Женский приговор

– Иринушка моя, – прошептал Валерий.

Он снял пальто и шапку, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Егора, и тут Ирина заметила, что у него с собой ничего нет. Нет даже «дипломата», с которым он каждый день ходит на работу. Как же так?

– А я забежал подбодрить тебя перед процессом, – сказал Валерий и убил последнюю тень надежды, – все же это у тебя первое дело с высшей мерой…

– Как тебя из дому выпустили в такую поздноту? – спросила Ирина хмуро.

Валерий улыбнулся:

– Очень просто. Сказал жене, что завтра начинается очень сложный процесс и мне надо сосредоточиться. А всем известно, что лучше всего мне думается за рулем, так что возразить ей было нечего.

– А, понятно.

Валерий прямо в ботинках прошел на кухню и сел за стол. Ирина автоматически принялась готовить чай. Слова любовника о том, что завтра непременно надо провести распорядительное заседание, поскольку тут преступление, за которое в качестве меры наказания может быть назначена смертная казнь, доносились до нее будто сквозь вату. Будто рядом только что упала и разорвалась бомба, и она, контуженная, но зачем-то выжившая, пытается понять, кто она и что же теперь делать.

– Извини, к чаю ничего интересного нет, – сказала она и поставила перед Валерием дымящуюся кружку.

– Да я не за этим сюда шел, Иринушка, – он игриво улыбнулся и притянул ее к себе, – раз уж я здесь…

– Сын может проснуться.

– Мы тихонечко.

– Нет. Не дай бог, увидит нас и испугается.

– А мы в ванной запремся. Ну пойдем, милая, я так соскучился!

Валерий поцеловал ее в шею, сразу над ключицей. Обычно Ирине эта ласка была очень приятна, но сейчас она ничего не чувствовала. И все же не сопротивлялась, когда любовник повлек ее в ванную, только проверила, что он заложил щеколду. Происходящее сейчас совсем не походило на то спокойное, уже почти супружеское соитие в общей постели, которое предвкушала Ирина. Валерий и раньше овладевал ею в ванной, и на кухне тоже бывало, а один раз они занялись любовью прямо в прихожей, едва успев закрыть за собой дверь. Эта раскованность всегда была Ирине приятна: она считала, раз Валерий не смущается воплощать вместе с ней свои фантазии, значит, любит и доверяет. Стало быть, они близки по-настоящему, и уж всяко Ирина дороже ему, чем пресная и толстая кулема-жена. Если Валерий что-то предлагал любовнице, она с энтузиазмом соглашалась, а как же иначе, ведь они так любят друг друга.

Но сегодня она вдруг, ощутив спиной холод стены, подумала, что в такой позе имеют подзаборных проституток, а не любимых женщин. Что Валерий делает с ней все, что ему хочется, не потому, что сильно любит. Просто он не принимает ее всерьез. Жену бережет, а с любовницей что стесняться? Сделал дело и отвалил.

Ирине вдруг стало так стыдно, что она попыталась высвободиться, но Валерий держал ее крепко и не отпустил, пока не закончил. Наверное, решил, что она просто потеряла равновесие. Что ж, в сущности, так оно и есть.

Одернув платье, она вышла в коридор и без сил опустилась на галошницу. Валерий возился в ванной, приводил себя в порядок, а вернее, проверял, чтобы на нем не осталось никаких компрометирующих следов. «Господи, – Ирина стиснула кулаки, до боли вонзив ногти в ладони, – сделай чудо, пусть он сейчас останется! Вразуми его, господи, пусть он поймет в эту самую секунду, что никто ему не нужен, кроме меня, потому что иначе я погибну! Господи, я правда не могу больше быть одна…»

– Ну все, милая, я побежал, моя ласточка. – Валерий наклонился, поцеловал ее, быстро надел ботинки и взял пальто.

– Побудь еще…

– О, дорогая, да ты же совсем спишь. Ложись скорее, отдыхай, завтра у тебя ответственный день.

Ирина молча закрыла за ним дверь. Меньше часа прошло с тех пор, как она носилась по дому, окрыленная надеждой, и вот снова ударилась о твердую землю. За что, почему судьба так жестока с нею?

Чувствуя, как ее начинает бить самая настоящая дрожь, Ирина быстро прошла на кухню и достала вино. Бокала на привычном месте не было – она спрятала его перед приходом Валерия, чтобы он не понял, как она в одиночку пьет. Сейчас Ирина не могла вспомнить, куда убрала посуду, и выпила прямо из горлышка.

Отчаяние затопило ее сердце жгучей болью, которая с каждым вздохом становилась все острее. «Хорошо бы это был инфаркт, и я бы умерла прямо сейчас». Ирина сползла по стеночке вниз, осев на пол между мойкой и буфетом. Что-то надо делать, но что? Как можно заставить Валерия уйти от постылой жены? Господи, как же тяжело сознавать собственное бессилие!

Ирина стукнула затылком об холодную стену. Потом еще раз, посильнее. Испугалась, что Егор проснется, прибежит в кухню и увидит мать такой – обессиленной, распущенной, сидящей на полу с некрасиво разбросанными ногами и с бутылкой вина в руке.

Она выпила еще. Боль не отпускала, но удалось немного от нее отгородиться. Как бы да, я знаю, что внутри у меня горшок с раскаленной лавой, но если буду осторожна, то лава не станет выплескиваться и обжигать меня.

Отсалютовав бутылкой в пустоту, Ирина сделала большой глоток и засмеялась. Она ясно представила себе этот горшок с толстыми глиняным стенками, греческим орнаментом и маленьким сколом на горлышке, а внутри настоящую лаву, переливающуюся цветами от белого до багрового и иногда подергивающуюся по поверхности легкой угольной пылью.

Да, сегодня он не остался, но зашел, поддержал перед тяжелым процессом! Рискнул недовольством жены, это уже шаг вперед. Раньше Валерий никогда не заглядывал к ней так поздно. И он обещал, что они поженятся. Валерий ясно дал понять, что этот процесс важен для них обоих, он откроет им карьерные перспективы, а значит, и возможность быть вместе. Следовательно, нужно сосредоточиться на деле, а не предаваться отчаянию, наливаясь вином.

Ирина стиснула зубы – с каждым днем верить в счастье становилось все труднее и труднее.

Она покачала бутылку перед глазами – вина там оставалось чуть меньше половины. Впрочем, какая разница, ясно, что она не встанет, пока не допьет до конца.

Итак, процесс. Кирилл Мостовой обвиняется в убийстве шести девушек, и ей, судье Ирине Андреевне Поляковой, предстоит доказать его вину и назначить наказание, смертную казнь. Это будет первый такой опыт, потому что, к счастью, подобные дела почти не попадают в районные суды: серийные убийцы редко ограничиваются одним районом и, к слову, никогда не действуют вблизи своего жилища. Почему то, что места преступлений оказались поблизости от привычных маршрутов Мостового, стало не уликой, конечно, но аргументом в пользу его вины, не очень понятно. Уверенно он, видите ли, чувствует себя в привычной обстановке! А кто ему мешал гулять по городу и изучать непривычную обстановку? Глухие закоулки и безлюдные скверы найдутся в любом районе нашего города, зато меньше вероятность, что из подворотни вдруг вынырнет не совершенно незнакомый человек, а вполне себе такая конкретная баба Маня или лучше бывший десантник, а ныне грузчик дядя Петя, и спросит: «Кирюша, миленький, а чем это ты сейчас занимаешься?» Ирина снова засмеялась: нет, если бы она была маньяком, определенно чувствовала бы себя безопаснее вдали от дома.

– Что ж, Кирилл, – сказала она вслух, – рок, значит, любишь? Рок – значит судьба… Ну и как тебе такой рок, Кирилл, что тебя, скорее всего, расстреляют, хоть и не убеждена я, что ты виноват… Не убеждена…

Ирина в несколько больших глотков осушила бутылку и поднялась на ноги, слегка пошатываясь.

– Что? Не хочешь высшей меры? – усмехнулась она. – Не виноват, говоришь? Понимаю… Я вот тоже не хотела остаться одна и тоже ни в чем не виновата. Только я ничего не могу сделать. И ты не можешь.

Ирина пришла на работу с больной головой. Ее мутило и подташнивало, а когда в туалете посмотрела в зеркало, то в безжалостном сиянии ламп дневного света убедилась, что косметика не скрыла желтых теней под глазами. «Вот и допилась ты до похмелья, матушка моя», – вздохнула Ирина и попыталась укоризненно покачать головой своему отражению, но это сразу отозвалось болью в макушке и новым приступом тошноты.

От мертвого света и гудения люминесцентных ламп Ирина чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. К счастью, распорядительное заседание было после обеда, и она надеялась, что к этому времени похмелье пройдет, не так уж много она вчера и выпила, и, если разобраться, плохое самочувствие у нее больше от огорчения, чем от вина.

Напившись воды прямо из-под крана, Ирина как могла поправила помаду на губах и отправилась в свой кабинет. Там ее ждал сюрприз: вместо симпатичного Николая обнаружилась дама лет сорока с чуть оплывшим, но миловидным лицом.

Ирина нахмурилась и вспомнила, что вчера Валерий предупреждал о замене народного заседателя, только она была в таком отчаянии, что почти его не слушала.

Так получилось, что Ирина вошла в собственный кабинет последней, и новая заседательница приветствовала ее так, будто это она здесь хозяйка. Она представилась и громким бодрым голосом, от которого нахлынула новая волна головной боли, заявила, что готова исполнять свои обязанности. «Да пошла ты…» – мысленно ответила ей Ирина и заметила на правой руке женщины широкое обручальное кольцо. Во рту разлилась горечь, а сердце наполнилось каким-то очень темным и противным чувством, то ли завистью, то ли ненавистью. «Специально такое здоровенное кольцо выбрала. Смотрите все! Я замужем! Счастливая жена и мать! Плевать, что жопу наела и щеки по плечам лежат, на голове больше лака, чем волос, а блузка на мне вообще с жабо! Зато я замужем-замужем-замужем! – бесновались темные силы в душе Ирины, пока она пыталась сложить лицо в приветливую улыбку. – Есть у меня мужик в хозяйстве! Да, его от меня тошнит давно, но он обязан со мной спать, потому что иначе я заявлю на него куда следует. Он сам тоже мне надоел хуже горькой редьки, вообще-то я гораздо больше люблю жрать, чем заниматься любовью, но зато я могу всем тыкать в нос своим обручальным кольцом. Это и называется семейное счастье, если кто не в курсе».

Пришлось открыть первый попавшийся на столе скоросшиватель и сделать вид, будто там написана невероятно важная информация, а тем временем попытаться обуздать душившую злобу. Господи, ну как же так! Почему из трех женщин в этом кабинете она, Ирина, самая несчастная? Новая заседательница уже немолодая, но зато у нее достойная жизнь, крепкий брак, наверняка дети – отличники, радуют мать, вон какая у нее довольная физиономия. И на работе она, судя по повадке, не последний человек. Жизнь удалась, одним словом.

Вторая, наоборот, молодая девчонка. Ну как девчонка… Кажется, ей двадцать шесть, еще пара секунд – и все, старая дева. Но у нее нет за плечами развода, и ребенок от первого брака не идет с ней в комплекте. Зато она так «упакована», что сразу видно – девочка не из простой семьи. Сама за рулем, одежда – сплошная «фирма». И поведение очень уж раскованное. Вроде бы ничего особенного, вежливая, приветливая, доброжелательная, но за этой манерой сразу видно избалованного ребенка, который в жизни получал все, что хочется, и горя не знал.

Не сказать, что прямо красавица, но лицо интересное, живое. Обаятельная девушка, найдет себе прекрасного мужа, а если у самой не получится, то родители подсуетятся.

Вот так… Не сумев сдержать вздох, Ирина захлопнула скоросшиватель. У одной прошлое и настоящее, у другой – настоящее и будущее, а у Ирины – ничего. В прошлом осталось разочарование и предательство, в настоящем – пустота, а будущее, как известно, растет из настоящего. Из ничего получается ничто.

Лучше всего сейчас было бы взять и выброситься в окно, но, во-первых, низкий этаж, насмерть не убьешься, а главное, Егорку одного не оставить. Папашка его уже заделал новенькое, с иголочки, чадо, и старший сын для него стал старой и неинтересной игрушкой.

Так что ради ребенка придется взять себя в руки и работать. Другого пути просто нет.

Стараясь не встречаться взглядами со своими заседательницами, Ирина ознакомила их с предстоящим процессом, еще раз объяснила им права и обязанности, отметила, что в деле предусмотрена исключительная мера наказания, стало быть, на них ложится особая ответственность. Нужно быть крайне внимательными и даже дотошными в рассмотрении этого дела. Сейчас у них предварительная, неофициальная беседа, а после обеда будет распорядительное заседание в присутствии гособвинителя, и адвокат тоже приглашен. Ну а завтра уже начнется собственно процесс.

К обеду похмелье прошло, оставив на память только легкую тупую боль в левом виске, и она снова могла мыслить здраво, даже запомнила, как зовут временных коллег. С мужиками проще, они четче мыслят, не застревают на мелочах и редко вспоминают, что наделены равными правами с судьей. А тут мало того, что дело само по себе будоражит воображение, так еще и женщины… Одна просто любознательная и непосредственная, а вторая активно-правоверная, типичная парт-тетя, без ценных указаний которой людям просто не выжить. Ох, не вовремя заболел симпатичнейший Николай Матвеевич, ох не вовремя!

Бедняга Мостовой! Судить несчастного будут три бесящие друг друга бабы, а с гособвинителем и адвокатом ему вообще несказанно повезло. Бабкин и Полохов, два клоуна-психопата. Всех юристов района перебери, так не найдешь хуже.

При мысли о Бабкине Ирину передернуло, будто она случайно дотронулась до чего-то противного и склизкого. Ничего, кроме гадливости, этот еще молодой человек с величавыми манерами мудрого старца у нее не вызывал. Когда-то Бабкин пытался ухаживать за нею, Ирина, тогда еще замужняя, довольно резко его осадила, и помпрокурора каким-то непостижимым образом, без малейшего участия с ее стороны, превратился из навязчивого поклонника в задушевного приятеля. Бывая в суде, он заходил к ней в кабинет, как к себе домой, требовал кофе, и во время этих визитов бывал откровенен до неприличия, так что Ирине становилось неловко и противно, но в то же время она чувствовала, что нельзя оттолкнуть человека, который настолько тебе доверяет. Бабкин зазывал ее в гости, хвастал, что у него бывают разные интересные люди, похоже, он представлял себя кем-то вроде мадам Рекамье, а свою квартиру мечтал превратить в salon. Потом Ирина развелась, и Бабкин стал ее очень навязчиво утешать. Ирина боялась, что он снова станет к ней клеиться, но нет. Все было настолько платонически, что Бабкин даже решил познакомить ее со своим товарищем. К сожалению, после развода Ирина на некоторое время утратила способность мыслить здраво, поэтому согласилась.

Товарищем оказался адвокат Полохов, который только пришел работать в юридическую консультацию и еще не бывал в суде.

Ирина тогда прибыла на «блестящую», по словам Бабкина, вечеринку нарядная, с прической, накрашенная особенно искусно, и в лучших туфлях – синих австрийских лодочках на шпильках. Впервые после развода она чувствовала себя привлекательной, и что же?

Войдя в квартиру Бабкина, она обнаружила неприбранное, типично холостяцкое жилище, и в нем несколько потертых, чтобы не сказать побитых молью, личностей обоего пола. Угощения на столе, кроме чая, не было никакого – наверное, Бабкин считал, что интеллектуального пиршества вполне достаточно. Крепких напитков он якобы принципиально избегал, но, скорее всего, это его жадность надоумила. Взглянув на серые кружки со следами губ по краям, Ирина подумала, что оно и к лучшему.

Потенциальный кавалер привел ее в ужас. Высокий мужчина с мешковатой фигурой и коротким тупым носом был еще молод, но уже основательно полысел, а те волосы, что остались, сосульками свисали на воротник серого свитера с узором, потерявшим от старости свою четкость. Брюки еще хранили следы когда-то наведенных стрелок, но пузырились на коленках, а внизу были настолько замызганы, что не спасал даже их мышиный цвет. Но это еще можно было бы пережить, хуже другое – от Полохова довольно крепко пахло немытым телом.

Ирина почувствовала себя так, будто ей дали пощечину. Она не была высокомерной и уважала людей – и рабочих, и лимитчиков, и колхозников, и кого угодно. Но когда человек, собираясь знакомиться с девушкой, не считает нужным помыться и погладить брюки, тут уж, простите, какая разница, дворник он или академик? Как мог Бабкин подумать, что она согласится встречаться с подобным убожеством?

Она хотела сразу уйти, но Бабкин втянул ее в профессиональный разговор, пришлось задержаться. Одна радость, избранник не делал никаких попыток к сближению. Минут через двадцать Полохов вдруг попросил у Бабкина церукал, тот, почему-то ухмыляясь, пошел за таблеткой. Ирина поскорее распрощалась и ушла с ощущением, будто вымазалась в грязи.

Через несколько дней Бабкин заглянул к ней в кабинет и стал рассказывать, какой Полохов дурак. Оказывается, церукал понадобился не для медицинских целей, а чтобы таким остроумным образом выразить, что от новой знакомой Полохова тошнит.

«Действительно, дурак», – пожала плечами Ирина, но помпрокурора не унимался, а продолжал расписывать во всех подробностях, как Полохову не понравилась ее «спина гребца», «мефистофелевский подбородок» и «овечьи кудри». При этом Бабкин весело смеялся, мол, идиот адвокат, ничего не понимает в женской красоте. Ирина за свою спину, подбородок и кудри была абсолютно спокойна, поэтому только сочувственно покачала головой. Ясно, что у Бабкина с Полоховым такой лютый комплекс неполноценности, что подавляет даже банальное мужское влечение, вот и все. Грех обижаться.

Ирина попросила Бабкина больше не затруднять себя хлопотами об устройстве ее личной жизни и понадеялась, что он отстанет, но не тут-то было.

Помпрокурора стал в разы дружелюбнее и развязнее с нею. Заходя к Ирине на кофеек, он стал позволять себе игриво хлопать ее по спине и говорить, ухмыляясь: «спина гребца», или «мефистофелевский подбородок», и подмигивал Ирине, мол, ах, какой же идиот этот Полохов.

За внешним дружелюбием и открытостью скрывалось желание унизить ее и лишить веры в себя. Смотри, даже такое чучело, как Полохов, тебя не хочет, а я-то и подавно! Снисходительная дружба с великим мною – это все, на что ты можешь рассчитывать!

Вероятно, таким образом Бабкин мстил, что она сразу не ответила на его ухаживания.

Будь Ирина помоложе или хоть чуточку менее уверенной в своей красоте, тактика, может, и сработала бы, а так она просто сказала Бабкину, что близкие отношения между судьей и обвинителем не приветствуются, поэтому, как она ни дорожит их дружбой, что все же лучше ее оборвать.

У Ирины как раз начался роман с Валерием, и она обо всем забыла, а вот Бабкин, кажется, нет. Поэтому сейчас надо быть готовой, что он будет стремиться не только осудить Мостового, но и нагадить своей бывшей задушевной подруге.

Кирилл Мостовой не признал своей вины и отказался от адвоката, заявив, что «мой защитник – здравый смысл», но когда в качестве меры наказания предусмотрена смертная казнь, участие адвоката обязательно.

Таким образом Кириллу назначили Полохова, худший вариант, который можно только себе представить.

Какое-то время Ирина полагала, что он, может, профессионал приличный, и даже совсем неплохой парень будет, если немного похудеет, примет душ и погладит брюки, но стоило увидеть его в суде, иллюзии рассеялись. Полохов был, что называется, адвокат-49, то есть исполнял функции защитника по назначению государства, а не по приглашению подсудимого или его родственников.

Так начинают многие. Набирают опыта, показывают свои способности, свою преданность интересам клиента и только после этого начинаются гонорары.

Но Полохов рассуждал иначе. Не хочешь платить – получай худшее из возможного. Бесплатно хорошо не бывает. Вот за деньги я уж расстараюсь, а ради всякого отребья нечего знания тратить и извилины загибать.

В суде он просто отбывал номер, сидел с тупым и высокомерным выражением лица, только плаката над головой не хватало: «так будет с каждым, кто отказывается платить своему адвокату», и от него единственного можно было услышать: «Я целиком согласен с позицией обвинения».

Надутая, мертвая фигура, но формально адвокат есть, придраться не к чему. Как бы намекнуть Мостовому, с каким идиотом он связался, и что еще есть возможность это исправить, пригласить кого-нибудь нормального. Кстати, а где друзья Кирилла? Они же рокеры, протестуют против всего и вся, должны, по идее, держаться вместе, плечом к плечу, как солдаты. Почему они не собрали денег на хорошего защитника? Сразу поверили, что Мостовой – убийца? Почему? Были основания?

Ирина нахмурилась, пытаясь представить себя в подобной ситуации. Сейчас у нее почти не осталось приятелей, но в замужестве было много людей, которых она считала близкими друзьями. Допустим, кого-то из них обвинили бы в убийстве, каковы ее действия? Стала бы она перебирать прошлое в поисках настораживающих звоночков или бросилась бы на защиту? Ох, что толку думать: я бы то, я бы это, когда жизнь действительно ставит перед выбором, поступаешь совсем не так, как собирался! Когда-то она была убеждена, что ни при каких обстоятельствах не станет встречаться с женатым мужчиной, и что теперь?

Нет, про Валерия сейчас думать нельзя!

В общем, что товарищи не собрали денег для Кирилла, хоть и отзывались о нем хорошо, – это настораживает. Да, мы благородные, не стали стучать ментам поганым, но лезть из кожи вон, чтобы спасти убийцу, все-таки не будем. Увы, слишком уж активная деятельность по выявлению и искоренению инакомыслия привела к тому, что у большинства серьезно искажено представление о своем гражданском долге. Одни самозабвенно доносят на ближнего, даже если он не в ту сторону чихнул, а другие – наоборот. Для них сообщить любую информацию правоохранительным органам означает совершить предательство. Скорее всего, приятели Кирилла как раз из вторых. Не донесли на товарища, греха на душу не взяли, а дальше менты проклятые пусть сами выкручиваются.

– …Как-то неубедительно, – фыркнула девушка.

Ирина помнила, что зовут ее Наталья, а вот отчество вылетело из головы. Какое-то простое.

– Что вы имеете в виду? – вскинулась Надежда Георгиевна.

– Ну неубедительно это все. Слишком стертая симптоматика для того, чтобы поставить правильный диагноз. Хоть вот эту заколку возьмите – да, нашли под диваном, ну и что? Мало ли таких заколок?

– Представьте, мало, – сказала Ирина, – у нас есть заключение, что данный зажим в Советский Союз не импортировался. И, кстати, изготовлена заколка кустарным способом, а не фабричным, поэтому в мире их немного. Вероятность того, что две одинаковые заколки из партии в сто экземпляров совершенно разными путями попали к жертве и к подозреваемому в ее убийстве – это, извините, такая казуистика, что во сне не приснится.

– И все-таки оно могло произойти, – Наталья с не запомнившимся отчеством азартно улыбнулась, – знаете, у нас в медицине такое, что во сне не приснится, случается минимум через день, то по четным, а то по нечетным! Слушайте, но тут действительно как-то все бледно получается. Ну да, редкая заколка, но не какое-нибудь там Фаберже с личным клеймом мастера и номером изделия. Ну бабка опознала, так, может, этот Мостовой просто мимо шел. Она же не видела, как он нож втыкал в бедную девушку. А все остальное – просто домыслы.

Бабкин поерзал на стуле, принимая величественную позу, и откашлялся:

– До вашего сведения, девушка, несомненно довели, что вы обладаете равными правами с судьей, – процедил он, – но все же не будем забывать quod licet Jovi non licet bovi.

– Я учила латынь в медицинском институте, так что вы меня сейчас вот нисколечко не поразили.

Ирина отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

– И тем не менее помните об этом. Что бы вы сказали, если бы мы с Ириной Андреевной пришли к вам в больницу и начали бы ставить диагнозы, не имея для этого специальной подготовки?

– Да дело-то не в том, у кого какая подготовка, а данных для интерпретации мало! Ни одного патогномоничного симптома. То есть, простите, доказательства.

Ирине стало интересно:

– Простите, как вы сказали?

– Патогномоничный – это симптом, однозначно описывающий определенную болезнь, основание для постановки диагноза. Например, свободный газ в брюшной полости при перфорации или затылочные лимфоузлы при краснухе. У вас это, наверное, когда на одежде подозреваемого находят кровь жертвы или орудие преступления он под кроватью прячет. Одним словом, что-то такое весомое и однозначное.

Тут Надежда Георгиевна расправила складки своего жабо и постучала по столу кончиком шариковой ручки. Ирина с восторгом заметила, что дама положила перед собой тетрадь в сорок восемь листов и даже сделала в ней несколько записей. Вот что значит ответственный подход!

– Вам не кажется, моя дорогая, что вы слишком свободно тут распоряжаетесь? – Голос Надежды Георгиевны был по-учительски тверд. – Мы находимся в суде, а не на кухне, и в первую очередь должны соблюдать регламент.

«Да чтоб ты провалилась, стерва!» – мысленно чертыхнулась Ирина и встала. Позволит она тут кому-то стучать по столу, ага, сейчас, разбежалась!

– Распорядительное заседание, – сказала она громко, – это важная гарантия проверки надлежащей подготовки к всестороннему, полному и объективному исследованию обстоятельств дела. Сегодня никто не спрашивает нас о виновности подсудимого, мы должны решить только одно – готовы ли мы его судить. Мне представляется, что готовы. Да, вы правы, доказательная база довольно скромная, но вам, докторам, тоже приходится ставить диагноз при стертой симптоматике и назначать лечение. Вы же не сидите, не ждете, пока больной умрет и вскрытие все покажет. Так и нам бывает необходимо действовать в сумерках сомнений, а иначе мы предавали бы правосудию только самых тупых, ленивых и беззаботных преступников. Я знаю, что поставить правильный диагноз иногда бывает очень сложно, и даже когда сделаны все анализы, могут оставаться сомнения. Я не призываю вас прямо сейчас эти сомнения разрешить, давайте просто удостоверимся, что у нас есть результаты всех анализов, другими словами, информация по делу собрана вся.

– А как мы поймем, вся или не вся? – спросила Наталья.

Надежда Георгиевна тут же осуждающе покачала головой и одарила Ирину преданным взглядом отличницы.

– Хорошо, давайте пойдем от противного, – Ирина была сама любезность, – доказательств мало, поэтому мы отправляем дело на доследование. Чего мы этим добьемся? Какие вопросы разрешим? Какую соберем новую информацию? Обыски все проведены, возможные свидетели опрошены, доказательства исследованы, обвиняемый допрошен вдоль и поперек. Допустим, он показал бы, что в момент убийства одной из девушек лежал в больнице, а следователь не проверил бы эту информацию, не приобщил к делу справку из стационара, тогда да, был бы прямой резон вернуть дело. Или пресловутая заколка – не провели бы товароведческую экспертизу, так сомневались бы, а вдруг действительно другая девушка потеряла? Вдруг такие заколки в каждом киоске «Союзпечати» продаются? Но благодаря качественно проведенному дознанию мы знаем – это не так. Чем еще может нас порадовать следствие? А, Аркадий Васильевич? Есть у вас идеи, как у помощника прокурора?

Бабкин надулся и ничего не ответил.

– Или вы, Сергей Борисович? – Ирина не удержалась, подмигнула Полохову. – Может, вы порадуете? Что ж, нет так нет. Послушайте, не все так страшно. Сейчас забудьте обо всем, что вам сказали. Есть у нас такой принцип – непосредственность восприятия, поэтому завтра мы с вами начнем сами исследовать все доказательства и улики, будто заново. Если у нас появятся вопросы, мы всегда сможем вызвать новых свидетелей, назначить дополнительные экспертизы, а если так и не придем к единому мнению, то отправим дело на доследование.

С улыбкой заметив, что народные заседатели обладают равными правами с судьей, в том числе и в ее кабинете, Ирина предложила бойкой Наталье приготовить кофе, а сама постучалась к Валерию. Официально – доложить об успешно проведенном заседании, а на самом деле Ирина не видела его сегодня и соскучилась по обещаниям скорой счастливой совместной жизни.