на подавление рок-движения, это только расходы, прибыли – ноль. А если бы их выпустили из-под пресса, во-первых, сразу сколько человеческого ресурса в КГБ освободилось бы, а во-вторых – легальные концерты и записи принесут огромную прибыль, деньги рекой потекут. Кому плохо-то от этого?

– То есть вы хотите, чтобы наш эфир наводнили какие-то уроды, исполняющие ужасную музыку с кошмарными стихами опаснейшего содержания?

– Так в этом и суть! Исчезнет обаяние запретного плода, люди послушают, да и скажут: знаешь, друг, голоса у тебя нет, мелодия противная, слова дурацкие, а что мы хреново живем, так это мы и без тебя знаем. Станем мы еще деньги за твои пластинки платить, ага, сейчас. А нет прибыли – нет исполнителя.

– Нельзя же все мерить на деньги! – взвилась Надежда Георгиевна.

– А вот и можно! И даже нужно! Когда все начинают мерить на деньги, только тогда и начинается свобода!

«Когда уже эти спорщицы уметутся, – с тоской подумала Ирина, – господи, как хорошо с работягами, посудили и свалили, а педагоги и прочая интеллигенция всю душу вытрясут. Ну вот ты, директор школы, взрослая баба, дома муж тебя ждет, роскошь по нынешним временам, так мчись скорее к нему, но нет, будешь до упора молодое поколение просвещать!»

– Вы рассуждаете как антисоветчица! – припечатала Надежда Георгиевна.

– Вы зато советчица!

– Не надо мне хамить, девушка!

– А не надо совать свои ценные указания во все места, куда вас не просят! Конечно, нельзя все мерить на деньги, нет! Иначе что ж получится, кто угодно может пролезть и заработать? Какой-нибудь дурачок с улицы, у которого ни мамы, ни папы и который еще тысячу задниц не нацеловал на пути к успеху? А вдруг он мой кусок отберет? О боже, нет!

– Вы передергиваете.

– Да что вы? А вы посмотрите вокруг, возьмите хоть искусство, хоть науку, хоть производство. Допустим, профессор Попов изобрел радио, так сразу ему: а кто ты такой, Попов, чтобы изобретать радио? Тут академики сидят, ничего им в голову не приходит, а тут ты со своей фигней лезешь! Ты, может, лауреат? Или член партии? Нет? Ну так и пошел на хер, без тебя умные люди разберутся.

Пряча улыбку, Ирина отпила глоточек восхитительно вкусного кофе. За это угощение она готова была простить Наташе ее болтливость.

– Вы несете чушь!

– Хотела бы, но нет. Ну вот представьте, вас вдруг посетила гениальная идея. А я – доктор наук, директор института, сын директора института, создал тупую классификацию, которую студенты плачут, а выучить не могут, и придумал марксистско-ленинское обоснование аппендицита. Или я вообще ничего не придумал, но написал пятьсот страниц какого-то бреда, а поскольку женат на дочке академика, то этот мой бред рекомендовали в качестве учебника для всех вузов страны. А я ничего не изобрел, ничей не сын и вообще не женат, но зато член партии с двадцати лет, тесно сотрудничаю с КГБ, разоблачил кучу врагов и вас разоблачу, если не станете меня повышать по карьерной лестнице. Зачем нам ваша идея? Это вас в аспирантуру устраивай, а мы уже место нужным людям обещали, потом ученую степень вам присваивай, а у нас зять до сих пор в кандидатах ходит. Да и вообще… Сейчас мы вас пригреем, а потом вас, не дай бог, еще одна идея посетит, так вы и до академика дорастете и нас от кормушки оттесните. Нет уж, идите-ка вы лесом. А идею, кстати, оставьте. Она потом нам самим в голову придет. У вас она, знаете ли, какая-то вредная, идеологически чуждая, а мы ее в корытце плагиата простирнем, и будет самое то.

– Какие глупости! Вы рассуждаете как обиженный ребенок, которому не дают играть со спичками! Вы хотите, чтобы народные деньги тратились на изучение всяких сомнительных гипотез и утопических проектов и чтобы у нас, как на Западе, порождение больного разума считалось искусством?

Наташа улыбнулась:

– Народные деньги у нас много на что тратятся, но я о другом. На Западе один критерий: а можно ли на этом заработать, и жажда наживы – это более прогрессивная и результативная сила, чем жажда удержаться у корыта. Плохо, когда идеология становится ключом к жизненным благам. Все же богатство должно зависеть только от труда и немножко от удачи, а не от образа мыслей. Как там Маркс говорил: товар – деньги – товар? А у нас идеология – блага – идеология, а товара-то и нету!

Надежда Георгиевна поднялась и, поджав губы, стала надевать каракулевую шубу, больше похожую на шкаф с рукавами. «Наконец-то!» – вздохнула Ирина и тоже хотела встать, но директор школы не удержалась, выпустила парфянскую стрелу:

– Я шокирована, что мне пришлось выслушивать все эти антисоветские гадости, и где? В народном суде! – Надежда Георгиевна развела руками. – Не понимаю, как вам, девушка, доверили роль народного заседателя, с вашими-то взглядами, но того, что судья, которая обязана быть безупречна с точки зрения морали и нравственности, не остановила этот поток клеветы, я тем более не могу понять! Я вижу, что у вас, девушка, душа отравлена западными ценностями, вы мечтаете только о деньгах и успехе и ради этого готовы напропалую чернить нашу действительность. С вами все понятно, но вот ваша, товарищ судья, безучастность для меня просто оскорбительна! Советую вам хорошенько подумать, имеете ли вы право терпеть антисоветские разглагольствования в своем присутствии. – С этими словами директор школы гордо удалилась.

– Атас вообще! – Ирина прижала кончики пальцев к вискам. – Зачем вы, действительно, затеяли этот разговор?

– Простите, но она сказала, что неважно, виноват Мостовой или нет, его все равно надо расстрелять, чтобы другим было неповадно растлевать детские души. Вот я и пыталась как-то переубедить эту мегеру…

– Пока один – ноль в ее пользу, – сухо сказала Ирина, поднимаясь, – спасибо за кофе, очень вкусно.

– Не за что. Вы простите, что не сдержалась и невольно вас подставила, но, ей-богу, накипело! У нас один доктор, знаете, настоящий гений, второй Пирогов, а его прямо за человека не считают!

– Бывает. Но все же не нужно этих провокаций.

Они вышли в опустевший коридор, Ирина достала ключи и секунду помедлила, прежде чем запирать кабинет, вдруг звонок от Валерия раздастся именно сейчас. Но телефон молчал, и они с Наташей пошли к выходу под мерное гудение ламп дневного света.

Пока Надежда Георгиевна ехала в троллейбусе, раздражение схлынуло, уступив место материнской тоске. Вдруг Аня вырастет и станет такой же, как эта девка? Тоже будет, закинув ногу на ногу и попивая импортный кофеек, рассуждать о том, что деньги прежде всего. Но это не так, господи, совсем не так! Она же росла в хорошей крепкой семье, видела, что мать и отец любят друг друга, честно трудятся и поступают по совести. Никогда в их семье нажива не стояла во главе угла! Яша профессию выбирал не потому, что врачи хорошо получают. Он с молоком матери впитал, что главное – это с воодушевлением заниматься любимым делом, приносить пользу людям и своей стране, а зарплата – дело десятое. Кстати, когда Аню отправляли в английскую школу, девочка тоже твердо знала: она оказалась там не потому, что с хорошим знанием языка можно потом уехать работать «в загранку», а просто у нее выдающиеся способности к гуманитарным наукам, которые надо развивать. Вот и доразвивались!

Надежда Георгиевна вздохнула, глядя через маленькую дырочку, продышанную пассажирами в причудливом ледяном узоре оконного стекла, как мимо проплывают кобальтовые ленинградские сумерки.

Эх, дети! Вместе росли, только Яша вышел настоящим человеком, а Анька – как кукушонок. И не достучишься ведь теперь…

Зачем только прихворнул несчастный апологет первого блюда Коля? Прямо как на заказ – не хотел присуждать смертную казнь и заболел аккурат накануне. Посмеяться бы такому совпадению, только теперь придется самой с этими противными женщинами работать и слушать гадости от молодой нахалки. Душат у нас, видите ли, гениальных ученых! Знаем мы цену подобным выскочкам, муж от них натерпелся. Наука требует тщательного, скрупулезного подхода, многократных проверок, а не так, что тебе мыслишка в голову пришла, и ты сразу на ней хочешь в рай въехать! Такие-то самонадеянные как раз и расталкивают всех и топят своих учителей. Наверное, девке показалось, будто она что-то придумала, а ее попросили перепроверить, ну и все! Теперь обида на весь мир.

А судья тоже кошка та еще! Надежда Георгиевна ради нее старалась приструнить нахалку, и где благодарность? Даже не посмотрела в ее сторону, будто она пустое место.

Надежда Георгиевна так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как вышла из троллейбуса, и не сразу услышала, что ее окликают. Обернувшись наконец, она увидела, что к ней, оскальзываясь на ледяном мартовском тротуаре, спешит Василий Иванович с красной повязкой дружинника на рукаве куртки. За ним следовали еще два мужика убедительной наружности.

– Давайте мы вас проводим, – сказал Василий Иванович радушно.

Надежда Георгиевна вдруг с удивлением поняла, что здесь, на улице, он совсем не выглядит таким затхлым мужичонкой, как в школе. Наоборот, излучает бодрость и силу, так что даже захотелось с ним пококетничать.

– О, с таким прекрасным эскортом я буду чувствовать себя в полной безопасности.

– Вот и отлично.

Василий Иванович подал ей руку, а его товарищи шли чуть позади.

– Ой, а вам можно так? – спохватилась Надежда Георгиевна.

– Можно, можно. Мы просто патрулируем район, сегодня никакой конкретной цели. А как ваш суд?

Надежда Георгиевна только поморщилась:

– Тоска зеленая. Слушайте, а я и не знала, что вы – отважный борец с преступностью!

Василий Иванович засмеялся:

– Да, это моя страсть! Я очень хотел пойти в школу милиции, но побоялся маму волновать. Я у нее, знаете ли, один.

Надежда Георгиевна вздохнула с сочувствием. Тема единственных сыновей была ей близка, даже ближе, чем хотелось бы.

– Вот и поступил на физмат, но не смог противиться зову сердца и сразу записался в студенческий оперотряд. С тех пор я в деле!

– Какой вы молодец! Но надо же как-то вас в коллективе отметить, поощрить, я не знаю… Может, стенгазету выпустить, это же какой прекрасный пример для всех!

– Прошу вас, не нужно. Я же не для показухи это делаю. Не хочу хвастаться, – Василий понизил голос, – но я не только шляюсь по району, иногда мне поручают более важные задания, так что сами понимаете, реклама ни к чему.

– Да-да, конечно.

– И я был бы вам очень благодарен, если бы вы на работе никому не рассказывали.

– Безусловно! Можете на меня рассчитывать. Нет, ну какой вы все же молодец! – воскликнула Надежда Георгиевна. – Вы настоящий герой, недаром у вас фамилия такая героическая, Грайворонский. Вы, кстати, не родственник?

– Нет. Никакого отношения не имею.

Рука Василия Ивановича одеревенела, напряглась, и сам он помрачнел.

– Извините, просто фамилия редкая, вот я и подумала. Наверное, вам надоели уже с подобными вопросами?

– Что ж, пока у меня действительно из достоинств только звучная фамилия, но я над этим работаю. – Василий Иванович засмеялся довольно неискренне.

– Ладно, простите мне мою бестактность.

К счастью, они дошли до дома Надежды Георгиевны, и она поспешила проститься. Действительно, сморозила! Ах, фамилия героическая! Ну что поделать, если это все равно что Дзержинский или Ленин. Иван Ильич Грайворонский – герой Гражданской войны. Так же как Пушкин – великий русский поэт. Сразу ассоциация.

Но все же неловко получилось. Можно подумать, если Василий Иванович Петров или Воробьев, то его служба в ДНД уже не такая героическая.

Дом встретил непривычной пустотой. Муж готовится к защите докторской, сын с товарищами, будем думать, тоже готовится к занятиям, а дочь гуляет с подружкой Валькой. Бабушка, слава богу, еще неделю в санатории своем вонючем. Надежда Георгиевна сначала злилась: где это видано – по два раза в год поправлять здоровье. Льготную путевку первый раз еще можно выбить, а второй – крайне проблематично. Сейчас пришлось полную стоимость оплачивать, но, ей-богу, оно стоит этих денег. «В следующий раз захочет, обручальное кольцо продам, а отправлю!» – рассмеялась Надежда Георгиевна и закружилась по комнате, как молодая. Ах, стать бы сейчас легче килограммчиков на десять и надеть юбку солнце-клеш, и завертеться так, чтобы было видно коленки. Боже, какие у нее были коленки… Сейчас, конечно, жиром заплыли, да и ни к чему они сорокалетней матери семейства.

Кстати, о юбках! Надежда Георгиевна достала стремянку и поднялась на антресоли. Так, старые обои, лампа, снова старые обои, связки пожелтевших газет, подписка на «Огонек» за черт знает какой год. И попробуй выброси эти бесценные сокровища! Надежда Георгиевна чихнула и достала чемодан со старыми платьями. Сейчас клетка снова входит в моду, а в чемодане как раз лежит солнце-клеш из шотландки. Ане должно быть хорошо, а если не понравится, расчехлим «Зингер», пока бабка в санатории, и быстренько сострочим что-нибудь интересненькое.

Она аккуратно стерла толстый слой пыли с чемодана и только раскрыла его, как вернулась Аня вместе с подружкой. Вид этой девочки огорчал Надежду Георгиевну и приводил в недоумение: дочь, конечно, не сахар, но она умная и тонко чувствующая личность, что привлекло ее в столь примитивном существе?

Начесом и ярким макияжем Валя отдаленно напоминала североамериканского индейца, а одета была хоть и сплошь в «фирму», но крайне безвкусно. Надежда Георгиевна знала, что ее мамаша – главный бухгалтер в «Интуристе», так что ясно, откуда у девчонки шмотки и почему она со своим интеллектом медузы учится в престижной школе. Только вот почему Анька с ней дружит, непонятно.

– Здрась, теть Надь! – сказала Валя, не прекращая жевать резинку.

Надежде Георгиевне захотелось сначала стукнуть девчонку по затылку, чтобы жвачка ее коровья вылетела у нее изо рта, потом умыть под холодной водой, причесать и только после этого здороваться. Но все это должна проделать родная мать, только она целыми сутками пропадает на работе, приносит дочке в клювике все, что та пожелает, и щебечет «моя куколка», «моя куколка». А из куколки-то черт знает что растет…

– Аня, предложи своей гостье чай, – сказала Надежда Георгиевна сухо. На «теть Надь» она откликаться не собиралась.

– Ой, а что это у вас? – бесцеремонная Валя зашла в комнату и уставилась на раскрытый чемодан.

– Это я хотела вечером сшить Ане юбочку из своей старой юбки, – сказала Надежда Георгиевна. Вдруг не все безнадежно и Валя поймет намек и уберется домой?

– А! Отпад! Не, ну клево! Прямо как из музея.

– Почему из музея? Вещи хорошие, просто мне уже не по возрасту, а Аня может носить. Сейчас юбку подгоним, потом достанем вот эту кофточку бабушкину… Аня, это настоящая Франция и настоящие кружева, нечего кривиться!

– Че, правда? – Валя взяла кофточку и приложила к себе. – Прямо как до войны, я в кино видела!

– Видишь, какого качества были раньше вещи?

– Да уж. А у вас они с какого времени?

– Давно. У нас в семье не принято выбрасывать хорошие и памятные вещи.

– Так, может, у вас и с этими, с кринолинами, платья есть? – Валя засмеялась. – Или эти, как их там, для мужиков? Знаете, такие колготки с круглыми шортиками?

Аня тоже засмеялась, а Надежда Георгиевна вспомнила, как сама была девчонкой, тогда действительно насмешить могло все что угодно.

– Представьте, Яша такой приходит в институт в чулочках, пышных таких штанах и камзоле…

– И шляпе с пером, – хихикнула Аня.