Российская экономическая система. Настоящее и будущее

— сравнительно низкие (с точки зрения общественных потребностей и объективных возможностей экономики) темпы хозяйственного роста:

— деформирующий характер экономического роста, отсутствие тенденции к диверсификации отраслевой структуры и повышению технологического уровня промышленного производства:

— слабость экспортной базы, ее зависимость от возможностей экспорта природного сырья и энергоносителей и мировых цен на них:

— тенденция к ускоренному росту импорта по сравнению с динамикой роста спроса и внутреннего производства;

— тенденция к усилению на внутреннем рынке позиций международных компаний и их российских дочерних структур;

— отсутствие в предпринимательском сообществе мощных независимых от крупного зарубежного капитала структур, нацеленных на долгосрочное самостоятельное развитие.

Все вышеназванные черты, взятые в совокупности, и определяют траекторию хозяйственного роста, наблюдаемую в течение постсоветского периода, в том числе в последние годы, — траекторию, ведущую к закреплению России в мировой экономической периферии со всеми неблагоприятными для населения России следствиями, а именно: количественными и качественными ограничениями занятости; оттоком из страны всех видов ресурсов, в том числе и в первую очередь интеллектуальных; отсутствием прогресса в формировании современных институтов гражданского общества, отсталыми формами политического устройства общества и усилением изолированности от центров мирового развития.

2

Относительно причин проявления в России всего вышеперечисленного, свойственного неразвитому, отсталому, «дикому» и застойному типу капитализма, сказано очень много. В частности, предметом острых дискуссий являются степень участия или вмешательства государства в экономику, оптимальные размеры и механизм налоговых изъятий, наличие и роль промышленной политики, оценка фактической и желательной степени открытости российской экономики для иностранных производителей и инвесторов, оценка сложившейся на сегодня предпринимательской структуры и особенностей хозяйственного поведения российского частного бизнеса. Вместе с тем одним из общепризнанных мнений, не вызывающих особых споров и возражений, является положение о нерешенности в стране вопроса о собственности, а точнее, вопроса о положении и характере крупной капиталистической частной собственности в России.

Что мы здесь имеем в виду, говоря о нерешенности данного вопроса?

Во-первых, имеется в виду отсутствие реального признания права частной собственности со стороны государства, со стороны власти. Несмотря на наличие всех внешних атрибутов капиталистической частной собственности (регистрация всех видов собственности; наличие реестров собственников акционерных компаний и других предприятий, принадлежащих большому количеству лиц; юридически закрепленный порядок приобретения и отчуждения собственности, а также распоряжения ею), власть на всех уровнях не считает собственность на основные экономические активы безусловной и легитимной. Она не пресекает попытки захвата и отчуждения собственности под надуманными предлогами или даже без таковых, а во многих случаях и сама участвует в таких «переделах» собственности.

Более того, в последние несколько лет набирает силу чрезвычайно опасная тенденция расширения круга лиц во власти, имеющих возможность и негласную санкцию участвовать в решении вопроса о собственности на крупные и средние хозяйственные активы. Этому немало способствовало так называемое «дело ЮКОСа», одним из следствий которого стало перераспределение прав собственностина все активы, в которых имело место присутствие или участие группы «Менатеп» и ее акционеров. Существуют также обоснованные опасения относительно того, что с приближением очередных парламентских и президентских выборов круг лиц, в отношении которых будет дана санкция на такого рода действия, может быть расширен.

Во-вторых, легитимность собственности не признается или, во всяком случае, ставится под сомнение судебной системой. Проблема здесь заключается не только в недостаточной независимости судов от власти, официальной и неформальной. Из анализа арбитражной судебной практики последних лет с очевидностью вытекает отсутствие у судей также и ясного понимания того, кому и на каких основаниях должна по справедливости принадлежать собственность на значимые хозяйственные активы, кто является настоящим и естественным их собственником. Как показывают результаты специальных исследований, «серая зона», в пределах которой вынесение решения в пользу любой из конфликтующих сторон может быть подведено под букву закона, при решении юридических споров по поводу собственности оказывается весьма обширной, а ориентир в виде ощущения того или иного хозяйствующего субъекта легитимным, общественно признанным собственником у судей, как правило, отсутствует.

То есть, помимо проблемы независимости и политизированности судов, существует также проблема критериев легитимности приобретенного права собственности, в том числе для судебных органов и структур. В существующих сегодня в России условиях, когда происхождение права собственности на подавляющую (по стоимости) часть активов непрозрачно и противоречиво, отсутствие таких критериев является фактором, снижающимлегитимность практически любого крупного собственника хозяйственных активов.

В-трет ь их. внутри самого предпринимательского класса вопрос о легитимности прав собственности на значительную часть хозяйственных активов вызывает немалые сомнения. Даже на формальном уровне выработка консолидированного мнения бизнес-сообщества по данному вопросу столкнулась с трудностями и пока не вылилась в принятие сколько-нибудь развернутого документа, который выражал бы общую согласованную позицию. Предпринимательское сообщество в России не только не выработало в себе инстинкт активного сопротивления любым попыткам ставить под сомнение права отдельных его представителей как собственников приобретенных ими активов, но даже не ставит этот вопрос в качестве главной общественной проблемы.

А на неформальном уровне противоречия по этому вопросу внутри предпринимательского сообщества остаются недопустимо велики — велики настолько, что идея масштабного перераспределения крупнейших хозяйственных активов, перераспределения на национальном, государственном уровне имеет немало скрытых сторонников в самом классе собственников.

В-четвертых, общественное мнение также остается неоднозначным в оценке легитимности существующей сегодня в стране структуры частной собственности. Более того, анализ публикаций, помещаемых в ведущих негосударственных средствах массовой информации, показывает тенденцию к отказу все большей части тех, кто в той или иной степени формирует это общественное мнение, признавать сложившуюся структуру естественной, закономерной и в этом смысле легитимной. Очевидная слабость российского капитализма подводит большинство лидеров общественного мнения к выводу о том, что данная структура по меньшей мере неоптимальна. При всех нюансах, определяемых личными, субъективными убеждениями и пристрастиями, это большинство считает допустимым и даже необходимым реформирование структуры собственности усилиями государства, расходясь лишь в оценке применимости тех или иных методов или тех или иных ограничений. В любом случае очевидно, что социально активная часть российского общества в целом не считает сложившуюся на сегодня картину распределения собственности священной и неприкосновенной.

Наконец, в-пятых, несмотря на определенные подвижки в этом вопросе, степень непрозрачности отношений собственности остается в российском капитализме весьма высокой. Использование различного рода сложных многоступенчатых схем с закрытой информацией о реальных владельцах промежуточных и конечных звеньев, подставных бенефициаров, перекрестное владение долями и акциями и т.п. — все это по-прежнему является очень распространенным явлением. И если в отношении небольших, главным образом, непубличных компаний закрытость информации относительно реальных владельцев может считаться если не естественным, то, во всяком случае, допустимым явлением, то применительно к крупнейшим публичным корпорациям, распоряжающимися значительной долей национального богатства России, такая закрытость и непрозрачность свидетельствует, как минимум, о незавершенности процесса формирования в стране легитимной крупной частной собственности.

Все вышесказанное, рассматриваемое в совокупности, и позволяет нам утверждать, что проблема утверждения в России частнокапиталистической собственности не может считаться решенной. Формальное признание этой собственности до сих пор не сопровождается признанием ее конкретного содержания в виде соответствующих прав и полномочий в качестве легитимных и подлежащих безусловному уважению. Реальное содержание отношений по поводу собственности на крупные, значимые производительные активы по-прежнему не соответствует юридической форме и, более того, остается во многом неопределенным.

Одновременно вышеописанное положение в этой сфере не содержит в себе тенденции к автоматической самокоррекции. Его сохранение в существующем виде не ведет и вряд ли может в будущем привести к формированию адекватной современной рыночной экономике системы определения и защиты прав собственников. Соответственно, такое положение должно стать объектом приложения дополнительных усилий и мер со стороны государства и общества.

3

Сохраняющаяся неопределенность в отношении того, каковы реальные права собственников значимых в масштабах России экономических активов, в первую очередь крупнейших из них, влечет за собой целый букет неприятных прямых экономических последствий, в частности резкое уменьшение горизонтов хозяйственного планирования, пониженную инвестиционную активность предпринимателей, их ориентацию на извлечение максимальной прибыли в течение чрезвычайно короткого периода времени, чрезмерный акцент на управление финансовыми потоками в противовес долгосрочной стратегии повышения капитализации бизнеса, стремление держать значительную часть собственности в форме высоколиквидных, но малопроизводительных активов.

Характерной чертой становится вывод значительной части финансовых активов за пределы страны, прежде всего в различные оффшорные структуры, защищенные от репрессий со стороны правоохранительных органов. Центр формирования прибыли крупных предринимательских структур и систем по возможности выводится за рубеж, под защиту зарубежных правовых и политических систем.

Сознательное усложнение форм контроля над предприятиями, создание большого количества промежуточных и отвлекающих номинальных собственников осложняют жизнь не только и не столько контролирующим инстанциям, сколько самим хозяевам бизнеса, у которых возникают проблемы в работе с потенциальными инвесторами и партнерами и повышается риск дополнительных потерь контроля в результате недобросовестных и мошеннических действий недружественных структур.

Неурегулированность вопроса о собственности ведет также к тому, что весьма значительное число успешных российских предпринимателей, едва добившись определенного уровня капитализации своего бизнеса, стремятся продать его и отойти от публичной предринимательской деятельности, опасаясь лишиться своего бизнеса в результате насильственных действий.

Кроме того, восприятие внутри страны частной собственности как условной, то есть лишенной гарантий неприкосновенности и отягощенной целым рядом произвольно устанавливаемых властью условий и обязательств, отражается и на восприятии российского бизнеса за рубежом, в первую очередь в развитых странах, где у российского предпринимательского и имущего класса есть свои интересы. В этих странах восприятие частной собственности как священной обычно не распространяется на лица и организации из стран, относящихся к мировой периферии. Административные органы в тех же США имеют фактическую возможность отступать от принципа священности и неприкосновенности права собственности в отношении иностранцев, подозреваемых в преступных (в том числе политически преступных, с точки зрения этих органов) деяниях, и активно пользуются этими возможностями. Более того, в случае ухудшения межгосударственных отношений эти возможности могут быть использованы с утроенной силой. Для российских собственников негативным образом дополнительно действует фактор непрозрачности отношений собственности в самой России, в том числе активное использование для контроля за крупными предприятиями различного рода схем, как минимум, небезупречных с точки зрения российского же законодательства2. Неслучайно переход под контроль российских компаний сколько-нибудь важных и национально значимых активов и предприятий за рубежом неизменно вызывает взрыв опасений и глухое сопротивление правительств и бизнес-сообществ соответствующих стран. Не в последнюю очередь это связано в том числе и с тем, что в самой России любой частный собственник как субъект хозяйственной жизни остается уязвимым и, мягко говоря, не может вполне быть уверенным в своем собственном будущем.

Сохранение вышеописанного положения явно и негативно влияет на такие важнейшие показатели, как темпы накопления и масштабы инвестиций в экономике; характер трансграничного движения капитальных ресурсов; масштабы конкуренции и степень монополизма в экономике, а значит — и ееэффективность; степень интернационализации российского бизнеса; наконец, не в последнюю очередь, политическая и социальная стабильность в стране. В конечном счете именно такое положение порождает чистый отток из страны всех видов хозяйственных ресурсов, включая интеллектуальные; консервирует чрезвычайно неэффективную структуру экономики, закрепляя за ней невыгодную, по большому счету тупиковую роль в рамках мирового капиталистического хозяйства.

Не будет преувеличением сказать, что из тормоза экономического развития страны эта проблема в возрастающей степени превращается в непреодолимое препятствие, фактически блокирующее любое существенное продвижение вперед.

Таким образом, вопрос о правах частных собственников, а точнее, неопределенность этих прав применительно к крупным хозяйственным активам постепенно превращается в главный вопрос, определяющий долгосрочные перспективы развития рыночной экономики в России.

4

Причины сохранения неопределенности в отношении прав собственников в течение столь длительного времени (а с момента формального восстановления в России крупной частной собственности прошло уже почти полтора десятилетия) имеют двоякую природу.

С одной стороны, они связаны с характером политического строя, укоренившегося за это время в России. Главными характеристиками этого строя являются авторитарная система, основанная на фактической неразделенности ветвей власти; слабость норм права и их подчиненная, второстепенная роль в регулировании экономической жизни; гипертрофированная роль государственной бюрократии и неконтролируемая свобода действий политико-экономических кланов внутри бюрократического класса. В силу вышеназванных особенностей нерешенность вопроса о собственности в сегодняшней России лежит не столько в юридической плоскости (хотя и здесь есть свои проблемы), а в большей степени в том, что реальные отношения по поводу владения и распоряжения экономическими активами, их отчуждения и т.д. регулируются не только и не столько формальными нормами права (неважно, удовлетворительными или нет), сколько силой и властью, в том числе властью неофициальной и теневой. Поскольку последние характеризуются подвижностью и слабо поддаются прогнозированию, возникает мощный фактор неопределенности, являющийся причиной того, что всякая частная собственность на крупные активы воспринимается как условная, временная и не сопровождающаяся признанием за формальным собственником права на полное и безусловное распоряжение как самими такими активами, так и результатами их производительного использования3.

Вместе с тем немалую роль в консервации нынешней неопределенности играет и тот никем не оспариваемый факт, что нынешняя структура собственности, в особенности структура собственности на крупнейшие, общественно значимые хозяйственные активы, не подкреплена хотя бы пассивным общественным признанием. Проблема состоит, в числе прочего, в том, что в сознании преобладающей части населения, прежде всего его социально активной части, существующая структура собственности является случайной и не соответствующей естественному порядку вещей. То есть права индивидуальных собственников на главные хозяйственные активы в стране не рассматриваются всеми основными участниками хозяйственных отношений как естественные и справедливые, и, соответственно, попытки их ущемления или игнорирования не встречают ожидаемого отпора со стороны власти и общества в целом.

С точки зрения возможности выхода из сложившейся тупиковой ситуации, безусловно, равно важны оба вышеназванных фактора. С одной стороны, без реальной политической реформы, запускающей неизбежно длительный процесс вызревания гражданского общества, где формирование властных институтов происходит снизу вверх и через механизм разделения властей сопровождается созданием сбалансированной системы взаимных сдержек и противовесов, — любые попытки сформировать прочные и стабильные отношения собственности не будут иметь успеха. Однако, с другой стороны, эта цель столь же недостижима и без адекватного учета общественных настроений, реально существующей оценки таких отношений широкими слоями населения. Отсутствие общественного консенсуса в отношении того, кто и почему владеет той или иной собственностью, какие для этого существуют рациональные, исторические и моральные основания, не позволит запустить процесс самоорганизации общества, а значит, и добиться успехов в решении задач политических и институциональных реформ4.

С формальной точки зрения обозначенная выше проблема не является ни хозяйственной, ни политико-экономической. Существует достаточно широко представленная в интеллектуальных и деловых кругах позиция, заключающаяся в следующем: поскольку юридически вопрос о праве собственности в основном решен, интересы экономики, интересы хозяйственного развития требуют безукоснительного соблюдения всех юридически закрепленных прав собственников без каких-либо изъятий и ограничений. Вопрос об этих правах следует считать решенным раз и навсегда, и именно твердая позиция власти в данном вопросе является решающей и единственно значимой. Что же касается восприятия или невосприятия этих прав теми или иными участниками экономических и политических отношений, то оно не имеет отношения к вопросу об экономической эффективности или целесообразности и потому может и должно быть оставлено за рамками серьезного обсуждения. Соответственно, в рамках данного подхода проблемы легитимации собственности в нынешних условиях не существует вообще, поскольку собственность, зафиксированная имеющими законную силу юридическими актами, легитимна по определению.

Вместе с тем существует и альтернативная точка зрения на данный вопрос, отчасти уже отраженная выше. Сторонники этой точки зрения полагают, что эффективность защиты прав собственников и, следовательно, эффективность использования принадлежащей им собственности для целей хозяйственной деятельности, находится в прямой зависимости от восприятия данных прав в качестве естественных и справедливых основными участниками экономических и политических отношений. Справедливость, в их представлении, является в том числе и экономической категорией, поскольку непосредственно воздействует на мотивацию хозяйственных субъектов и, следовательно, на характер и динамику экономических процессов.

Далее. У этой проблемы есть и еще одна сторона. Если мы ведем речь о задаче модернизации страны, о программе такой модернизации, то необходимо отдавать себе отчет в том, что она, будучи процессом неизбежно длительным, растянутым, как минимум, на полтора-два десятилетия, невозможна без достижения некоторого общественного консенсуса по поводу базовых условий и правил экономической, а также политической жизни на перспективу в 10-15-20 лет. И хотя понятие «консенсус» здесь применяется с известной степенью условности (100-процентного согласия не может быть по определению), речь может и должна идти о согласии в основных принципах большей части активных слоев и элементов общества, определяющих преобладающее на данный конкретный момент общественное мнение.

Можно принять как аксиому тот факт, что долгосрочные горизонты планирования и инвестирования предполагают в качестве обязательного условия наличие в обществе определенного уровня согласия относительно правового и административно-политического режима производительного использования основных хозяйственных ресурсов страны. Без ощущения, что такое согласие наличествует, никакие заявления, декларации и даже законодательные акты не снимут тех огромных институциональных рисков, которые сопряжены с неизбежной для столь длительного срока сменой лиц и групп, занимающих господствующее положение во властных структурах всех уровней.

Властные гарантии могут восприниматься всерьез и снижать соответствующие риски в лучшем случае на год — два. Даже если персональный состав высших лиц во властных структурах не меняется, конфигурация их интересов не может оставаться неизменной, и уже за период в два — три года этих изменений может накопиться настолько много, что данные теми или иными конкретными лицами ориентиры и гарантии утратят свою актуальность. На протяжении же более длительных временных интервалов изменения затрагивают уже не только конфигурацию интересов, но и состав их носителей, что многократно увеличивает риск существенных изменений в позиции власти.

Не могут в данном случае служить гарантией и принимаемые законы. Во-первых, потому, что в условиях, подобных тем, что существуют в современной России, они в большей степени отражают не столько общественные настроения, сколько позицию властей, в свете вышеназванных причин неизбежно изменчивую. А во-вторых, даже если бы они реально отражали эти настроения, отсутствие в обществе согласия по поводу базовых правил построения отношений делает общественные настроения слишком шаткой и ненадежной опорой для построения долгосрочных, стратегических хозяйственных планов.

Естественно, к такому базовому элементу хозяйственных и общественных отношений, как институт собственности, вышесказанное относится в первую очередь. То, что в долго- и даже среднесрочной перспективе власть не может гарантировать ее неприкосновенность — очевидно. Опыт пятнадцати лет существования капитализма в постсоветской России доказывает это со всей убедительностью. Дело не в том, что собственность оказалась чрезвычайно «текучей», — в принципе, процесс перехода крупных, равно как и средних хозяйственных активов из одних рук в другие, получивший в российских средствах массовой информации чересчур эмоционально окрашенное название «передел собственности», является для капитализма процессом естественным, хотя и не всегда позитивным. Проблема — в другом, а именно в том, что независимо от формы приобретения активов новыми собственниками готовность общества в лице его формальных и неформальных институтов защищать права собственников от посягательств на них не только не растет, но и, судя по всему, снижается, несмотря на перманентное совершенствование соответствующего законодательства и все более частые заверения исполнительной власти решить эту проблему.

С этой точки зрения принятие действенных мер по преодолению неопределенности в отношениях собственности на основе формирования по возможности более широкого общественного согласия по этому поводу становится главной задачей любой ответственной экономической стратегии, главным аспектом институциональных реформ, необходимость которых очевидна для всякого, кто ставит перед собой цель развития и модернизации нашей страны и общества.

Проблема легитимности крупной частной собственности

1

Первая, наиболее явная и заметная особенность, заставляющая вести речь о недостаточной легитимности частной собственности в России, состоит в скептическом отношении государства к правам и полномочиям формальных собственников крупных экономических активов, прежде всего крупнейших предприятий, играющих весомую роль в экономике страны.

Подобное отношение проявляется в двух основных формах: пассивной — когда государство не предпринимает никаких мер для предотвращения насильственного отторжения производительных активов (предприятий и их частей, а также прав и лицензий на ведение той или иной конкретной хозяйственной деятельности) у лиц и структур, являющихся, по крайней мере формально, законными собственниками этих активов: и активной — когда государственные структуры сами участвуют в этом процессе, изымая активы у конкретных собственников в пользу государства или других частных структур.

Следует, однако, оговориться, что на практике граница между двумя этими формами трудноразличима, поскольку роль государственных органов не всегда является явной и открытой, и далеко не всегда можно точно сказать, насколько целенаправленным и осознанным является фактическое участие государственных структур в том или ином акте передела собственности. Несмотря на то, что во втором случае нигилистическое отношение государства к праву собственности выглядит более отчетливо, по сути обе эти формы отражают одно и то же явление.

Роль государства или его конкретных органов в процессе перераспределения крупной частной собственности оказалась в центре внимания главным образом в связи с так называемым «делом ЮКОСа». Действительно, по большому счету, ни у кого не вызывает сомнения, что процесс передачи всех основных активов, принадлежавших ранее основным совладельцам группы «Менатеп», под контроль и в собственность государственной компании «Роснефть» произошел по инициативе и под руководством органов государственной власти. Вне зависимости от степени юридической чистоты использованных в этом процессе формальных процедур, никто, в том числе и инициаторы процесса, не отрицает, что в основе принимавшихся решений лежали представления соответствующих должностных лиц о государственной целесообразности, а наличие тех или иных оснований для судебных и административных решений считалось техническим вопросом, подлежащим решению в рамках заранее сформулированной задачи. Более того, в ряде официальных высказываний на эту тему недвусмысленно утверждалось, что данный процесс имеет показательный характер и призван пресечь «антиобщественное» использование собственности на активы, представляющие собой «национальное достояние». Из этого посыла недвусмысленно вытекало, что любые ссылки на право юридических собственников распоряжаться этими активами по своему усмотрению, пусть даже без прямых нарушений соответствующего законодательства, не будут рассматриваться властью в качестве аргумента. По сути это означает, что право частной собственности на подобные активы рассматривается властью не каксвященное и безусловное, но как ограниченное и обусловленное готовностью сотрудничать с властью в решении поставленных ею задач. Оставляя за скобками вопрос о том, как оценивать подобное отношение, можно уверенно констатировать, что сигнал бизнес-сообществу и обществу в целом о том, что формальная правомочность юридических собственников не рассматривается государством как основание для свободного распоряжения общественно значимыми экономическими активами, был послан предельно ясно и недвусмысленно.

Нередко можно встретить утверждение, что «дело ЮКОСа» представляет собой изолированный и нетипичный случай, связанный с особенностями личности и поведения конкретного человека или группы лиц, фактически спровоцировавших власть на действия, выходящие за рамки существующих, хотя бы негласно, правил игры, и потому не может служить основанием для обобщений в отношении государства к частной собственности вообще и крупной частной собственности на производительные активы в частности. На наш взгляд, такое утверждение некорректно по целому ряду причин.

Во-первых, подобная интерпретация имеет субъективную природу и представляет собой не более чем мнение людей, выступающих исключительно в роли сторонних наблюдателей. Непосредственные инициаторы данного процесса публично настаивают на том, что основанием для него явились финансовые нарушения, допущенные лицами, подвергнувшимися действию властных санкций. Соответственно, в случае повторения преследования других представителей крупного бизнеса за аналогичные нарушения (а подобные нарушения, по общему признанию, носили в прошлом массовый характер), не существует никаких рациональных аргументов, способных остановить придание этому процессу более широкого характера.

Во-вторых, результатом соответствующих действий стало не просто отстранение от управления бизнесом лиц, предположительно виновных в нарушении некоего негласного соглашения между властью и бизнесом о распределении ролей в управлении «стратегическими» активами, и не просто уголовное преследование их за те или иные конкретные действия, но прямая передача всех или почти всех ценных активов возглавлявшейся ими компании, — компании, созданной и работавшей на основе действующего законодательства, — в непосредственное владение или под контроль других юридических лиц. В данном случае даже не столь важно, что новыми собственниками этих активов стали структуры, принадлежащие государству или контролируемые им. Важно другое, а именно: результатом вмешательства государства стало не устранение от управления компанией конкретной группы лиц при сохранении самой компании, а фактическая ликвидация крупной корпорации, входившей в десятку крупнейших российских компаний, и целенаправленная передача ее активов в другие руки. Другими словами, реальные последствия данного процесса выходят за рамки наказания конкретных лиц, предположительно нарушивших установленные властью «правила игры», и имеют своим содержанием перераспределение права контроля над крупными экономическими активами. Более того, вовлечение в орбиту уголовного преследования среднего менеджерского звена ЮКОСа и начало «войн» между различными группами менеджеров говорит о том, что мотив перераспределения контроля со временем приобрел здесь самостоятельное и, возможно, доминирующее значение.

Bo-третьих, «дело ЮКОСа», безусловно, создает определенный прецедент использования судебной машины, — машины, подконтрольной государству в лице его высших органов власти, — для конкретной цели перераспределения ценных активов от одних собственников к другим. Прецедент этот опасен тем, что использованию судебной машины для скоординированной операции по смене собственника не предшествовало принятие открытого и прозрачного политического решения, а следовательно, подобное возможно в достаточно широком диапазоне похожих ситуаций, в том числе ситуаций, не связанных с принятием политического решения на самом верху государственной властной пирамиды.

Вместе с тем случаи действий государства, ставящих под сомнение права формальных собственников крупных активов, безусловно, не сводятся к «делу ЮКОСа», которое стало объектом столь большого общественного внимания главным образом из-за масштаба компании и публичности фигуры ее руководителя. Многие другие случаи, свидетельствующие о скептическом отношении власти к правам крупных собственников, не получают столь широкого освещения, но на самом деле являются ничуть не менее красноречивыми. Например, новое руководство ОАО «АвтоВАЗ», также имеющего неформальный статус стратегически важного для государства предприятия, было приведено к управлению компанией волевым административным решением, без осуществления каких-либо изменений в структуре акционерного капитала и даже без публичного выявления конечных бенефициаров сложной и запутанной схемы распределения акций компании. Периодически выплескивающаяся в СМИ дискуссия о целесообразности реорганизации автомобильной промышленности путем слияния существующих автосборочных предприятий, имеющих частных собственников, также ведется представителями государства таким образом, как будто вопрос о существующих собственниках является техническим, а их планы и мнение не имеют существенного значения. Точно так же, по сути, не ставится под сомнение и возможность фактического изъятия у нынешних частных собственников крупных активов в «стратегических» добываюнщх отраслях (в частности, это касается предприятий, ведущих добычу цветных и драгоценных металлов), причем в некоторых случаях процесс этого изъятия уже запущен5.

Наконец, в вопросах подобного рода любые заявления исполнительной власти о своей готовности или решимости придерживаться буквы закона во многом лишены смысла в том случае, если они не сопровождаются готовностью следовать его духу. Последний же заключается (или, во всяком случае, должен заключаться) в том, что для того чтобы лишить собственника его прав или хотя бы их части, требуются не только и не столько формальные, сколько реальные основания. К таковым могут быть отнесены, в частности, доказанные факты противоправного использования этой собственности в ущерб общественным интересам, открытое неподчинение легитимным требованиям законной власти, использование ее для оказания явно выраженного сопротивления законным действиям государственных органов и т.п. Если же в поведении собственника хозяйствующего субъекта нет признаков столь серьезных злоупотреблений своим правом собственника или эти злоупотребления не доказаны с соблюдением всех надлежащих правовых процедур, то использование формальных нарушений тех или иных положений и инструкций может быть основанием лишь для выставления ему законных требований или применения тех или иных административных санкций, но не для отъема и перераспределения соответствующих активов путем массированной административно-судебной атаки. В противном случае любые правовые гарантии права собственности превращаются в фикцию, которую ни один здравомыслящий субъект не станет принимать всерьез. Если правительство считает допустимым и нормальным насильственное перераспределение собственности без серьезных реальных оснований, подобных тем, что были перечислены выше, то формальные основания могут легко быть найдены или созданы, и у любого хозяйствующего субъекта, сколь бы благонамерен и осторожен он ни был, не будет никакой возможности своим поведением исключить такое перераспределение.

Вышеизложенное утверждение (готовность государства следовать не только букве, но и духу закона как необходимое условие эффективной зашиты права собственности), строго говоря, справедливо для любого общества, даже такого, где власть сравнительно децентрализована и достаточно широко распределена между уравновешивающими друг друга альтернативными ветвями и структурами; где существует возможность использовать силу одних властных институтов для ограничения действий других. В условиях же современной России, где власть распределена таким образом, что разделенными оказываются не полномочия, а объекты контроля; где конфликты между властными субъектами, если они возникают, решаются вне правового поля, использование правовых барьеров для защиты от попыток перераспределения прав собственности «сверху» бессмысленны вдвойне. Сопротивление монопольной власти в передаче тех или иных хозяйственных активов от одного субъекта другому путем апелляции к букве закона заведомо обречено на провал. В этом свете популярная в определенных кругах идея совершенствования законодательства, которое технически может быть использовано для «отъема» собственности у лиц, впавших в немилость у исполнительной власти, для противодействия такому «беспределу» оказывается в значительной степени бессмысленным занятием6. В лучшем случае подобная работа затруднит деятельность лояльных к власти юристов и чиновников, но остановить процесс «передела собственности», при наличии у власти желания и готовности на него пойти, подобного рода крючкотворство не в состоянии.

Если взглянуть на отношение постсоветского государства к вопросу о собственности и собственниках в динамике, то тенденция к некоторому усилению скептического отношения центральной власти к легитимности нынешней структуры собственности, безусловно, присутствует. Если в 1990-е годы тезисы о необходимости широкого пересмотра складывающейся структуры собственности на крупные хозяйственные активы, и в первую очередь собственности на бывшие государственные активы, раздавались исключительно со стороны внесистемной оппозиции, то после 2002 г. подобные призывы, хотя и в более осторожной форме, стали звучать и в высказываниях лиц, так или иначе причастных к властвующей элите. В отличие от пассивной или закулисной роли государства, характерной для так называемых «олигархических войн» 1990-х годов, в 2000-е годы роль государственной власти в перераспределении активов между отдельными финансово-промышленными кланами стала более явной и активной, в значительной своей степени не скрываемой. Обращение к судебной машине от имени государства в лице его налоговых органов для организации преднамеренного банкротства крупных компаний (ЮКОС является крупнейшим, но не единственным таким случаем) вообще представляет собой феномен последних двух-трех лет.

Вместе с тем нельзя не отметить, что на практике сомнение государственных органов в действительной легитимности частной собственности на бывшие государственные активы присутствовало на протяжении всего последнего пятнадцатилетия. Даже если оставить за скобками высказывания «диссидентов» внутри исполнительной власти (в частности, доклад Виктору Черномырдину Владимира Полеванова, назначенного в 1994 г. главой Госкомимущества; антиприватизационные высказывания Сергея Глазьева, занимавшего пост главы внешнеторгового ведомства в «гайдаровском» правительстве), реальные решения правительства по вопросам, затрагивавшим интересы частных владельцев крупных хозяйственных активов, в большей мере определялись политическими и лоббистскими возможностями конкретных личностей, нежели принципом священности и неприкосновенности прав собственности.

Отчасти подобное было связано с тем, что пересмотр отношения к праву частной собственностине был увязан с прояснением возможностей ее приобретения. Государственная власть в постсоветской России, легализовав и даже провозгласив заведомо эффективной частную собственность на хозяйственные активы, не смогла определить своего отношения к вопросу о легитимности способов ее получения (вопрос о так называемом «первоначальном накоплении»). Абстрактно признавая законным право частной собственности на эти активы, государство не определило вместе с тем открыто и четко, какой путь приобретения данного права следует считать легитимным. Напимер, остались без ответа следующие принципиальные вопросы:

1. Является ли получение контроля над активами в процессе приватизации бывшей государственной («всенародной») собственности достаточным основанием для того, чтобы считать их полноценной и не подвергаемой сомнению собственностью лиц, получивших возможности для такого контроля и практически во всех случаях — для его трансформации в формальное владение?7

2. В случаях, когда приобретение права собственности было результатом сделки купли-продажи, имеет ли значение источник средств, использованных покупателем? Другими словами, следует ли считать право собственности нового владельца легитимным, если для его приобретения были использованы, как это фактически имело место, средства, полученные в результате «серых» или откровенно «черных» спекулятивных операций, использования государственных бюджетных или внебюджетных средств, откровенно нерыночных, разорительных для заимодавца кредитов, предоставлявшихся «своим» или криминальным элементам государственными (и не только) финансовыми учреждениями и т.д. и т.п.? Если однозначный ответ на данный вопрос невозможен, то где провести черту между легитимными и нелегитимными источниками получения средств?

3. В случаях, когда бывшая государственная собственность передавалась ответственными государственными чиновниками в частные руки с нанесением очевидного финансового ущерба государству, должно ли это обстоятельство влиять на легитимность ее частного собственника как добросовестного приобретателя данного имущества?

4. Является ли «нецелевое» или криминальное использование новоприобретенной собственности достаточным основанием для того, чтобы право собственности в этом случае утратило свою легитимность?

Отсутствие официально сформулированных ответов на вышеприведенные и другие подобные вопросы привело к тому, что руководители государственных структур, от которых зависело и зависит реализация частными собственниками их прав, при принятии соответствующих решений руководствовались и продолжают руководствоваться своими собственными представлениями о легитимности. При этом, естественно, их представления глубоко субъективны и во многом зависят от личной вовлеченности представителей государства в процесс контроля за крупной собственностью и в получение доходов от ее использования. В любом случае на уровне общественных представлений самоочевидно, что обращение к государству за помощью в защите своих прав как собственника не имеет смысла, если оно не подкреплено дополнительными аргументами финансового или политического характера. Даже если подобное представление частично является продуктом инерции общественного сознания, оно вполне согласуется с доступнойдля внешнего наблюдателя информацией о реальных фактах хозяйственной жизни.

С другой стороны, такое отношение государства к частным собственникам, по крайней мере отчасти, связано и с тем, что само государство все это время ставило и продолжает ставить себя вне закона. В течение длительного времени оно, по сути, отказывалось выполнять свои финансовые обязательства, установленные законом (невыплаты зарплат государственным служащим, в том числе военнослужащим, отказ в выделении средств на принятые с соблюдением всех процедур программы государственных расходов, наконец, знаменитый дефолт 1998 г., когда правительство в одностороннем порядке отказалось оплачивать оформленные облигациями собственные долги). Удовлетворение финансовых претензий граждан и организаций к государству на практике зависит не от судебных решений (хотя выиграть судебный процесс против государства также, мягко говоря, очень непросто8), а от политического решения соответствующих государственных структур. Ведомственные инструкции, противоречащие законодательству и даже признанные таковыми, продолжают действовать в течение неопределенно длительного времени, не говоря уже о практике работы по не оформленным документально или нигде не опубликованным, «закрытым» распоряжениям, которые просто невозможно оспорить в силу недоказуемости в суде самого факта их существования.

Постоянное изменение правил игры, необходимое для эффективного контроля государства над бизнесом, предполагает регулярный отказ от прежних обязательств даже в условиях признания и провозглашения преемственности политической линии, включая экономическую политику. Из последних примеров фактического отказа государства следовать ранее юридически и прецедентно установленным правилам игры можно привести практику так называемого «налогового террора», когда существовавшая в «серой зоне» правового поля налоговая практика, признававшаяся ранее допустимой и в этом смысле легальной, задним числом объявляется преступной и становится поводом для огромных финансовых претензий к юридическим и физическим лицам, а применительно к последним — и для жестокого уголовного преследования. Другим подобным примером может служить отношение к практике использования российскими предприятиями внутренних и зарубежных оффшоров, которое достаточно быстро и неожиданно поменялось — от молчаливого поощрения к попыткам заставить хотя бы часть российских предприятий полностью отказаться от их использования.

2

Мы уже упоминали, что «легкое» отношение к вопросу о собственности и собственниках в реальности характерно и для должностных лиц в судебной системе, в том числе в органах арбитража. Существующая практика такова, что суды с удивительной легкостью выносят решения, фактически лишающие юридических собственников значимых хозяйственных активов возможности пользования этими активами. Например, нередко для обеспечения исков, поданных миноритарными акционерами, вплоть до отдельных физических лиц, владеющих ничтожными долями уставного капитала компаний, суды выносят решения о замораживаниисчетов и лишении возможности распоряжения активами, имеющие критическое значение для функционирования крупных хозяйствующих субъектов. В случаях, когда предметом судебного разбирательства становятся иски налоговых органов к предприятиям-налогоплательщикам, суды нередко выносят решения об обеспечительных мерах, делающих невозможным дальнейшее существование предприятий и тем самым фактически по собственной инициативе решают вопрос принудительного изъятия собственности у тех, кто на данный момент этими предприятиями владеет. Суды также с удивительной легкостью выносят решения о признании законными параллельных органов управления на предприятиях (параллельные реестры и собрания акционеров, советы директоров и высшие исполнительные органы), девальвируя тем самым само понятие «законного собственника» и превращая его в предмет силового соперничества.

Причины, стоящие за столь легким отношением судебных органов к собственности и правам частного собственника, во многом очевидны. Технология силового отъема хозяйственных активов с использованием судебных решений отточена до совершенства и применяется практически в массовом порядке, что, безусловно, отражается и на психологии работников судебной системы. Для абсолютного большинства судей и обслуживающего судебные решения персонала формальная сторона вопроса имеет в лучшем случае второстепенное значение, в то время как главным фактором является соотношение сил участвующих в конфликте вокруг тех или иных активов лиц и организаций.

Не противоречит такому восприятию и собственно законодательная практика, которая слитком часто поражает своей ангажированностью и соответствием пожеланиям вполне определенныхгрупп, в том числе и групп криминального свойства. В частности, процедура банкротства с использованием арбитражного управления, по мнению многих, с самого начала строилась как криминальная, «заточенная» под насильственный отъем собственности в пользу лиц, обладающих сравнительно большей властью и влиянием, а арбитражные судьи, выносящие соответствующие решения и назначающие управляющих, оказываются не более чем винтиками этой криминально-силовой (по своей сути) системы, и ожидать от них трепетного отношения к правам собственников было бы по меньшей мере наивно.

Но и суды общей практики укомплектованы людьми, чье общественное и правовое сознание формировалось либо видоизменялось в условиях фактического хозяйственно-правового нигилизма «переходной экономики» России 1990-х годов. Соответственно, вряд ли будет оправданно увязывать все скандально известные, равно как и остающиеся «в тени» общественного внимания сомнительные судебные решения, касающиеся прав собственников, исключительно с давлением со стороны исполнительной власти. Очевидно, что немалую роль здесь играют и факторы иного порядка, а именно: психологическая готовность судебного корпуса и правоохранительной системы в целом рассматривать право частной собственности на хозяйственные активы как некую условность, как всего лишь один из аргументов (причем не самый главный) в силовой игре вокруг распределения крупных доходов, в которой все ее участники одинаково недостойны с точки зрения морального права на эти доходы, а значит, и титул собственника оценивается не с точки зрения его законности и справедливости, а как предмет возможного торга и силовых интриг.

Более того, даже в тех случаях, когда стремлениеоценить конфликтные ситуации, связанные с правом собственности, в категориях справедливости все-таки присутствует, сделать это на практике оказывается чрезвычайно сложно из-за отсутствия критериев легитимности этого права, о чем мы уже говорили выше. Во-первых, власть так и не смогла сформулировать эти критерии, а общество в силу переходности нынешнего периода еще не успело их выработать естественно-историческим путем. Вовторых, происхождение права собственности на подавляющую (по стоимости) часть активов является непрозрачным и противоречивым, так что беспристрастно выявить единственного подлинного, «настоящего» собственника часто просто физически невозможно. И, наконец, в-третьих, даже при наличии собственника, которого в той или иной степени можно счесть легитимным, остается неясным (прежде всего, в силу отсутствия достаточной общественно-исторической практики), насколько далеко распространяются его законные и оправданные права и полномочия. Соответственно, решения по целому ряду важных вопросов как с точки зрения права, так и представления о надлежащих общественных устоях оказываются в своего рода «серой зоне», где четкие категории отсутствуют и на первый план выступают личные предпочтения и пристрастия лиц, осуществляющих правосудие.

Итак, переходный характер судебной и судебноисполнительной систем в России вносит по меньшей мере заметный вклад в общую неопределенность вопроса о легитимности в стране существующей крупной частной собственности.

3

Следующей формой, в которой выражается слабая легитимность крупной частной собственности на производительные активы в стране, является, как было отмечено выше, отсутствие единства мнений, не говоря уже о единстве действий по этому вопросу внутри предпринимательского сообщества. Можно было бы ожидать, что именно предпринимательское сообщество должно солидарно занять наиболее жесткую позицию по поводу легитимности тех прав собственности, которыми представители этого сообщества формально наделены, но в реальности этого не происходит.

Более или менее солидарная позиция предпринимателей как общественного слоя или класса проявляется (через позицию их профессиональных объединений) почти исключительно в отношении разработки и принятия тех или иных законодательных актов или ведомственных инструкций, не носящих закрытого характера. В этих ситуациях главы или представители таких объединений иногда высказываются в средствах массовой информации в поддержку либо с критикой тех или иных конкретных положений разрабатываемых и принимаемых документов, ссылаясь на коллективное мнение членов своих объединений. Можно также с достаточно высокой степенью вероятности предположить, что их усилия с целью добиться отражения их мнения в принимаемых документах не ограничиваются работой со средствами массовой информации, а включают в себя и другие известные формы и инструменты лоббистской деятельности.

Однако в случае конфликтных ситуаций, связанных с правами предпринимателей как собственников, голос их объединений как выразителей коллективного мнения этого социального слоя практически не слышен, и отстаивание своих позиций в этих конфликтных ситуациях остается исключительно личной заботой каждого конкретного предпринимателя. Внимательное знакомство с работой СМИ, в том числе электронных, показывает, что практически ни в одном случае реального серьезного конфликта вокруг прав собственности, включая те из них, что получали широчайшую огласку и активно комментировались специалистами и обозревателями, в СМИ не прозвучало коллективное мнение профессиональных объединений предпринимателей как общих, так и отраслевых либо региональных. Освещение и трактовка соответствующих событий, в том числе таких крупных и драматичных, как «алюминиевые» и другие «олигархические войны», административный и силовой передел на рынке СМИ, «собирание империи» «Газпрома» после 2000 г., демонтаж ЮКОСа, судьба «Сибнефти», перипетии реструктуризации авиастроительной промышленности, возможность отстранения многих частных компаний от участия в освоении крупных месторождений природных ресурсов и многие другие, практически целиком были отданы на откуп зависимым и независимым публицистам, в то время как позиция предпринимательских объединений по всем этим вопросам либо вообще не была сформулирована, либо не была сделана достоянием гласности. При этом последний из названных вариантов (позиция есть, но не обнародуется) маловероятен, поскольку в той степени, в которой о позиции видных фигур в деловом сообществе можно судить по их публичным высказываниям, а главное — действиям, вопрос о выработке единой, консолидированной позиции по такого рода вопросам для них не актуален. Все спорные вопросы, связанные с реализацией прав конкретных собственников (и в первую очередь конфликты по этому поводу с государственными структурами), они предпочитают решать на индивидуальном уровне через механизмы закулисного лоббирования конкретных интересов и решений. На уровень же коллективных органов и механизмов, которые в силу своей природы в большей мере имеют публичный характер, отдается обсуждение либо наиболее общих проблем бизнеса, не имеющих в обозримом будущем перспективы конкретного решения (проблемы коррупции, забюрократизированности механизмов государственного регулирования, поддержки малого и среднего бизнеса и т.п.), либо чисто технических аспектов взаимоотношений государства и бизнес-сообщества («совершенствование» тех или иных процедур административного регулирования, формы финансовых трансфертов от бизнеса к власти, участие бизнеса в реализации государственных программ и т.п.). Другими словами, готовность бизнес-сообщества к коллективным действиям распространяется сегодня лишь на относительно маловажные аспекты его отношений с властью и обществом, в то время как в главном вопросе — вопросе прав собственности й его защиты, российские предприниматели предпочитают действовать и искать решения проблем индивидуально, на основе собственных административных и силовых ресурсов либо путем сепаратных договоренностей с властью и другими заинтересованными сторонами.

В принципе, это явление можно было бы объяснить страхом вызвать неудовольствие со стороны исполнительной власти, понятными и естественными в такой ситуации опасениями за судьбу своего бизнеса. Однако причина не в этом или, по крайней мере, не только в этом. Судя по целому ряду признаков, внутри самого предпринимательского класса существует и весьма широко представлено мнение, состоящее в том, что нынешнее распределениеправа собственности на основную массу наиболее ценных хозяйственных активов не имеет под собой каких-либо естественных или экономических оснований и может претерпеть существенные перемены в ближайшем будущем.

Другими словами, внутри делового сообщества есть люди, в том числе люди, играющие в нем не последнюю роль, считающие, что нынешние права собственности отнюдь не являются священными и безусловными, что единственным безусловным правом является право сильного. Соответственно, при изменении соотношения сил новые претенденты на успешно функционирующие в частной собственности активы, согласно этой логике, имеют право на ее силовой «передел», который не может и не должен сдерживаться формальными юридическими препятствиями. Подобный взгляд, составляющий стержень идеологии и основной закон так называемого «бандитского капитализма», вопреки некоторым оптимистическим утверждениям, по-прежнему сохраняет весомые позиции как в реальности российской экономической жизни, так и в менталитете крупнейших (да и не только крупнейших) хозяйствующих субъектов. Хотя на фоне крупных событий, связанных с усилением позиции государственной и полугосударственной собственности в ключевых отраслях, сообщения и аналитические заметки о попытках силового отъема собственности, исходящие от негосударственных структур, стали если не теряться, то, во всяком случае, привлекать гораздо меньше внимания, это не значит, что подобное явление утратило свою актуальность9. Более того, на самом деле подобного рода силовые захваты (или, в официальной терминологии, «незаконное рейдерство») остаются реальной угрозой для практически любого успешно функционирующего частного предприятия.

Хотя официальная статистика случаев «незаконного рейдерства» отсутствует, министр экономического развития и торговли Герман Греф приводит, со ссылкой на экспертов, следующие данные: за 2005 год произошло более 100 публичных корпоративных конфликтов, а общая стоимость вовлеченных в них активов составила порядка 4 млрд долларов. Общее же количество конфликтов исчисляется тысячами. По словам министра, незаконный захват происходит в отношении эффективной собственности. «Как только на рынке появляется лакомый кусочек, со всех сторон на него устремляются взоры.»

Бизнес-идеология, оправдывающая силовой передел собственности, естественно, характерна прежде всего для новых представителей экономической элиты, чье появление на первых ролях в предпринимательском сообществе связано с постепенным уходом со сцены первого поколения российских крупных частных собственников и занятием освобождаемого ими пространства людьми, чье влияние и, соответственно, административно-силовые возможности находятся в стадии роста и расширения. Такого рода обновление элиты представляет собой процесс, существенно затрудняющий консолидацию предпринимательского класса вокруг идеи защиты приобретенного права собственности и превращения этого права в своего рода «священную корову», не подлежащую закланию при любых политических переменах и изменениях во властных конфигурациях.

Ситуация осложняется также и тем, что объективно необходимый процесс консолидации собственности, укрупнения хозяйствующих субъектов и субъектов управления бизнесом на сегодняшний день в России еще не завершен. Хотя в ряде областей степень концентрации производства и собственности уже подошла к порогу экономической и политической целесообразности, а в некоторых (правда, очень редких) случаях возможна и частичная деконцентрация, в целом в экономике, и прежде всего в промышленном секторе, сохраняется большое количество независимых производственных единиц, не имеющих долгосрочной перспективы. Если эти производственные единицы в ближайшие годы не станут объектом добровольной или принудительной концентрации производства и собственности, их ждет гибель либо полное перепрофилирование .

Те же из сегодняшних предпринимателей-собственников, кто надеется расширить свои хозяйственные империи за счет неконсолидированных хозяйственных пространств, склонны рассматривать усиление гарантий нынешним формальным собственникам как нежелательное и ничем не оправданное создание лишних препятствий своим планам. Популярная в развитых странах идея защиты и расширения прав миноритарных собственников компаний со сложным составом владельцевсобственников в нынешних российских условиях оборачивается для наиболее сильных в хозяйственном отношении экономически неоправданными (с их точки зрения) дополнительными издержками, как финансовыми, так и в виде необходимости привлекать дополнительный административно-силовой ресурс. В этом состоит по крайней мере одна из причин того, что легитимность приобретенного различными путями в течение последних пятнадцати лет права собственности на крупные хозяйственные активы ставится под сомнение (пусть и в неявной, непубличной форме) даже внутри самого предпринимательского сообщества.

В результате в стране возникла парадоксальная ситуация, когда все влиятельные силы, прежде всего административная власть и предпринимательское сообщество, в принципе признают необходимость легитимной частной собственности на крупные хозяйственные объекты, а также вытекающих из нее более частных прав и полномочий и в то же время не заинтересованы сегодня в решительных и действенных коллективных шагах в этом направлении.

Рассуждая здраво и логически, нельзя не видеть, что пренебрежение правами юридических собственников в долгосрочной перспективе невыгодно всем. Бизнесу, потому что недавняя и нынешняя экономия на затратах, необходимых для установления контроля за тем или иным конкретным бизнесом, оборачивается несопоставимо большими дополнительными затратами на сохранение этого контроля в условиях, когда чисто правовая его охрана (в виде поддержания юридически чистого права собственности) оказывается неэффективной или невозможной. Государству, поскольку сохранение его контроля над хозяйственной деятельностью в стране, где рамки формального права никого и ничто не ограничивают, оказывается делом чрезвычайно трудным и затратным. Наконец, и обществу в целом, поскольку отрицательное воздействие этой ситуации в первую очередь затрагивает инвестиции и экономический рост.

Вместе с тем краткосрочные интересы всех наиболее влиятельных и причастных к хозяйственной деятельности лиц работают скорее в противоположном направлении, подталкивая к тому, чтобы стимулировать дальнейшее перераспределение собственности в выгодном для себя направлении. Таким образом, переходный характер современного российского общества обусловливает крайне нежелательную, совершенно вредную для его развития ситуацию, когда отсутствие устоявшегося, уверенного в стабильности своего положения класса собственников обесценивает понятие крупной частной собственности на производственные активы как таковое, в том числе в глазах наиболее влиятельной и обеспеченной части предпринимательского сословия.

Наконец, прямое отношение к этой теме имеет и то обстоятельство, что собственность в России остается недостаточно кодифицированной, а ее юридическая форма в очень большом количестве случаев неадекватна реальному экономическому содержанию отношений владения и распоряжения хозяйственными активами, которые она, юридическая форма, призвана отражать. Подробнее об этом явлении будет сказано далее. Здесь же мы лишь отметим, что разрыв между формой и содержанием отношений собственности, безусловно, сказывается на восприятии ее как недостаточно легитимной, причем не только теми членами общества, которые находятся на низших ступенях пирамиды власти и собственности, но и теми, кто находится в самом центре отношений собственности и в силу этого лучше понимает неадекватность их юридической формы.

4

Выше мы отмечали, что важнейшим элементом недостаточной легитимации крупной частной собственности является неоднозначность общественного мнения по этому вопросу. Более того, мы отмечали, что характер и количество публикаций на эту тему указывают на тенденцию к отказу все большей части тех, кто формирует общественное мнение, признавать сложившуюся структуру естественной, закономерной и в этом смысле легитимной. Необходимость определенных мер, в том числе и таких, которые затрагивали бы интересы собственников и в какой-то степени нарушали их права, вытекающие из нынешних норм законодательства, так или иначе признается сегодня практически всеми значимыми общественными течениями.

Пик такого рода настроений, а точнее, их отражения в средствах массовой информации пришелся на период предвыборной агитации в 20032004 гг., когда идея необходимости корректировки существующей структуры собственности приобрела особенно сильное звучание. Однако признаков отказа от этой идеи, во всяком случае публичного, или ее осуждения общественным мнением не наблюдается и сегодня.

Причин для столь негативного отношения общественного сознания к нынешней структуре собственности на крупные, общественно значимые хозяйственные активы можно выделить несколько. Первая из них, лежащая на поверхности, — это ощущение несправедливости раздела государственного имущества в процессе его приватизации в 1990-х гг. Хотя подобное ощущение базируется прежде всего на популярных настроениях, в значительной мере искусственно подогревавшихся силами, стоявшими в оппозиции к тогдашней власти, для наличия и усиления такого рода ощущений имелись и вполне объективные основания. К таковым, например, можно отнести наличие глубокого разрыва между той картиной распределения в России собственности и экономических возможностей, которая рисовалась в качестве ближайшей перспективы политиками и чиновниками, выступавшими от имени «реформаторской власти», и реально возникшей в результате (или, по крайней мере, в период) осуществления ею властных полномочий невиданной ранее концентрации крупной собственности и возможностей ее приумножения в руках немногочисленных представителей «новой элиты». Несмотря на то, что общество в целом было готово принять неизбежный в условиях перехода к капитализму процесс глубокого имущественного расслоения, характер этого процесса был настолько сильно связан с административным и криминальным произволом, а возникшая в его результате степень концентрации власти и собственности в руках немногих настолько высокой, что ощущение неестественности и случайности возникшей структуры собственности стало характерным, пусть и в неосознанной форме, для огромного большинства российского населения. Хотя сегодня подобные ощущения не выливаются в сколько-нибудь массовые действия, не говоря уже о насильственных, они продолжают оставаться существенным фактором политической жизни и оказывать сильное воздействие на мироощущение политической и экономической элиты российского общества, причем это воздействие имеет исключительно негативный для нормальной экономической деятельности характер. Присутствующее в обществе отрицательное отношение к крупным собственникам, базирующееся на убеждении в неправедности путей их вознесения к вершинам экономической власти, существенно повышает долгосрочные риски хозяйственной деятельности, увеличивая вероятность резких движений властных структур в случае изменения тех или иных условий политической жизни.

Вместе с тем для такого рода настроений есть и еще, как минимум, одно объективное основание, а именно: очевидная слабость российского капитализма. Пятнадцать лет — достаточно длительный срок, причем не только по человеческим, но и по историческим меркам. Тот факт, что за пятнадцать лет постсоветского периода российский частный капитал так и не приобрел финансового, технологического и управленческого потенциала, дающего возможность создать диверсифицированную и динамичную экономику, экономику, которая бы не зависела, как сегодня, от потока рентных доходов, на извлечении и улавливании которых построена слишком значительная часть не только государственного, но и частного сектора, заставляет большую часть общества сомневаться в том, что нынешнее распределение крупной собственности является экономически эффективным, оправданным хотя бы с точки зрения хозяйственной, если уж не социальной эффективности.

К сожалению, несмотря на продолжающийся в течение уже достаточно длительного срока период экономического подъема, эти сомнения в глазах общественного мнения нисколько не ослабевают. Характерным показателем этого является, в частности, по меньшей мере терпимое, если не пассивно-одобрительное отношение общества к огосударствлению довольно крупных сегментов бизнеса, ранее уже ставшего предметом приватизации. Даже если учесть всю сложность условий, в которые поставлен российский частный капитал, неадекватность результатов его деятельности надеждам общества представляется нам очевидной.

Дефицит легитимности

1

В данном разделе сделана попытка проанализировать причины низкой легитимности крупной частной собственности в глазах всех (как мы попытались показать выше) основных сил, которые объективно должны были быть заинтересованы как раз в обратном — в максимальной стабильности режима регулирования в этой области, что и обеспечивает общую легитимность существующих прав и отношений собственности. В первую очередь это, естественно, относится к собственности на крупные хозяйственные активы, поскольку в современном развитом обществе именно они (в отличие от наличных денег, товарных ценностей и объектов недвижимости, преобладавших в докапиталистические эпохи) составляют основную часть как крупных личных состояний, так и национального богатства в целом.

Если попытаться просто перечислить факторы, лежащие в основе отказа большей части современного российского общества признать нынешних собственников крупнейших хозяйственных активов законными, то список этих факторов может выглядеть приблизительно следующим образом:

1) историческая традиция;

2) эффект «антиолигархической» пропагандистской кампании;

3) искаженная структура частной собственности в России, отсутствие среднего слоя собственников;

4) отсутствие видимой экономической и социальной эффективности использования крупным частным капиталом принадлежащих ему хозяйственных активов;