Дети, играющие в прятки на траве. Легендарь

— Стесняется, наверное. Не знаю…

— Хорош фрукт! То вдруг стесняется, то вдруг всего вокруг боится…

— Говорю тебе: он малость чокнутый, и спорить с ним… Они с отцом когда-то столковались, так с тех пор и повелось — чтоб без свидетелей и на нейтральной почве… Мало ли на свете чудаков!

— Оно конечно, — согласился я без всякого энтузиазма. — Ну и как его узнать?

Ох, что-то мне не нравилась вся эта кутерьма, но виду я не показал. Мне даже стало интересно.

Харрах махнул рукой:

— Он сам тебя узнает — по пакету с нотами. Большой получился пакет — заметно сразу. И идти близко. Под горой часовню видел? Старая такая…

Я с важным видом покивал.

— Вот там и будет ждать. Место безлюдное, не разминетесь. Получается — как раз на полпути к информаторию. Ну, чуть-чуть в сторону. Ты, главное, не бойся.

— А с чего ты взял, что я боюсь? — пренебрежительно сказал я. — Ведь не к биксам в гости! Только место… странное какое-то… Часовня!..

— Да уж так договорились, я не знаю. Он всегда встречает там. — Харрах пожал плечами.

— Разве сложно — передать ему на комп, и все дела? Я б так и поступил. — По правде, мне не очень-то хотелось отправляться к той часовне. Я же слышал, как ребята говорили: место гиблое, глухое, и покойники из-под земли встают, чтоб из реки напиться, пить им хочется в своих могилах, оттого и стонут, и страдают, и выходят на поверхность. Если попадешься, то пиши пропал… — Конечно, — повторил я, — передать на комп, он все скопирует, как надо, в лучшем виде, и проблем нет.

— Чудак-человек! — засмеялся Харрах. — Что — копия?! Их можно миллион наделать. Ему не копия — оригиналнеобходим!.. Чтобы один-единственный был экземпляр. Во всей Вселенной. В этом ценность! Понимаешь? Чтобы только у него у одного. Как бы сокровище…

— Вот ведь заладил! Передам. И вправду — по пути. Только, сдается мне, мудришь ты что-то. Ладно. А когда?

— Не бойся, не сию секунду, — успокоил весело Харрах. — Не на пожар бежишь. Я полагаю, никакой не будет катастрофы, если он немножко подождет. Уже бывало, и не раз… Вот чай сейчас попьем… Здесь добираться-то всего минут пятнадцать. Прямо через лес. Там есть удобная тропа…

Да, в доме у Яршаи чай любили пить всегда. Что называется, в любое время дня. Своеобразный ритуал. И отказаться было ну никак нельзя!

— А этот доктор Грах какой-то жутко мрачный. Дядечка, по-моему, с большим приветом, — поделился я с Харрахом по дороге к дому. — Так и хочется назвать его не Грах, а Трах. Великий и ужасный доктор Трах!.. Любитель завтракать младенцами и птичками колибри.

— Доктор Трах! — со смехом подхватил Харрах. — Неведомый пришелец из неведомого мира. Спит, стоя исключительно на голове, в углу. И иногда вдруг падает. И грохоту — на всю округу!.. Я его сегодня тоже вижу в первый раз. Отец сказал: известный очень врач.

— Тогда — зачем сюда? — невольно подивился я. — Сидел бы себе в городе. Там пациентов-то, небось, побольше, есть где развернуться. Разве нет?

— Так и врачей там всяких — пруд пруди! — резонно возразил Харрах. — Такая конкуренция, что и не каждый может проявить себя. А в общем, я не знаю… Что-то, вероятно, у него стряслось… Отец мне ничего не объяснял. Вот — познакомься, говорит. И все… И сразу же гулять ушли.

— Я дома постараюсь хорошенько разузнать, — пообещал я. — Уж отец-то мой определенно в курсе.

Стол, где пили чай, стоял не на веранде, как у нас, а в доме, посреди большой красивой комнаты с окном во всю стену. Яршая, хоть и занимался днями напролет со всяческой сложнейшей электроникой, любил все старое: и вещи, и убранство, и стиль жизни, даже вдоль стены расставил полки с настоящими, теперь уж редкостными книгами — в других домах обычно я встречал миниатюрные бюро с ячейками, где на кристаллах сохранялось все, что только пожелаешь, ну, и по углам, конечно, раздвижные разные экраны, пульты… Я подозреваю, у себя в рабочей комнате Яршая вдоволь пользовался самыми новейшими комп-голофонами, но для души — не для гостей же, для фасона, не такой он человек! — держал на полках книги в старых переплетах, с интересными картинками — мы изредка с Харрахом перелистывали их, забавно, спору нет, но чтобы этим захламлять весь дом!.. Другое дело — мой папаша: он по долгу службы это все хранил, и то — в чуланах и на чердаке, поскольку понимал, что на него начнут коситься, ежели увидят, или даже посчитают малость ненормальным. А Яршая вот плевать хотел на мнение других, жил, как считает нужным, не навязывая ничего другим, и был вполне доволен. Удивительная личность! Сам-тоя предпочитал внедрекс-подсказки, там эффект присутствия — сума сойти, и, главное, запоминается все сразу, навсегда. И все-таки мне в этом доме нравилось. Не потому, что был он уж какой-то сверхшикарный, супермодерновый, с уймой разных, самых современных безделушек, с удивительной псевдочетырехмерной планировкой, как сейчас особо модно, — просто было здесь уютно, тихо, я сказал бы, очень непосредственно и не кричало на весь свет, насколько знаменит хозяин дома. Люди жили тут, чтобы работать, и работали, чтоб жить, и это делалось легко и без натуги. И теперь мы все уселись за большой овальный стол, в распахнутые настежь створки грандиозного окна вместе с пушистыми снопами солнечного света, словно бы скользя по ним, как по прямым бессчетным рельсам, залетал веселый летний ветерок, а на столе дымились чашки с ароматным, обалденно вкусным чаем, возвышались блюда с пирогами, вазы с фруктами из сада, расписные и узорчатые — и не разберешь, из глины или из особого стекла, но никакой синтетики, здесь ширпотреб не уважали! — да, ужасно милые корзиночки со сластями и всевозможными сортами нежного пахучего варенья, и казалось: на Земле — повсюду так, ни страха нет, ни злобы, ни мучительного ожиданья… Добрая Айдора, мать Харраха, кстати, рисовальщица что надо (даже мой отец позировал ей, а потом забрал портрет и вывесил в передней против двери, чтобы сразу было видно), каждому подталкивала то пирог, то сласти, улыбалась и почти шептала: «Ну, возьмите, это вкусно, я ведь так старалась». Доктор Грах с отменно строгим видом, чуть склонивши набок голову, сидел напротив нас с Харрахом — на меня он вовсе не смотрел, а вот на друга моего кидал время от времени тяжелые пронзительные взгляды. Наконец он поманил Харраха пальцем и, потянувшись через стол, чуть слышно произнес: «Зайди ко мне в лечебницу на днях. Покажешься и… вообще». Вот это да! А я-то думал, что Харраху все болячки нипочем! Но, к удивленью моему, Харрах лишь кротко, понимающе кивнул. Асам Яршая между тем повел излюбленный застольный разговор. Обычно говорил он об одном и том же, правда, каждый раз затрагивая новые детали, о которых прежде не упоминал, но общая канва беседы — а точнее монолога — мне была известна хорошо: идиотизация учебного процесса, идиотизация морали, идиотизация науки в целом, идиотизация искусства, идиотизация сложившихся повсюду отношений, идиотизация системы власти, в том числе и тех, кто управляет, — и в таком же духе, обо всем и без конца… И вот что любопытно: многое в его словах мне представлялось верным, но, едва я приходил домой и видел мать с отцом, услышанное быстро улетучивалось и переставало волновать — настолько, что и обсуждать с родителями это все казалось странным и смешным… Грах слушал поначалу невнимательно, вполуха, занятый какими-то своими, невеселыми, как пить дать, мыслями, но понемногу он расшевелился, даже стал поддакивать, смешно подергивать лицом, когда был с чем-то не согласен, поводить плечами якобы в недоуменье, а Яршаю это только распаляло — обожал, чтоб слушатели в рот ему глядели, не сидели просто так.

— Вот я и говорю, — со смаком рассуждал он, — что мы знаем из Истории — в реальности? Да ничего! Разрозненные факты, так сказать, этапы, тонкие, порой сомнительного свойства, ломкие цепочки следствий, а все остальное — темный лес. Не чувствуем мы прошлого, не понимаем. Не желаем понимать. И вечно только так и получается: причина — следствие, приход — расход… Утилитарный взгляд, рассудочный. Беспомощный, да-да! Чему нас учат, скажем, в школах, в университетах? Ни-че-му! Нас обучают, как быть однозначно-трезвомыслящим, бездумно верящим в прогресс, изобретательным в деталях хамом. Хам на марше. Знающий, какое ему нужно Завтра. Ради этого готовый на любое преступление. И это называют воспитанием достойного, дерзающего Человека. С большой буквы. Эдакая вошь, пытливо изучающая место, где особенно приятно укусить… А вот культуры знаний, взгляда на познание как на великое и гармоничное искусство — нет, не прививают! И понятно почему. Во-первых, это сложно: вся культура человека — не дискретна, как хотелось бы, попробуй охвати-ка целиком! Не получается обычно, только редко-редко… Во-вторых, прогрессу человечность не нужна, поскольку он — продукт цивилизации, а для нее культура — этика, духовное начало, нравственность, чувство прекрасного — досадная помеха. В-третьих, человек, проникшийся культурой, прекращает оперировать причинно-следственными частностями как эквивалентом целого, он видитэто целое и понимает, что в такой безбрежности все равноценно, напрямую не зависит друг от друга и нельзя поэтому, не умаляя истины, что-либо ставить во главу угла.

— А вы считаете, что в мире есть прогресс? — вдруг усмехнулся доктор Грах.

— Конечно! — тут Яршая подбоченился и важно оглядел сидящих рядом. — Безусловно! Внекультуры — просто неизбежен! И, к примеру, мы тут все — итог такого вот прогресса. Из того, что было, мы усердно признаем и помним лишь необходимое, чтоб оправдать сегодняшнее состоянье наших взглядов и поступков, и однозначно прозреваем наше будущее, исходя из тех же взглядов и поступков. Будущее, каковое не наступит никогда в том виде, как бы нам хотелось, мнилось, ибо все оно слагается не из бесчисленных структур Истории — и прошлой, и сиюминутной, а из наугад удачно выхваченных и подогнанных между собой фрагментов, отражающих лишь наше примитивное желание красиво соответствовать своим эгоцентрическим мечтам. Не более того. Для нас грядущее — не то, что случится в реальной действительности, где нас может, кстати, и не быть, но только то особенное состояние, которое позволит нам на прежний лад бездумно перекраивать и после удивленно осмыслять эту действительность. Вне нас — нет ничего. Хотя мы на словах и признаем законы мира. Ежели они способствуют приоритету «хомо» над всем остальным… Такой пикантненький нюанс… Реализация желаний— это, в сущности, и есть прогресс. И, соответственно, их проявившаяся не-реализация — застой. Но с каких пор желания — аналог культуры? Они могут совпадать с ней, а могут идти и вразрез. Они передаются в знаниях, чтоб полновесно себя выражать. И чем утилитарней знания, тем четче контуры прогресса. А утилитарности культура не нужна. В культуре нет прогресса. Расширение — да, есть. И только. Потому и говорю я: человек, осознавший себя венцом всего, становится вне культуры. Что мы и имеем, между прочим. Удовлетворив очередное, по необходимости, желание, мы сотворили биксов, а когда они внезапно сделались частью планетной культуры, мы немедленно отвергли их, отвергли напрочь, ибо за пределами культуры, там, где начинается наш человеческийпрогресс, они — помеха нам, реальный и жестокий конкурент.

Тут я не выдержал, хотя и знал прекрасно, что воспитанные мальчики всегда молчат, покуда взрослые усердно разглагольствуют — не важно, на какую тему и зачем. Но упустить такой момент я попросту не мог!

— Прошу прощения! — воскликнул я. — Но я давно хотел спросить…

— Конечно! С радостью тебе отвечу, мой дружок, — сказал Яршая, будто бы и вправду дожидался моего вопроса. Вот уж деликатный человек! Другой бы непременно начал: как тебе не стыдно, подожди, когда другие говорят, и вообще, что за манера — прерывать!.. — Я слушаю тебя.

— Н-ну, в общем… — произнес я, запинаясь, — не возьму в толк: кто же эти биксы? Роботы?

— Господь с тобой!

— Пускай не роботы, но все равно… какие-то особые машины, да?

— Опять не так. И вообще — откуда эти сведения?

— Из учебников, — слегка сконфузясь, отозвался я. — Там пишут: люди много лет назад себе в помощники создали биксов, а те взбунтовались.

— Чушь! Я постоянно требую: необходимо гнать взашей таких писак! Своей безграмотностью они портят молодежь. Но надо мной смеются… Чертов Общеобр! — Яршая грустно и беспомощно взглянул на Граха, словно тот мог посодействовать ему сию минуту. — Нет, мой милый Питирим, неверно это. Биксов не создали наподобие машины — их взрастили. Как Харраха, как тебя, как множество других…

— А что ж тогда… — вновь встрял я.

— Почему у них такие непонятные, невероятные способности, так? Что ж, действительно, способности закладывали в них с избытком… Это было нужно, чтобы люди доверяли биксам. Но не так, как доверяются машинам! Друг, советчик, скрупулезный исполнитель, поставщик оригинальных, своевременных идей — вот кто на самом деле бикс. Где человек пасует, там он многое способен сделать сам. А внешне биксы в сущности не отличаются от нас. И так же могут горевать, и веселиться, и мечтать… Это не роботы, это — особенные существа.

— Но ведь их вывели искусственно! — упрямо возразил я. — Люди не рождаются такими.

— Ну и что из этого? — Яршая был, похоже, удручен моим непониманием. — Мы тоже не такие, как, положим, воробьи или кроты. И что же? Объявить нас низшей расой? Непохожесть — далеко не аргумент… Да, биксы не рождаются, подобно людям. Но им это и не нужно! Так что успокойся, мой дружочек, биксы — это не машины. И не затевались таковыми.

— Странно, — покачал я головой, — в учебнике написано иначе. Сам учил недавно: биксов сотворил какой-то Люцифер — во вред и наказанье человечеству.

Яршая чуть не поперхнулся от негодования, мгновенно покраснел и шумно замахал руками.

— Слышали? — истошно завопил он. — Нет, вы слышали? Уму непостижимо… Чемуучат?!. Выкинь этот вздор из головы. И раз и навсегда запомни: изначальную идею биксов разработал гениальный человек — Хуан-Мардук-бен-Шварц. Был очень маленького роста, отчего и получил прозвание «мальчонка Белиал». Но уж никак не Люцифер… Ведь Люцифер — несущий свет. Так, по преданью, сам себя именовал Христос, фигура яркая, но малодостоверная. А вот Хуан-Мардук…

— С ним, между прочим, тоже не все ясно, — неожиданно заметил доктор Грах.

— Про-остите?! — повернулся к нему с вызовом хозяин дома. — И в каком же это смысле?

— В самом приземленном, так сказать. — И доктор хитро подмигнул Яршае, точно продолжал давнишний, но отложенный на время спор. — Уж слишком наворочено вокруг него. И супергений был какой-то, да и жил невероятно долго — чуть ли не под триста лет. Не верится…

— А я вот этим сведениям — верю! — убежденно заявил Яршая.

— Ваше право. Подходящий аргумент, чтоб прекратить дискуссию. Но не исключено, что и в помине не было такого человека. В смысле — одного-единственного. А был целый коллектив, в котором этот человек работал. Может быть, руководил, не знаю… А в итоге получилось имя собирательное. Это уж старинная традиция: чтоб был учитель и вокруг него — ученики. Почетно состоять при гении и продолжать его дела… Пусть даже этот гений не существовал… Ведь все произошло давным-давно, и документы многие утеряны — пойди-ка разберись, что правда, а что вымысел. Как говорится, улучшение имевших место фактов… Нужно очень осторожно подходить к деталям…

— Все равно я верю! — повторил Яршая.

— Люди верят и в Христа, — пожал плечами доктор Грах. — Вернее, в чудеса, которые он якобы творил. Уж сколько лет прошло!.. Чем ваша вера лучше? А?

— Надежней, — прошептал Яршая.

— Ну, для веры это не критерий. Достоверность и научность, к сожалению, как раз и не дают нам оснований безоглядно принимать все, что записано в предании.

— Вот тут я никогда не соглашусь! Ведь вся наука держится на вере, что полученные результаты — истинны. Поставь однажды под сомнение такую убежденность — многое разрушится в момент. И вряд ли это будет человечеству на пользу…

— Человечеству — пожалуй, — отозвался доктор Грах. — Но есть уже и новые носители, так сказать, разума…

— Рассудка! — пылко уточнил Яршая.

— Нет, разума. Не надо принижать способность мыслить, созидать!.. В конце концов огромное количество деяний в человеческой Истории довольно трудно обозвать рассудочными. Но они — разумны. Ибо часто — нелогичны, вздорны, попросту нелепы. А уж это — неотъемлемое свойство разума.Рассудок никогда подобного не допустил бы.

— Понимаю, — с тихой горечью сказал Яршая, — вы пытаетесь меня уверить, что и биксы тоже склонны быть непредсказуемыми и порой теряются, когда из многих надо отобрать единственное, верное решение.

— А разве нет? — чуть улыбнулся доктор Грах. — И сами вы не замечали? Да не надо далеко ходить. Одно стремление их не вступать с людьми в конфликт — наверное, чего-то стоит! С точки зрения рассудка— это далеко небезопасно. Но с позиций разума,элементарной человечности…

— Довольно скверный комплимент для нынешних властей, — с сарказмом произнес Яршая. — Они-то чувствуют себя всесильными и правыми — во всем. А тут — такое унижение!.. Нас, стало быть, жалеют, не хотят, как малых деток, обижать… Но получается, что биксы, если им приспичит…

— Не приспичит, — успокоил доктор Грах.

— Откуда вам известно?

— Полагаю, это знают все. Лишь строят из себя наивных простачков. Конечно, так удобнее, когда стремишься удовлетворить свое тщеславие. Когда пытаешься всех убедить в своем величии и подлинной необходимости, которые на самом деле — ничего не стоят. Нет, конфликта ищут только люди, дабы самоутвердиться. Биксам конфронтация нисколько не нужна.

— А нам вот в школе по-другому говорили, — не сдержался я, украдкой глянув на Харраха. Тот сидел с невозмутимой, постной рожей и сосредоточенно жевал пироге орехами, всем своим видом словно говоря: меня не трогай, мое дело — сторона, давным-давно неинтересно.

— Господи, нашел что помянуть! — Яршая с возмущением всплеснул руками. — Школа!. Да тебе тамвпять минут докажут, что и солнце поднимается на западе! Или еще какую-нибудь дурь прикажут вызубрить. А ты и будешь верить, да?

— Ну, знания-то дети все же получают… — мягко возразила добрая Айдора.

— Знания!.. Ты это называешь знаниями?! Выпускают ни на что не годных идиотов. Я же наблюдаю, как Харрах наш занимается, какую дребедень им впихивают в головы!.. Иной раз даже начинаешь думать: господи, за что их так, неужто можно день за днем, всерьез?.. Как будто специально… кто-то дал учителям такую установку: воспитать болванов, не знакомых толком ни с историей, ни с мировой культурой, ни с наукой, не способных творчески решить простейшую проблему. Вместо знаний — суррогат, бессмыслица, подмена ценностей!.. И это выдают за достижение учебной мысли! Поколение тупиц, исправных исполнителей, и только… Поневоле задаешь себе вопрос: зачем все это, может, именно в том цель и состоит — не дать развиться ребятишкам, чтоб в дальнейшем не мешали? Но кому?

— Похоже, ваш вопрос содержит и ответ, — печально хмыкнул доктор Грах. — Все это выгодно лишь тем, с кем человечество пытается бороться. Только ведь… неужто вы и впрямь считаете, что биксы обрели такую силу?

— Насчет силы не могу сказать с уверенностью, — тихо произнес Яршая. — Она есть, конечно, но ее масштабы… Думаю, в действительности биксы ни при чем. Не до того им. Если кто и гадит, то скорей — свои…

— А им-то что за радость? — удивился доктор Грах.

— Во-первых, тайных лизоблюдов, норовящих выслужиться перед биксами любой ценой, хватает. Для них биксы — венец разума, которому грядущее-то и принадлежит. Мы, люди, — пройденный этап, и надобно успеть примкнуть, пока не поздно, к тем, что явно прогрессивней. Нынче многие готовы верить в это… М-да… Вскочить в отходящий поезд… На мой взгляд — порочная идея… Ну, а во-вторых, есть давняя и очень подлая, по сути, провокаторская тактика: нарочно делать хуже, хуже, чтоб в какую-то минуту людям сделалось невмоготу и они с радостью пошли громить направо и налево, повинуясь приказаниям вождей. А что вожди в итоге обретут — достаточно понятно. И какая установится повсюду жизнь — понятно тоже… Чем дальше в пещеры, тем выше у вождей авторитет.

— То есть вождизм — понятие пещерное? — заметил доктор Грах.

— Вне всякого сомнения!

— Боюсь, такие мысли одобрения не встретят. Ни у тех, кто пыжится не опоздать на поезд, ни у тех, кто сам себя считает выразителем прогресса. Впрочем, кто сказал, что возвращение в пещеры вещь ужасная и противоестественная? В человеческой истории такое было много раз. И, как ни странно, в результате это шло на пользу… Люди начинали прозревать и делали большой скачок вперед.

— По-вашему, и войны, подводившие народы к пропасти, а иногда и истреблявшие их подчистую, — тоже благо? — вскинулся Яршая.

— Как взглянуть, — невозмутимо отозвался доктор Грах.

— Вы это называете прогрессом?

— Все — прогресс. Уж коли мы хотим употреблять такое слово. И Вселенная когда-нибудь окончит свои дни и обратится в прах, в ничто, с которого когда-то началась… Движение по кругу — это, вероятно, и является прогрессом. Мы же — только маленькая часть всеобщего процесса, именуемого Бытием. Такой невзрачный, крошечный вагончик, то бегущий равномерно, то с немалым ускорением, то резко тормозящий, полагающий, что он свободен в выборе пути и времени, какое собирается затратить на дорогу… А на деле — трасса несменяема, и времени в обрез, и все подчинено вселенскому закону обращения в ничто… Хотим мы или нет.

— Тогда — к чему потуги? И к чему весь этот разговор? — воскликнул горестно Яршая.

— Чтоб успеть пройти весьпуть, а не застрять на половине. Было бы весьма обидно…

— Что ж, — признал Яршая, — тут вы правы. Было бы и впрямь обидно: толком не начавши ничего, вдруг взять — и оборвать. А мы как раз и пробуем сейчас единым махом все разрушить. Эдакий очередной эксперимент…

— Не понимаю…

— Да все очень просто! И у вас это сидит в мозгах — вы только не прикидывайтесь, ради бога! — и в мозгах теперешних детей. И новым поколеньям сладко не покажется. Я повторял и буду это повторять — всегда. Ну, не способны мы иначе жить!.. Какие бы слова ни говорили — ласковые, умные, проникновенные… Ура, нашелся новый повод для борьбы! Ведь истинный, обыденный прогресс не существует,как культура, — он всегда и всюду борется, воюет со своими составляющими и усматривает в том спасение и смысл. Бедные-бедные дети, которых сейчас учат! С чем они вступают в жизнь, да и какую жизнь построят!.. Хотя… по правде, все мы бедные, ничуть не лучше. А искусство, господи!.. К чему свелось?! Коль помогает лупить биксов и при этом возвеличивает «гомо» — оно подлинное. Ну, а ежели не так утилитарно выступает, в сторону чуть-чуть идет и видит себя прежде всего частью, ценностью культуры, то — долой, не надо. Говорят, искусство ангажировано человеческим прогрессом. Производное прогресса. Вот дела! А я-то до сих пор, дурак, считал, что оно просто-напросто — извечный факт культуры. Эх!.. Наука стала самоценной — так, по крайней мере, заявляют все ее апологеты. И резонно получается: злокозненные биксы — всего-навсего продукт большой науки. Нечто, выпавшее вдруг в осадок, — будем выражаться по-солидному — при проведении не слишком убедительного, чистого эксперимента. Что ж, поставим новый? А вот — дудки! Поздно.

— Да, — поспешно согласился доктор Грах, все это время тщетно порывавшийся встрять в бесконечно-бурный монолог Яршаи (из которого я, честно говоря, и половины не уразумел), но каждый раз, из деликатности, сникавший. А Харрах — так тот сидел, напыжась от восторга, будто сам отцу готовил эту речь. — Да-да, вы правы. Будет трудная борьба. И чем закончится — еще большой вопрос.

Что с ним? Неужто принял сторону Яршаи? Или это он нарочно, чтоб уйти от спора? Вообще-то разговор довольно скользкий получался… Даже я почувствовал. А может быть, они так и хотели: дескать, пусть детишки тоже слушают да набираются, покуда позволяют, ума-разума… В другое время и в других местах — никто ведь эти темы поднимать не станет. Побоятся. Либо не сумеют — должным образом. Сейчас и впрямь косноязычных и придурочных — полным-полно…

— Ага… Вы, значит, полагаете, они способны применить любые средства? — помрачнев, спросил Яршая. — Вплоть до тотального уничтожения людей? Не забывайте, что у нас оружие не хуже. Разработчики на славу постарались. Просто было бы безумием его использовать!

— Не в этом дело, — с расстановкой отозвался Грах, словно хозяин дома совершил вдруг перед ним невероятное открытие, которое не так-то просто осознать. — И не только в этом, — повторил он, наливая себе в чашку до краев одной заварки — терпкой, крепкой и горячей. — Право же, никто не хочет конца света. Тут, как говорится, цель немножко не оправдывает средства… Но людей осталось мало, вот ведь что. Не больно густо для такой планеты — да и по сравненью с тем, что было… Эпидемии, экологические смерти. Словно шквал прошел…

— Не забывайте, дорогой, что и процесс людского размножения затормозился. Еще до напастей, — возразил Яршая. — Это в общем-то закономерно. Был момент, когда на матушке-Земле все наконец стабилизировалось. Полное материальное насыщение. Гарантия выживаемости каждого индивида. Снятие глобальных социальных стрессов… И — как следствие — все стали жить намного дольше. Видимо, тогда-то и сработал биологический регулятор. Сначала размножение приостановилось, затем вдогонку — точно отголосок давних, позабытых дней — все эти эпидемии и массовое вымирание народов…

— Вы мне курсистории читаете? — осведомился ядовито доктор Грах, единым махом осушая чашку с раскаленною заваркой. Дикость, как я понимаю… А еще из города, где всем хорошие манеры с детства прививают!..

— Нет, я просто размышляю вслух, — сердито дернулся Яршая. — Вам не нравится?

— Ну почему же… Каждый волен…

— Вот! И я так полагаю… Стало быть, о чем я говорил? Ах, да!.. В итоге популяция естественно и быстро стала сокращаться — думаю, до минимально гармоничного предела. И теперь, когда все возвратилось к равновесию, мы вновь — и не болеем, и живем довольно долго, и комфорт сумели возродить. Да мало ли!.. И прошлое уже стараемся не слишком часто вспоминать, заметьте!

— Кстати, дорогой дружище, — подхватил с немалою охотой доктор Грах, — не кажется ли вам, что человечество, положим, социально-генетически запрограммировано так, чтоб полноценно развиваться только в стрессовой обстановке? Наступила передышка, я согласен, но одновременно, в рамках социальной эйфории, шло и накопленье скрытых сил. Теперь они, что называется, взбурлили, так что можно их использовать двояко: двигаться вперед тихонько, обходя заранее все острые углы, или, напротив, мчаться по пути прогресса — неизбежного взрывного угасания. Тут, надо полагать, опять сработал некий видовой, глобальный регулятор — страховочного свойства. И люди сотворили биксов — с самыми благими, в общем-то, намерениями. Впрочем, очень быстро обстановка накалилась, человечество вновь оказалось под тяжелым стрессом. Снова — противостояние, мысль о необходимом самосохранении — как прежде, во главу угла… Быть может, таки надо? Просто человечество уже в который раз не замечает собственного эволюционного зигзага, силится противодействовать и лезет напролом, спрямляя путь, а надобно — наоборот? И то, что мы сейчас имеем, — неизбежно, даже хорошо? А? Если отрешиться от сиюминутных раздражений…

Яршая обалдело посмотрел на гостя и с крайне обиженным выражением на лице мелкими глотками принялся пить свой остывший чай.

— Ну, знаете, — сказал он наконец, — не ожидал. Я даже слов не нахожу… Вы что же, ратуете за весь этот бред, что окружает нас? Хотите мне вот эдак походя внушить: война нужна, давайте воевать?! Какой абсурд! Не в том предназначенье человека! Не в борьбе! Я голову на отсечение даю…

— На отсечение — не надо. Это несерьезно. Вас неправильно поймут.

— Что вы цепляетесь к словам?! Плевать мне, как поймут! Но цель — в ином…

— А в чем, простите? — холодно прищурившись, осведомился доктор Грах.

— Поймите, все эти борцовские забавы мы давно переросли! Едва самих себя не уложили на лопатки… Хватит, наигрались! Сосуществование, культурный симбиоз — во всем — единственно возможный путь.

— Людей осталось мало, может, чересчур. — Грах коротко обвел рукою комнату, как будто отсекая от всего большого мира. — Что же дальше? Говорите — симбиоз… Благими помыслами, как известно… Нет уж, растворение, ассимиляция, исчезновенье вида собственно людей!

— А биксы? Их ведь тоже мало, — тихо произнес Яршая. — Да, мы отдали когда-то им на откуп Марс, Венеру, лишь бы на Земле не оставались. Часть и вправду улетела, часть — покуда здесь. Но даже если всех — и улетевших, и оставшихся — собрать, то все равно их будет несравненно меньше, чем людей! К тому же биксы, как вы знаете, бесплодны…У них нет детей. Разумный и бесплодный изначально вид… Таким задуман — и таким произведен на свет… Они способны только синтезировать себе подобных. Это, согласитесь, все-таки — не то: естественный процесс, который отличает все живое, здесь нарушен.

— Ну, а может быть, для них естественно вот так — минуя детородство? — усмехнулся Грах.

— Нет, — замотал Яршая головой, мгновенно делаясь пунцовым от волнения, — сто тысяч «нет»! Исключено. И в том-то главная проблема! Ибо ясно, что в противном случае они — и вовсе нелюди. Нелюди!И живые — не по общему природному закону. Всем известно: эта ситуация их страшно тяготит. Этическая сторона вопроса…