Дети, играющие в прятки на траве. Легендарь

— Да у тебя на этой станции, в такой-то глухомани, надо полагать, был ад кромешный! — подхватил я, силясь выглядеть не менее серьезным. Ах, игра!.. Кому она нужна?! — Но если б ты пожил здесь, на Земле, хотя был лет пять-шесть… Не знаю, как бы ты тогда заговорил. Уж не витийствовал бы — это точно. Ты когда-нибудь встречался с озверелыми, чумными бандами людей, готовыми любого убивать, кто хоть на йоту выделяется среди других — а вдруг это проклятый бикс?! Встречал буквально спятивших от ужаса, еще десяток лет назад тишайших обывателей, добропорядочных, усердных на работе, неподкупных, ласковых, которые теперь готовы трижды на день доносить на ближнего, усматривая в том, что некогда любили, уважали, проявление «исконно вражеских примет», готовы растоптать друг друга, обвиняя походя в нелепой «биксовости помыслов и веры»? И тебе не попадались дикие фанатики, кликуши и юродивые, самоистязатели, так называемые «праведники новых дней», сектанты, мистики, пророки? А? Не попадались, никогда? Ведь на Земле все — вверх тормашками: опять религиозная истерика, вновь суеверия, наука не в чести — она, извольте видеть, в том и виновата, что весь мир стоит на грани катастрофы! Не смогла предвидеть, не предотвратила… Старая легенда, сколько раз уже науке доставалось! И неоднократно будет доставаться впредь, наивно обольщаться… Безусловно, биксов сотворили не дебилы — лучшие умы старались, чтоб помочь прогрессу. Кто ж тогда предполагал, что выпущенный из сосуда джинн… Легко сказать: ничто не ново под Луной!..

— Прогресс, регресс… Ну не люблю я эти все словечки! Глупые они! — с досадой отмахнулся Левер.

— Так ведь… нет других, — напомнил я. — Пока что — нет.

— Ну, хорошо, пускай. В конце концов не важно, как назвать. Нетрудно обозначить и простым мычанием — привыкнем рано или поздно… Дело-то в другом! Быть может, в том прогресс и состоит, чтобы понять в итоге: да, сосуд разбит, и джинну некуда вернуться, джинн теперь — весь мир? — заметил, чуть позевывая, Левер. — Жалко нам терять приоритет, вот и беснуемся. Ей-богу, стыдно перед биксами.

— Ах, до чего ж мне надоело это слушать! Неужели ты не можешь говорить о чем-нибудь другом — не о своем?! — от возбужденья я не мог сидеть. Вскочил и принялся шагать по комнате, непроизвольно — раз, и два, и три — с тревогой заглянув в окно. Замечены уже и за Уралом… Ведь совсем еще недавно… Черт бы их побрал! — Да, Левер, кончился порядок. Ничего святого не осталось. И какой там стыд, помилуй!..

Вот пример: уже известны случаи, когда чистопородные — а как иначе назовешь? — земные девушки, добропорядочно, казалось бы, воспитанные, шли на прямое непотребство — да, да, да, впадали в блуд с первым попавшимся им биксом, отдавались… ни за грош!..

— Искусства ради? — равнодушно ухмыльнулся Левер. — Все возможно… Только я не понимаю, чем таким особенным способны прельстить биксы?

— Ну, уж коль об этом речь, то вариантов много. — Я пожал плечами. — Тут не надо напрягать воображение… Во-первых, риска никакого — биксы ведь бесплодны, значит, в связи их не так-то просто уличить. Затем, они — в глазах иных — гонимая, страдательная раса, эдакие мученики, отчего и возникает чувство жалости, желание утешить, приободрить, скрасить жизнь. Естественное чувство отвращения под натиском блаженненькой идеи отступает на десятый план. И, безусловно, любопытство, некий романтичный флер — плод, как-никак, запретный… В-третьих — тут я, правда, не уверен до конца, но вовсе не исключено, — мы все так много говорим об их неполноценности, бесперспективности и вместе с тем так искренне боимся, что невольно кое у кого рождается сомнение: чего же опасаться, коли враг столь слаб и плох?! Поди-ка, все иначе, оттого и пропаганда — врет. Нюанс довольно щекотливый, как сам понимаешь… Есть, конечно, и другие скрытые мотивы, вряд ли стоит обсуждать. Но что меня особо возмущает: как же наши девушки идут на это, где их истинно земная, человеческая гордость, где же их патриотизм?! Выходит, ни семья, ни школа…

— Э, мой милый, — с укоризною ответил Левер, — здесь ты глубоко не прав. Как говорят, дал маху… Ведь патриотизм растет, когда сильна идея, вера. И не прошлое его питает — настоящее, имеющее внятно обозначеннную перспективу. Если таковой не видно… Во что верить? Вы же сами на Земле своей бездумной пропагандой умаляете ее. Борьба, борьба, одна борьба… И нет возможности передохнуть, хоть как-то, успокоясь, утвердиться. Вечное борение — не признак силы. Это — от неверия в себя. Вот и выходит все бездарно, шатко и нелепо. Если все — как требует природа, выстроено прочно и с умом, то и борьбы уже не надо вовсе. Противостояния тогда в помине нет, и не с чем воевать. И не за что. По крайней мере — в данном месте, в данный промежуток времени… Мы сами виноваты. Говорим: все хорошо — и тотчас призываем бить. Глупейший парадокс!

— Легко тебе тут, в безопасном месте, рассуждать! А то, что станция, которую я спроектировал, вполне надежна и способна устоять под натиском врага, — факт установленный. Сидел бы ты в периферийном блиндаже — в Европе где-нибудь… — я подошел к панели кухонного аппарата, малость приоткрыл ее и выученным взглядом быстро пробежал по всем узлам: ни передатчиков, ни комп-анализаторов не усмотрел. И хорошо. Мне отчего-то не хотелось, чтобы этот наш дурацкий разговор был зафиксирован и, чего доброго, растиражирован. Я не боялся, нет — инспектор может многое себе позволить, ежели для дела, у него на это полномочия большие, крыша прочная, — но иногда даже не смысл произнесенных фраз, а просто интонацию нет ни малейшего желания случайно переадресовывать для сведения посторонним, не всегда друзьям… И вправду, неспокойные настали времена! — Ты, Левер, — человек, — продолжил я, вернув панель на место. — По корням своим — землянин, спору нет, хотя и долго жил в окраинных мирах, душою прикипел к иным условиям… И все же ты — бежал оттуда, снова очутился здесь… пусть, скажем так, непроизвольно. И проблемы, раздирающие Землю,для тебя, естественно, понятны, но во многом чужды. Да, ты с нами, свой, как говорится. Весь — родной по крови, плоть от плоти… А вот все-таки, в известной мере, ты — потерянный. Поскольку то, что свято нам,тебя частенько оставляет равнодушным. И не ты один такой, я знаю и других… Мне затруднительно судить. Попутчик не попутчик, друг не друг, соратник не соратник… Дай тебе условия, дай место — ты же снова убежишь. Ведь на Земле ты, в сущности, случайно, временно — и это понимаешь. И другие понимают. Вот в чем дело.

— Интересная трактовка, и не ожидал… Послушай-ка, — с внезапным раздраженьем начал Левер, — прекрати! Что за дурацкая манера выворачивать все наизнанку?! Нельзя же слово «бегство» трактовать буквально! Словно нет других значений… Это даже… примитивно! Я же не тайком удрал с планеты. Бегство — больше фигурально, чем на самом деле. Я устал, мне надоело, я разочаровался — может быть такое, правда?! Потерял уверенность, что вся моя работа сохраняет прежний смысл. Для кого она и для чего она — ей-богу, я теперь не знаю. Зря потраченные годы. Может быть, потом, когда-нибудь, я на досуге разберусь… Хотя… навряд ли. Будет слишком поздно, ни к чему. Похоже, где бы я теперь ни находился, времени уже не хватит…

— Полагаешь, тебе станет лучше на Земле? Ой ли! Ведь ты не дела ищешь для себя, а, сколько я могу судить, уютную лощинку, норку, где бы можно было отдохнуть и отрешиться от своих проблем. Но здесь подобной роскошью тебя не обеспечат. Да я первый воспротивлюсь, ты учти!

— Одни лишь биксы не выносят, когда тычут пальцем в их безделье, — безмятежно отозвался Левер. — Странный комплекс, странные обиды… Людям-то на это наплевать. Они всегда в безделье видят сокровенный смысл.

— Эк завернул! Могуч!.. Нуты и параллели, милый друг, проводишь! Ты поосторожней!..

— Параллель, причем любая, — наставительно заметил Левер, делаясь опять несносным от проснувшегося в нем менторского зуда, — это далеко не цепь каких-то там причинно-следственных, фиксируемых отношений. И в ней ни от чего прямой зависимости нет. Поэтому особый «комплекс биксов», столь подозрительный для современных аналитиков, совсем не обязательно исходит именно от биксов. Думаю, не связан с ними вообще. Комплекс прогресса, лучше так.

— Какой же ты несносный человек! — сказал я с сожалением. — Все — шиворот-навыворот… Великое — хулишь, а мелкое — стремишься оправдать… Боишься собственного чиха и готов при этом потешаться надо всем. Ты заблудился, Левер, ты запутался в себе. Сейчас так нельзя. Эта твоя беспрерывная поза — от неуверенности, от непонимания. Ты беспрерывно нападаешь, силясь оправдаться. Странно… Ведь никто тебя ни в чем не обвиняет! Получается нелепо, нелогично. Очень хочется тебя утешить, пожалеть. Ты к этому стремишься? Или я не прав?

— Они кричат тебе: «Юродивый, юродивый!» Что ж, им видней, в ком опознать себя, — надменно отозвался Левер, будто и не слыша моих слов.

— Я понимаю, Левер, — возразил я как мог мягче, — понимаю. Тяжело… Но все-таки усвой нехитрую идею: попусту не сетуй на судьбу.

А коли сетуешь — это судьба твоя и есть. Все просто, а?

— Спасибо, старший брат-начальник, что открыли мне глаза, — жеманно приподнялся в кресле Левер. — Вот, черт… свалился на голову! До чего ж мне было хорошо тут без тебя! Ан нет — терпи…

— Сидеть, погрязши в своих комплексах, сомнениях и мнимых оправданиях… Да заодно, болтая чепуху, все больше вызывать у бдящих органов сомнения в своей, ну, скажем… умственной лояльности…

— А бдящий орган — это ты, — с настороженною усмешкой брякнул Левер.

— Нет, не я. Не знаю даже, хорошо ли, что не я. Другие… И они не станут утруждать себя, чтоб разобрать, о чем ты говоришь. Не станут ввязываться в спор, пытаясь отделить пустое от действительно имеющего смысл… Я не завидую тебе, ей-богу. Для тебя все может кончиться довольно скверно. Я — смолчу, но есть такие, кто обязанслышать… Ведь ты даже толком и не знаешь, что же происходит там, — я показал рукою за окно, где тускло серебрился зимний день.

— Быть может, это к лучшему. Действительно — не знаю, — согласился Левер. — И не следует обманывать себя, а уж тем более — других. Толково не получится — умения не хватит. Но я вовсе не хочу туда, чтоб быть, как говорится, в гуще… И обратно не желаю. Здесь — полустанок, на котором я случайно вышел. Вряд ли навсегда — на время. Чтобы отдохнуть и поразмяться. Это ты подметил очень верно… Знаешь, на Земле когда-то, в старину, существовали обязательно заставы, где меняли лошадей. Обычно это было на больших дорогах, очень длинных, оживленных… Для меня вот здесь — та самая дорога. В некотором роде… Скоро снова в путь, но еще время есть — побыть наедине с собой, не думая о тяготах дальнейшего пути.

Я вдруг подумал: странно, нынче сложная эпоха, переломная, и всем бы срочно мобилизовать себя, жить напряженно, безоглядно, без дурных поблажек собственным причудам, ничего не оставляя впрок — ведь завтра может и не наступить! — так нет же, все еще находятся такие (Левер далеко не одинок), которым наплевать на эту ситуацию, которым позарез необходимо рефлектировать и удивляться каждой прожитой минуте, насмехаться над собой и над другими, сознавая свою слабость и рассчитывая в будущем ее перебороть — когда на прошлое, уже невозвратимое, не то что можно будет посмотреть сквозь пальцы, но раздраженно глянуть свысока и позабыть его совсем…

…как будто ничего и не случалось — никогда. Забыть совсем… Я понимал, что это было б лучшим выходом из положения. Спокойнее для всех, а для меня — так и подавно. Я ведь знал теперь нешуточный секрет: день рейда по округе. Думаю, немало бы нашлось желающих послушать, чтоя им скажу. А некоторым эти сведения — как подарок, и мечтать не смеют. Я почувствовал себя, ну, просто сказочно могущественным — шутка ли: кого хочу, того могу помиловать, спасти, кому хочу, тому, наоборот такой компот устрою!.. Правда, ни спасать, ни гадить я не собирался, вот в чем штука. Даже и не представлял, кому это конкретно может пригодиться. Но шальное обладание великолепной тайною меня буквально распирало. Я несмел молчать, а уж тем более — забыть… И я помчался к другу моему, Харраху, — поделиться новостью и все вдвоем обмозговать. Хороший парень, не зануда. Даже несмотря на то, что в школе был одним из лучших. Дома мне частенько ставили его в пример. Я, правда, слышал, что родители его, Яршая и Айдора, применяли этот же прием, но только образцом для подражания был я. Ачто, я в школе тоже успевал отлично, никаких вам затруднений. Я уж и считать устал, сколько учебных улучшений, начинаний и реформ, одну дурней другой, мне довелось за эти годы пережить, — и ничего, справлялся. Мы с Харрахом много раз смеялись над болванами из Общеобра, да и над педагогическими штучками родителей, конечно, потешались. Вроде бы и люди умные, а все туда же… Но зато он был значительно сильней меня. Нет, я не рос каким-то рохлей, размазней — подобно многим; крепкий был и ростом не обижен, но Харрах всегда давал мне фору, я же чувствовал — и в беге, и в прыжках, и когда тяжести таскали, и когда боролись в шутку, — в нем сидела дьявольская ловкость, там, где можно было силой одолеть или за счет отменной быстроты, он скоростью-то именно и брал. Я никогда не замечал, чтоб он особенно тренировался, — это от рожденья, и завидовать тут глупо… Словом, я примчался в дом к Харраху и все тотчас выложил. Нет, разумеется, не все. О том, что мой отец, да и его друзья, Яршаю в чем-то там подозревают, я, конечно, умолчал. Зря сеять панику — заслуга небольшая. Да и ни к чему. Во-первых, потому, что подозрение — еще не доказательство вины (учитель нам об этом в конце года много и подробно говорил, а летом его, правда, кто-то подстрелил, но это уже — в городе, в чужой округе) — нынче, как я слышал, каждый третий тут под подозрением сидит, и ничего, живут же люди!.. Ну и, во-вторых, мне незачем соваться в эти их дела, надеюсь, сами разберутся, коли уж приспичит, люди взрослые. Я в школе хоть и среди первых, но в таких проблемах пока слабо разбираюсь. А вот дата рейда — чего проще! И дурак поймет. Здесь, главное, решить, что ты-то сам, когда начнется заварушка, будешь делать. Ведь никак нельзя остаться в стороне.

— Вот это здорово! — Харрах буквально просиял, едва услышал. — Молодец, что сообщил. Такая информация!.. Другим не говорил?

— Я что, дурак?

— Тогда порядок. Значит, послезавтра… А не врешь?

— Да чтоб мне целый год ходить с поносом и девчонок не видать! — поклялся я. Был как-то случай: я приметил у реки, на берегу, шикарнейшие ягоды, ну, и объелся их, не зная даже, можно ли их в принципе брать в рот. А вечером у нас был с Минкой уговор — пойти гулять. Куда там!.. Вот с тех пор я эту клятву и придумал. Это уж когда совсем нет аргументов, очень страшная, ребята понимали.

— Эх, жизнь! Теперь, поди-ка, всех коснется, будет катавасия — что надо! — оценил Харрах.

Он большим пальцем смахнул со лба прядь рыжих волос и поднял на меня свои ясные зеленые глаза. А руки его привычным, умелым движением вставили блок сенсора в глубь очередной какой-то самоделки. В последнее время Харрах пристрастился для отцовских музыкальных инструментов делать разные приставки. Вероятно, можно было и на складе заказать, коль очень надо, или даже дать заявку на внеплановую разработку в городское Управление Технических Новинок, но Харрах предпочитал такие штуки сам изобретать. Оно, по правде, и понятно: никакой дурак из Управления не станет проверять и доносить, едва столкнется с чем-то необычным — сформулировать донос не сможет. Уж не знаю, что в итоге получалось, но Яршая уверял всех: мол, подобных добавлений сроду не видал — настолько хороши!.. Я тоже кое-что придумывал и даже пробовал изготовлять, однако дома это увлечение не слишком поощрялось: «Ты сначала изучи науки!» — говорил мне пафосно отец. В конечном счете он был безусловно прав, и все же, глядя на Харраха, я завидовал немного.

— Это что тут у тебя? — спросил я, тыча пальцем в собранный прибор. — Опять модальник?

— Супервизор. Для эфирного синхронизатора с пьезотональной частотой.

— Зачем? — не понял я. — Синхронизатору, как мне известно, визор ни к чему.

— В обычной жизни — нет! — Харрах задорно рассмеялся. — Только времечко сейчас — ого!.. Каналы информации все, к черту, перекрыли, города молчат. И косморетрансляторы заглохли. Жуть сплошная! А ведь знать-то хочется, что в мире происходит, правда? Вот отец и предложил мне…

Я невольно вспомнил давешние разговоры на веранде: мол, не только для симфоний держит наш Яршая всю свою аппаратуру. Неужели так и есть?

— Хорошая штуковина, — добавил с удовлетворением Харрах. — Возился десять дней. Даже одиннадцать. Все думал, не получится… Нет, одолел.

— И что-нибудь уже сумел услышать? — бросил я как будто между прочим.

— Ничего пока, — серьезно глянул на меня Харрах. — Я ж говорю: каналы перекрыты. Всюду — тишина… Твое известие для нас большая новость.

— Для кого это — для вас?

— Для папы и для мамы, ну, и для меня. А что такого? Мне об этом можно знать, а им — нельзя? Ведь это же не наш с тобой секрет, надеюсь…

Я ответить не успел. За поворотом мраморной дорожки, с двух сторон обсаженной высокими кустами и ведущей как раз к нам — к беседке, где я и застал Харраха, вдруг раздались голоса, и почти сразу перед нами появились двое: сам Яршая и какой-то совершенно незнакомый человек. Возможно, гость из города — у нас-то всех в округе я отлично знал: пускай и не здоровался за ручку с каждым встречным, так на самом деле не бывает, но уж лица точно помнил.

— А, кого я вижу! Питиримчик собственной персоной! — радостно приветствовал меня Яршая. — Здравствуй. Ты… по делу или как?

— Добрый день, — ответил я, смущаясь неизвестно отчего. Не буду же я все выкладывать при постороннем! — Просто так… Вот… забежал к Харраху. На минутку.

— Ну зачем же на минутку? Так не поступают. Разве ты спешишь? — Яршая с укоризной глянул на меня.

— Нет, — покачал я головой.

— Вот и отлично! Мы сейчас пойдем пить чай. Все вместе… Доктор Грах — милейший человек. Вы не знакомы? Ах, нуда, он прибыл к нам в больницу только нынче утром. Будет нас лечить. Теперь, надеюсь, хворых не останется совсем. А это — Питирим, сын вожака Бриона, нашего соседа, очень славный мальчик, любит музыку. (Тут он конечно же загнул, я музыку не больно жаловал, а если слушал и хвалил — то это ведь из вежливости, чтоб хозяина не обижать!)

Яршая был толстенький, маленький, лысый, очень подвижный человечек с широким приветливым лицом. Он знал массу самых немыслимых историй из далекого прошлого и вечно носился с каким-нибудь очередным своим сногсшибательным опусом. Энергия в нем била через край, хотя уже годков ему было немало — лет под шестьдесят, наверное. Его я искренне любил и уважал. Душевный дядька! И тем удивительней, что многие к нему, я знаю, относились без почтенья и настороженно. На Харраха он не походил совсем, однако это не мешало ему искренне, обняв сынка за плечи, приговаривать с особой, горделивой радостью: «Мой отпрыск. Истинное чадо!» А вот доктор Грах мне не понравился нисколько. Был он худ, высок и прям, точно к его спине — однажды и навеки — привязали палку, так что ни согнуться, ни ссутулиться хоть малость он уже не мог. Длинные черные волосы спускались за ушами и, как диктовала нынешняя мода, были связаны в изящные пучочки — с каждой стороны по паре. Но особенно мне не понравился взгляд Гра-ха — очень быстрый, словно режущий, и вместе с тем тяжелый, я сказал бы, угнетающий какой-то. По всему — недобрый человек, а вот Яршая с ним, поди ж ты, и приветлив, и учтив, и ласков, даже что-то дружеское было в том, как обращался он к приезжему врачу. И странно, отчего это вдруг Грах, едва прибыв, помчался в гости к музыканту? Почему не к нам, к примеру, если уж намерился визиты наносить? Ведь мой отец-то будет поважнее!.. Может быть, они приятели с Яршаей — встречались еще прежде? Или, может, он поклонник композитора? А что, таких фанатиков, я слышал, много. Только он не больно-то похож на почитателя, не из балдеющих ценителей, как я себе их представлял. Скорей — наоборот. Скорее уж Яршая перед ним готов пошаркать ножкой — и не думает стесняться… Темный лес! Пойди пойми их, этих взрослых!

— Ты, кажется, закончил собирать, сынок? — участливо спросил Яршая.

— Да, пап, готово. Я сейчас все отнесу в дом. Но вот… — неожиданно Харрах замялся.

— Ты хотел мне что-то сообщить, сынок? — Яршая, наклонясь вперед, забавно надул щеки и приставил к уху мягкую широкую ладонь. Когда он что-то плохо слышал или удивлялся, то частенько эдак поступал…

— Да… в некотором роде… — мой приятель чуть помедлил и исподтишка взглянул на Граха, из чего я догадался, что и он совсем не знает гостя. Но отец, заметив этот взгляд, лишь коротко и ободряюще кивнул: мол, с этимчеловеком можешь не секретничать, он — свой. Вот интересно!.. — Питирим мне рассказал, — с запинкой сообщил Харрах, — что послезавтра… ну, начнется. Будет рейд.

Я было возмутился: как же так, ведь это ж я емупринес известие-, пусть всей его семье, согласен, тем не менее не для того, чтоб он кому-либо еще… Но тотчас же подумал: а чего я, собственно, имею против? Слава богу, я не выставлял заранее условие, не оговаривал, кому об этом можно сообщить, кому — нельзя. И все-таки мне было чуточку досадно: мойсекрет катастрофически терял в цене.

— Где — рейд? У нас… или везде? — В глазах Яршаи загорелся странный, непривычный огонек. И сразу же погас, сменившись прежним кротким выражением, которое я так любил… Грах возвышался рядом — с абсолютным безразличием на длинном, идеально выбритом лице. Как будто разговор шел на чужом и непонятном языке.

— Ну, в общем… Это только слухи… — я уклончиво развел руками. Но теперь и доктор Грах метнул в меня свой сумасшедший взгляд, после которого я вдруг почувствовал себя ничтожеством и все во мне словно опало, выцвело и ссохлось. — Вроде — да. У нас. В округе.

— Так ему отец сказал, — поспешно уточнил Харрах. — Сегодня. Верно?

Я кивнул.

— Тебе? — Грах снова жестко глянул на меня. И я невольно подивился: до чего ж приятный у него был голос — эдакий глубокий, сочный баритон. Как у заправского певца. Яршая мне не раздавал послушать оперы — и старые, и новые. Я мало что уразумел, однако пели там — отменно, это уж я понял…Вот бы этот голос запустить в эфир, но только чтобы самого лица не видеть!.. — Именно тебе? — не унимался Грах.

С каким громадным удовольствием я бы послал его куда подальше, чтоб не лез, когда не просят, но… Что-то подсказало мне: с этим человеком надо быть предельно откровенным, так потом спокойней выйдет…

— Нет, — ответил я со вздохом. — Разговаривали взрослые, а я… подслушал.

— Умный мальчик, — то ли насмехаясь, то ли одобряя, молвил Грах. — Услышал — и помчался сообщать. Ты далеко пойдешь, дружище.

— В другой раз промолчу, — угрюмо огрызнулся я.

— Другого раза может и не быть, — с неясною печалью возразил мне Грах. — Нет, ты все верно сделал. Уж по крайней мере не ошибся адресом… Насколько я могу судить, отец твой совещался с кем-то? Так?

— Н-ну…да. Наверное.

Ужасно не люблю быть в глупом положении! И вечно вляпываюсь — как последний раздолбай…

— С кем шли переговоры — вычислить нетрудно, — Покивал с бесстрастным видом Грах.

— Я потому стал уточнять, мой милый Питирим, — проникновенно, будто извиняясь, вновь заговорил Яршая, — что… ну, словом, ежели везде, то мне последует немедленный заказ на траурную музыку, а доктору придется срочно подготовиться к приему новых пациентов. Впрочем, в любом случае ему работа, к сожаленью, будет…

Вот не знаю, как насчет печальной музыки — скорей всего Яршая все-таки приврал, чтоб как-то оправдать свой интерес, но что касается прибавки дел у Граха, тут я ни секундочки не сомневался. Истинный масштаб предполагаемых событий волновал их по другим причинам, это было ясно. Но я понимал: сейчас уже начнутся игры взрослых, и мне в них лучше не встревать. По крайней мере на таком вот, взрослом, уровне, когда, неровен час, придавят ни за грош.

— Ну что же, ладно, — произнес Яршая буднично-хозяйским тоном, — собирайтесь все и — милости прошу — пить чай! Сегодня мама спрограммировала редкостный пирог. Во всяком случае она так обещала.

— Да, пап, мы недолго. Нам с Питиримом надо кое-что еще обговорить… Ну, разные дела! — Харрах многозначительно мигнул мне, чтобы я остался.

— Дело ваше, — согласился Яршая. — Только не тяните. Вечные вселенские секреты!.. — со смехом повернулся он к доктору, взял гостя под локоток, и они оба чинно и неторопливо удалились к дому.

— Так, — сказал Харрах, когда мы остались одни, — чем ты сегодня занят?

— Вот — к тебе пришел. Пока что… Чай скоро будем пить. А что-нибудь случилось?

— Уж послезавтра-то случится точно, — дернул плечом Харрах. — Тут одно дельце есть.

— Срочное?

— Ну, как тебе сказать…

— Я вообще-то собирался заглянуть в информатеку, — возразил я. — Надо кое-что для школы приготовить. Так и не наведался туда за лето…

— Можешь и к закрытию прийти, — махнул рукой Харрах. — Ведь это же недолго, полагаю?

— Я надеюсь. Не люблю сидеть там. Неуютно, пусто… Каквказарме.

— А ты был в ней? — с удивлением спросил Харрах.

— Нет. Но примерно представляю.

— Ладно. Значит, мы договорились. Для начала ты исполнишь мою просьбу, а потом… Короче, нужно встретиться с одним человеком и передать ему пакет.

— А что в пакете? И что за человек?

— Да тут в округе есть один чудак, безумный коллекционер. Собирает подлинные рукописи. Представляешь?! Вот отец и печатает для него партитуры. Обычно-то это ни к чему, сам знаешь — заложил в блок памяти, и никаких проблем… Отец уже подготовил новую порцию, все собрал, и теперь желательно из рук в руки передать пакет. Почте, как она сейчас работает, отец не слишком доверяет, ну, и наш любитель нот — туда же… С ним обо всем условлено, он будет ждать…

— А сам ты что, не можешь? Слишком занят?

— В принципе я мог бы, разумеется, и сам сходить… Но у отца сегодня гость, я обещал установить прибор… Боюсь и не успеть. Ты выручи, а?

Взгляд у Харраха был такой доверчивый и честный, что я невольно растерялся, неспособный в этот миг определить: врет он бесстыдно, пользуясь моим неведением, или все правда — партитура, коллекционер…

— Ну, хорошо, — сказал я, — предположим. Ну, а если б я к тебе не заглянул — тогда как?

— Как тогда? — Харрах задумчиво провел пальцем по панели аппарата. — Я бы позвонил тебе и попросил прийти. Сегодня у вас были гости, и ты оставался дома. Ведь у вас так принято, насколько мне известно…

— Иногда меня, наоборот, из дома усылают погулять, — ответил я. — Так было и на этот раз. Про послезавтрашнюю заварушку я узнал случайно.

— Специально не ушел и слушал? — заговорщически подмигнул Харрах. — Ну, ты даешь! А если бы тебя застукали? Такие вещи не прощают.

— Надо знать места, где не застукают, — довольный, отозвался я. — Да и чего теперь переживать?! Ведь главное — нам все известно. А кругом — и не подозревают…

— Это хорошо. Мы выиграли темп.

— Зачем он нам?

— Не знаю. Но, наверное, зачем-то нужен. Видел, как отец и гость засуетились?

— Да уж не слепой! И вправду удивительно… Ну ладно. Где мы встречаемся с твоим коллекционером? Кстати, как он выглядит? Обидно будет промахнуться… Может, лучше — прямиком к нему домой?

— Нет, дома он не любит. Опасается чего-то, как я полагаю. Я еще ни разу…

— А чего же сам к вам не зайдет? Уж если так ему приспичило…