Десять лет. Публикации, интервью, выступления. (1990 — 1999 гг.)

Подведем итоги. Набором нескоординированных мер развитие событий переведено в принципиально иную плоскость: ключевой момент программы IIра вительства СССР — реформа всех видов цен — фактически принят. Логика действий, предложенная в программе “500 дней” — начать с финансового оздоровления, — отклонена. Переход к рыночным от но шениям будет происходить теперь не через стабилизацию рубля, а через инфляцию и запоздалые меры по ее преодолению, которые окажутся весьма болезненными.

Принятые наконец Верховным Советом СССР “Основные направления...” — это не практический план реформ, а общая схема такого плана.

Вопрос о необходимости согласованных конкретных действий республик и регионов, о единстве плана и синхронизации сроков проведения реформ остался открытым. Конечно, это даст определенную свободу как республикам, так и центру, но в этом кроется и опасность: линия конкретных действий может быть выбрана самая разная, не может быть только осуществлена сама программа-500. Под прикрытием некоторых ее формулировок будет реализовываться — если еще удастся — логика совсем другой программы.

Задача, поставленная в “Основных направлениях...” — свести в 1991 г. дефицит бюджета к 25 — 30 млрд руб. при запланированных в них мероприятиях, — совершенно нереальна. Дефицит превзойдет эту цифру уже в первом квартале. Промежуточный вариант экономической реформы, фактически осуществляющийся сегодня, обретет однозначный облик правительственной программы в случае, если в ближайшие месяцы будет проведено общее повышение розничных цен с введением компенсаций, как это и было обещано неутвержденной майской программой союзного правительства. Это — путь к гиперинфляции.

Будущее, возможно, покажет, что осуществление большей части мер, предусмотренных программой “500 дней”, по-прежнему необходимо — об этом говорит и объективная логика развития событий, и опыт многих стран мира. Как план последовательной радикальной реформы она сохраняет свое значение. Однако этап стабилизации экономики, хотя и останется тем же по смыслу, будет иным по набору мер. Снижение жизненного уровня населения будет значительным еще до стабилизации. Любая программа в такой обстановке по необходимости приобретет более жесткий характер — слишком серьезно изменяются стартовые условия реформы, слишком быстро закручивается инфляционная спираль и нарастает развал потребительского рынка, экономика все дальше удаляется от состояния равновесия. Это будет цена, которую мы заплатим за нерешительность и непоследовательность в выборе пути в сентябре 1990 года.

Перестройка и передышка3

“Известия”, 2 января 1991 года

На фоне острых дискуссий о Союзном договоре, заявления Э. Шеварнадзе об отставке, предупреждений о надвигающейся диктатуре и споров о необходимости референдумов, возможно, не столь ярко прозвучало на Съезде выступление главы правительства. Между тем оно носит неординарный, более того — программный характер.

В настоящей статье мы хотим предложить свой взгляд на проблемы перестройки, на причины экономического кризиса и оценить предлагаемые меры по выходу из него.

Перестройка

Отправной пункт этого вступления — “перестройку в том виде, в котором она замышлялась, осуществить не удалось”; произошел “политико-идеологический срыв преобразовательного процесса”. Заявление более чем серьезное — и по констатации, и по выводам.

Если рассматривать перестройку как мероприятие, задуманное группой руководителей, как некую ограниченную “реформу сверху”, цели и замыслы которой до конца были известны только ее организаторам, то им, как говорится, виднее — сорвалась она или нет. Но если видеть перестройку как глубокий, объективно необходимый процесс, отражающий реальные потребности общества, накопившийся в нем за многие десятилетия потенциал изменений, то тезис о срыве перестройки не имеет оснований.

Отсюда — и различное отношение к тому, что происходит в стране. В первом случае — паническое ощущение “гибели” общества и судорожные действия по его “спасанию”; во втором — осознанное участие в перестройке как в мучительном, но неизбежном процесс реформ, стремление облегчить преобразования.

Начавшиеся пять лет назад процессы продолжаются, но произошло, и это естественно, серьезное изменение в их источниках и движущих силах. В первые два года необходимыми были действия “сверху” по реанимации общественно-политической и экономической активности людей. И общество действительно ожило, стало само выступать инициатором преобразований (именно здесь пролегает тот водораздел, о котором говорится в выступлении главы правительства). Многие руководители, начинавшие перестройку, этот новый, главный ее этап не смогли или не захотели понять и принять. Они стали — сознательно или невольно — тормозить дальнейшие преобразования, предлагать тупиковые варианты решений, оттягивать необходимые шаги, делая их только под нажимом со стороны общества.

С таких позиций естественно и выдвинутое теперь объяснение причин срыва перестройки — “воздействием деструктивных сил” и “сломом устоявшихся структур как государственных, так и партийных”.

Кто эти деструктивные силы? Как им удалось вкороткий срок развалить экономику огромной страны? На чей счет следует отнести антиалкогольную компанию или по меньшей мере странную идею “регионального хозрасчета” — прообраз сегодняшнего территориального сепаратизма, или безграмотную организацию кооперативного сектора, вызывающего естественное раздражение людей? А разве не правительство настояло на принятии в декабре 1989 года программы, не учитывающей политические и экономические реалии и с очевидностью для всех провалившейся уже через три месяца? Вспомним: за семь месяцев до предполагаемого повышения цен о нем было официально объявлено, что вызвало панику и ажиотаж на потребительском рынке. Разве не правительство следовало принципу “постепенности” и “взвешенности” — в результате чего получилось: “ни плана, ни рынка”? Ведь построение реалистичного плана всегда зависело от правительства, способного, как нас всегда уверяли, “дать целостную картину сложившейся ситуации и ее возможных последствий”?

Ответ может быть один: эти деструктивные силы — непонимание и некомпетентность.

Неспособность или нежелание понять происходящие в экономике процессы рождает новые тезис — о “политической войне под флагом рынка, лишенной серьезного экономического содержания”. Все, кто настаивает на ином, чем у правительства, подходе к экономическим реформам — будь то республики, выступающие за свой суверенитет, или экономисты, предлагающие другие программы перехода к рынку, — объявляются чуть ли не политическими врагами, разваливающими страну.

Теперь о “сломе государственных структур”. Можно с уверенностью утверждать, что ни одна из этих структур за годы перестройки не разрушена: не распущены ни законодательные, ни исполнительные орга ны власти, в целости милиция, суд, прокуратура. В основном сохранились и партийные структуры. Многочисленные и, как оказалось, бесполезные слияния и разделения министерств, отраслевых органов управления осуществлялись решениями самого правительства. Неэффективность функционирования этих структур — прямое следствие неумелого руководства, организационного бессилия, грубых кадровых провалов...

Зачем же понадобилось “политико-идеологическое” объяснение срыва перестройки? Оно использовано, чтобы уйти от ответственности за кризис в экономике переложить вину на тех, кто определял политику страны в целом. Но это также позиция, из которой вытекает нежелание менять методы и средства государ ственной экономической политики.

Экономика

Объяснение экономического кризиса политико идеологическими причинами, а не “обострением внутренних противоречий в производственной сфере” озна чает, что в экономике все нормально и, как только будет наведен порядок в политической сфере, возобновится поступательное развитие общества. Но зачем же тогда начинали преобразования в 1985 году, когда политическая стабильность не подвергалась сомнениям?

Кризис, в котором оказалось наша экономика, обусловлен двумя основными причинами. Первая из них — в унаследованных нами уродливой структуре хо зяйства и отсутствии серьезных стимулов к труду, вторая — в крупнейших ошибках, допущенных в руководстве экономикой за последние годы.

Курс на “ускорение”, лишь отяжелявший структуру народного хозяйства, одновременно с попыткой провести широкие социальные программы резко уси лил инфляционный потенциал в экономике. Переход на так называемое самофинансирование без одновременного создания кредитно-финансового рынка привели к тому, что у государства обострилась нехватка средств для выполнения намеченных им программ — быстро рос дефицит бюджета. Этот недостаток стали все активнее покрывать деньгами, не имеющими товарного обеспечения. С тех пор такая “инфляционная накачка” экономики приобрела характер финансовой катастрофы. Одновременно рост денежных фондов предприятий резко усилил уже существовавший дефицит всех видов ресурсов, а также предопределил увеличение денежных выплат населению, которые немедленно обрушились на потребительский рынок. Не произошло существенной перестройки во внешнеэкономической сфере — падение валютных поступлений из-за снижения цен на энергоносители покрывалось за счет ускоренного роста внешнего долга и продажи за рубеж возрастающего количества золота.

Уже этих примеров более чем достаточно, чтобы отвергнуть тезис об отсутствии экономических причин у нынешнего кризиса.

Именно государственная политика (а не мифические деструктивные силы) загоняет сегодня рынок “в тень”, просто лишая его места “под солнцем”. Происходит “дикий”, неконтролируемый переход к рынку, но не потому, что он в принципе неконтролируем, а потому, что государство не создаст условий, облегчающих этот переход. Наоборот, оно фактически сопротивляется развитию рыночных отношений, продолжая по основным направлениям ту самую политику, которая уже привела к сегодняшним результатам.

Таким образом, если глава правительства считает, что причины экономических трудностей имеют политико-идеологический характер, то, с нашей точки зрения, дело обстоит с точностью до наоборот: именно экономические причины во многом предопределили и остроту нынешней политической ситуации, и начавшийся паралич вертикальных управленческих структур. Точно так же провозглашение суверенитетов республиками, сегментация общесоюзного рынка с введением внутренних таможен, кризис доверия правительству — это не чьи-то злонамеренные действия, а объективное отражение сложившейся экономической ситуации, своеобразная защита от ошибочных решений. И лечить необходимо не внешние проявления болезни в сфере политики и идеологии, а саму экономику.

Какие же методы ее лечения предлагаются?

Передышка

Предложенные главой правительства меры следует рассматривать сквозь призму его же тезиса о “срыве преобразовательных процессов” и формирования программы будущего кабинета.

Содержанием экономической политики в наступающем году предлагается считать “экстренное блокирование разрастающегося кризиса”. Определение “стабилизация” представляется уже не достаточно сильным.

В числе мер, предлагаемых для блокирования кризиса, — отказ “от верховенства законов в его примитивном виде” (?), введение моратория на забастовки и экологические движения и др.

Собственно экономическая часть политики “блокирования кризиса” включает введение многочисленных новых налогов и разнообразных способов изъятия денежных средств.

Налог на продажи, стабилизационные валютные отчисления, повышение взносов на социальное стра хование, регулирующие налоги на прирост фонда потребления и в зависимости от рентабельности новый подоходный налог на население, изъятие части амортизационных отчислений, акцизы, рентные платежи, замораживание части средств фондов экономического стимулирования, использование части доходов от приватизации и разгосударствления и т. д. Из всего набора возможных стабилизационных мер выдернуты самые бесперспективные, фискальные, с помощью которых правительство пытается сбалансировать бюджет.

Если ранее применялись различные способы сокрытия десятков миллиардов рублей бюджетного дефицита, то в будущем году это становится практически невозможным — дефицит составит, как и ожидалось, до четверти триллиона рублей — отсюда необходимость новых налогов. Подавляющая часть дохода предприятий будет централизовываться в различных государственных фондах — границы между бюджетом и внебюджетными фондами (пенсионными и стабилизационными) достаточно условны.

Основной же упор в экономической политике попрежнему делается на управление материальными потоками, но меняются формы этого управления: если раньше надежды возлагались на госзаказы, лимиты, фонды и госплановские балансы, то теперь главным инструментом становится замораживание старых хозяйственных связей и отмена новых.

Но экономические процессы набрали такую инерцию, что намеченные санкции за срыв договоров едва ли будут всерьез восприняты хозяйственниками. Крометого, переход к договорным оптовым ценам сам по себе взрывает идею замораживания связей — ведь меняются важнейшие условия их соблюдения.

Смысл предложенных мер ясен — остановиться, попробовать заморозить ситуацию, воспользовавшись для этого вполне традиционными, хорошо знакомыми методами. Увы, такие надежды наивны. В который уже раз предлагается система мер, не адекватная складывающимся условиям. Именно таким путем накоплен в экономике потенциал мощного кризиса: в будущем году произойдет углубление спада производства, быстрый рост цен и доходов приведет к раскручиванию инфляционной спирали, еще более усилится структурная несбалансированность и дефицит. А предприятия, несмотря ни на какие запреты, будут искать и устанавливать выгодные им связи, появятся тысячи новых мелких предприятий и банков, усилится стремление людей к предпринимательству, не остановятся и поиски внешнеэкономических контактов.

Государственное регулирование, пытающиеся блокировать эти процессы, не только не сможет противостоять им, но приведет к тому, что рыночные отношения станут приобретать еще более деформированные формы, еще глубже уходить “в тень”. Новая экономика будет все более и более приобретать уродливые полукриминальные черты. Это станет платой за очередную попытку воспрепятствовать объективным процессам, которые мы сами же и пробудили.

Нужно не объявлять срыв перестройки и под этим предлогом пытаться вернуться к мерам, которые в принципе уже не могут дать положительных результатов, а действовать без передышки, поддерживая, контролируя и организуя новые процессы, расширяя сферу рыночных методов регулирования, активно осуществляя разгосударствление и приватизацию, создавая товарные и фондовые биржи, настоящие акционерные компании, демонополизируя производство, сокращая бюджетный дефицит, постепенно освобождая цены, развивая службы трудоустройства и социальной защиты...

И самое главное — обеспечить наконец перераспределение экономической власти между центром и республиками не методом перетягивания каната, а истинно политическим, договорным путем, что не только не ослабит, а, скорее наоборот, усилит контроль за экономической ситуацией в стране.

Нам объявлено о срыве курса, которым на протяжении последних пяти лет шла страна, и предложено под флагом “экстренного блокирования кризиса” остановиться.

Сегодня передышка от политических и идеологических реформ, от экономических преобразований и кадрового обновления, от перестройки — многократно опаснее, чем движение вперед.

Гиперболоид Григория Явлинского4

“Московские новости”, 6 января 1991 года

Ему 38. Кандидат экономических наук. Один из авторов программы “500 дней”. 14 июля 1990 г. назначен заместителем Председателя Совета Министров РСФСР. Спустя 95 дней, 17 октября, подал в отставку. Обязанности зампреда Совмина исполнял до 31 декабря прошлого года.

Отец Явлинского беспризорником попал в знаменитую коммуну им. Дзержинского к Макаренко, который, впрочем, считал его неисправимым. Сам же Алексей Явлинский поклонялся своему воспитателю и до конца своих дней возглавлял во Львове детский приемник-распределитель. Там не было ни милиционеров, ни военных — ' только учителя и воспитатели. Не было до поры до времени. А потом согласно приказу учителей сменили офицеры, воспитателей — солдаты срочной службы. Колючую проволоку и карцер Алексей Явлинский вынести не мог. Он скончался от инфаркта.

Конфликты

Егор Яковлев: Мы встречаемся впервые, и мне хочется понять мотивы ваших поступков, реше ний, о которых в последнее время так велика молва. Давайте начнем наше знакомство с разговора о тех конфликтах, в которых вам приходилось быть действующим лицом.

Григорий Явлинский: Они начались еще в юное ти. Я готов был сидеть ночи напролет над экономической географией или историей, над обществоведением или математикой, но зачем заучивать то, что тебя не интересует, — биологию, скажем, или химию. Эта раздвоенность страшно действовала мне на нервы... Я решил оставить десятый класс и пойти работать. Меня не поняли ни в школе, ни дома — никто, кроме папы.

Е. Я.: Отец понял?

Г. Я.: Едва ли, но он уважительно относился к подобным фокусам. А по-настоящему серьезная жизнь у меня началась в 1982 году. Я заведовал сектором в НИИ труда, и мы написали книгу “Проблемы совершенствования хозяйственного механизма в СССР”. Она подводила итог долгим раздумьям — вывод из них был однозначен: существующий хозяйственный механизм совершенствованию не подлежит. Книга появилась в то время, когда все повторяли вслед за Брежневым: совершенствование хозяйственного механизма идет медленно и половинчато. А его уже тогда следовало не совершенствовать, а менять. Книгу изъяли, тираж уничтожили, рукопись у меня отняли.

Е. Я.: Наша история это чаще всего уроки упущенных возможностей. Если бы ваши доводы, как и мнения других специалистов, стали тогда же достоянием общественного сознания, скорее всего не было бы нужды начинать наши реформы пять лет назад с выморочной идеи технического ускорения.

Г. Я.: В конце книги давались варианты выхода из сложившейся ситуации. Кстати, один из них лег в основу нашей нынешней программы. Ужасный тогда разгорелся сыр бор. От меня требовали лишь одного: скажи, кто тебя подговорил, мы понимаем, что ты ни в чем не виноват, назови зачинщика, и мы про тебя забудем. В конце концов действительно забыли, но лишь потому, что умер Брежнев. Наше дело на этом кончилось.

А конфликты продолжались. Четыре года назад заговорили о том, что нужен закон о госпредприятии. И мы вместе с коллегами написали его проект — по существу, он приближался к рыночному закону. Принять его предлагалось в 1987 году, а ввести в действие лишь в 1990-м: использовать три года для переделки всего хозяйственного механизма, воспринимая закон как ориентир. Хотелось обеспечить плавный переход, избежать того падения, которое теперь произошло. Наше сочинение попало к Алиеву, возглавлявшему комиссию по проекту закона о госпредприятии. Он вызвал Талызина, тогда председателя Госплана, и устроил ему выволочку: откуда этот проект, мы третий день думаем, как совместить его с основным проектом, а он не совмещается. Талызин не нашел ничего лучшего, как объявить служебное расследование. И я снова оказался на ковре. Впрочем, и на этот раз от меня в конце концов отстали. А летом 1989 года Абалкин стал заместителем Председателя Совмина, ему назвали мою кандидатуру, и он сразу же пригласил меня заведовать отделом.

Е. Я.: Вы были раньше знакомы?

Г. Я.: Да, я был его студентом. Встречался с Леонидом Ивановичем, когда работал над диссертацией. Он и проект нашего закона одобрительно воспринял.

Абалкина привлекли для обсуждения основного проекта, была надежда, что он и о нашем не забудет. Помню, подкарауливал его в институте или дома, ехал с ним в машине на Старую площадь или до Кремля. Мы обсуждали детали, понимая друг друга. Но потом двери за ним закрывались, и все куда-то пропадало. Я этого понять не мог, но дело хозяйское.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. Абалкин

Е. Я.: Назначение Абалкина одним из руководителей правительства было воспринято как очевидная победа прогрессивных сил. С тех пор многое изменилось. Академик верой и правдой служит правительству, несостоятельность которого очевидна. Что произошло? Ваша версия?

Г. Я.: Первое задание, которое я получил от Леонида Ивановича, — подготовка экономической конференции, той, что состоялась осенью прошлого года в Колонном зале. Был написан документ, который там и обсуждался. Позже на основании его появился материал для заседания Президиума Совмина. И был принят, единственный, поскольку все остальные предложения ведомств отвергли. А потом началась работа над программой правительства для II Съезда народных депутатов СССР, и единственный материал, который не вошел в нее, был наш. Я старался предостеречь Леонида Ивановича: “Это же химера, все рух нет”. И тогда впервые услышал от него: “Не толкайте меня в спину”.

Е. Я.: Но почему вы были так уверены, что программа правительства несостоятельна?

Г. Я.: Это очень просто. Ставка делалась на то, чтобы записать кучу заданий по товарам народного потребления. Их сделают, рынок стабилизируется. При этом ни финансами, ни бюджетом мы не занимаемся, а идем натуральным путем: как можно быстрее сделать тысячи кастрюль, миллионы ботинок. Но кто их будет делать? Почему сегодня не делают, а завтра начнут? Я написал записку Абалкину, указав, что неминуем крах, из которого выбираться придется очень долго. И передал ее 7 декабря, за несколько дней до II съезда.

Е. Я.: И что услышали в ответ?

Г. Я.: Абалкин заметил, что этот анализ, если я его кому-нибудь подсуну, может быть “прекрасно использован” для выступления на Съезде народных депутатов. И спрятал документ в сейф.

Е. Я.: Так что же в конце концов произошло с Абалкиным? Быть может, войдя в команду Рыжкова, он решил остаться верен ей до конца, все другое считал для себя неприемлемым?

Г. Я.: Хотелось бы ошибиться, но думаю, что он воспринял выход на политическую сцену Ельцина, Попова, Собчака как появление темных сил — тех сил, которые через дестабилизацию рвутся к власти. И тут уже неважно, правы они или нет. В его лагере чистота, пусть и ошибаются, но поступают морально. А там все аморально.

Е. Я.: Но Абалкин теряет самое дорогое — доброе имя.

Г. Я.: Когда я уходил из Совмина, получив назначение в Российском правительстве, я спросил Леонида Ивановича: “Мы проработали с вами год, у вас есть ко мне претензии?” — “Нет, никаких претензий нет”. “А вы знаете на какое дело я иду, вам меня не жалко?” — вновь спросил я, как студент у преподавателя. И он ответил: “Если я себя не жалею, что же мне вас жалеть?”

Детектив

Г. Я.: Я понимал, те, кто хочет что-то изменить, бьются как в силках. У них толком нет программы, ни политической, ни экономической. Я не выступал на митингах и не ходил на них. Но я все время задавал себе вопрос: а ты где, с кем ты? Я читал замечательные статьи, которые писали Карякин и Клямкин, Попов и Нуйкин. Завидовал? Да, той завистью, которую можно испытывать к Достоевскому. Но у меня другое дело, другая работа. Надо создавать экономическую программу. Последним толчком стала идея президентства. Можно сказать, она меня спровоцировала, как только о ней услышал. Президент, который обладает полномочиями и готов к решительным действиям, должен иметь экономическую программу.

А мучился я над тем, как изложить эту програм му. Описывать во всех подробностях — получится книжка. Сочинять докладную записку — погибнет среди ей подобных. И тогда осенило: я пишу для человека, который, придя в кабинет, должен знать, что следует сделать сегодня, через неделю и через месяц. Знать совершенно точно, чтобы противостоять событиям и не шарахаться. Не получилось сегодня — хорошо, отсрочим, примем завтра другие меры, зайдем с другой стороны, но все равно сделаем.

Е. Я.: Программа на каждый день, которая строится по принципу деловой игры?

Г. Я.: Да, ситуационная деловая игра. Начал я раскатывать программу, а времени в обрез. И тут повезло: случайно встретились, буквально с улицы, два потрясающих парня — один младший научный сотрудник, другой заведующий какой-то лабораторией. Мы раз проговорили десять часов, другой раз столько же. Вижу их глаза, ребята “рубят фишку” не хуже моего. Я им схему — они приносят первый набросок по дням. Поняли. Пошли дальше. Через полтора месяца садимся вместе, смотрим: сколько же у нас по времени получилось. В мире стабилизационные реформы длятся как правило не больше года. Для нас это мало — получилось 400 дней.

Нашу программу Абалкин полистал и посоветовал держать при себе — еще пригодится. А как держать — надо что-то делать. Попросил разрешения показать ее на предстоящем семинаре в Австрии. Он согласился, но при одном условии: это моя личная работа. Она и была личной, мне ее никто не поручал.

Е.Я.: А ваши помощники? Они тоже трудились, как принято у нас говорить, на общественных началах?

Г. Я.: Разумеется.

Е. Я: А где они сейчас, как их фамилии?

Г. Я.: Михаил Задорнов и Алексей Михайлов. Когда я стал заместителем Председателя Совмина, по моему предложению их назначили членами комиссии по реформе в ранге замминистров РСФСР. Мы и сейчас вместе работаем.

Так вот, в Австрии программу рассматривали специалисты, и вызвала она большой интерес. Были и сомнения. Мы уловили мелодию и принялись дорабатывать программу. А тут еще одна удача — поездка в Японию. Там была работа высшего класса. Эксперты имели возможность заранее подготовиться и высказались в целом одобрительно.

Но тут произошло непредвиденное: уплыла от нас программа. Дали ее на ночь почитать одному экономисту, а он, наверное, снял копию. Она оказалась в руках у нынешнего председателя экономического совета России Бочарова. Когда Ельцин в одном из своих интервью впервые упомянул программу “500 дней”,я понял, что он говорит о нашей программе, что в России на нее делают ставку, и очень забеспокоился.

Е. Я.: Почему? Это же не гиперболоид инженера Гарина.

Г. Я.: Вот — вот. Когда у нас говорят об атомной бомбе, то понимают: с этим шутить не следует. А если речь идет о социально-экономической программе, то здесь полагают, можно и так и сяк поворачивать. Но мы-то знали: нашу программу надо или осуществлять в полной мере, или не трогать. Если ее воспринимают как программу республиканскую, к тому же и безболезненную, то добром это не кончится.

Я пошел в Кремлевский Дворец съездов, где проходил Съезд народных депутатов РСФСР, разыскал Бочарова и сказал ему: “Некрасиво получается — взяли чужую программу и используете как вздумается”. Поговорили. Он спрашивает: “Что теперь делать?” Я сказал, что скажу об этом только Ельцину.

Е. Я.: Раньше вы не были знакомы с Борисом Николаевичем?

Г. Я.: Никогда. Бочаров меня представил ему как автора программы “500 дней”.

Е. Я.: А откуда появились пятьсот, у вас же было четыреста дней?

Г. Я.: Кто — то, может быть, Бочаров, добавил сто: пятьсот дней показалось более привлекательным. И всюду, где было написано “СССР” переправил на “РСФСР”... К Ельцину я пришел с готовым предложением: пусть Россия выдвинет эту программу для всей страны. И Ельцин, как человек с исключительным политическим чутьем, с этим согласился. В очередном интервью он заявил: Россия готовит программу, которая будет предложена всем. С Ельциным мы встретились три-четыре раза, и он предложил мне пост заместителя председателя Российского правительства.

Сделал это, между прочим, не спрашивая, где я родился, кто мои родители, сколько мне лет.

Утвердили меня зампредом Совмина, и я стал думать: как же дальше быть? Возможность республиканской программы исключена: у России нет ни денег, ни банков — ничего. И тогда, на десятый день своей работы, я написал письмо Горбачеву: есть реальная возможность на основе имеющейся концепции создать новую программу. Реакция была немедленная: утром я отвез письмо советнику президента Николаю Петракову, а к вечеру он мне позвонил: Горбачев ждет. Михаил Сергеевич все горячо поддержал, и мы расстались с тем, что уже утром садимся с Петраковым за документы.

Выхожу из Кремля и не знаю, как теперь быть. Я же встретился с президентом по своей инициативе, ни о чем не предупреждая Ельцина. Еду в российский “Белый дом”, иду к Силаеву. Все ему рассказываю. Он соглашается: дело серьезное. Ельцина в Москве нет — отдыхает под Ригой. Силаев звонит Борису Николаевичу, просит меня принять, говорит, что я лечу от его имени, хотя я и не решился об этом просить Ивана Степановича.

Ночь. Самолет. Все как в детективе. Утром уже у Ельцина. Он соглашается на совместную работу с центром и диктует мне очень хорошее письмо Горбачеву. И сейчас храню эту запись с подписью Бориса Николаевича.

К вечеру опять в Москве. А здесь никто не может понять, куда я запропастился. Еду к Петракову. Вскоре туда звонит Михаил Сергеевич, он полностью поддерживает письмо Ельцина. А дальше все известно. Горбачев и Ельцин, Рыжков и Силаев подписывают поручение, и начинается работа над программой “500 дней”. Собралась отличная команда: за 20 дней мы сделали программу и 20 проектов законов.

1 сентября, в день возвращения российского пар ламента после каникул, мы положили программу на стол. Потом десять дней защищали ее в комиссиях и комитетах. Так что разговоры о том, что парламент РСФСР с бухты-барахты за два часа одобрил программу, просто вранье.

ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ. Рыжков

Е. Я.: Через несколько дней после того как было подписано поручение о работе над программой “500 дней” у меня была беседа с Рыжковым. В изложении Николая Ивановича все выглядело несколько иначе. Цитирую стенограмму: “Рыжков: Если говорить о подноготной программы “500 дней”, расследование я не вел, но примерно представляю... Она вышла из недр той рабочей группы, которая занимается у нас программой правительства. Наши товарищи взяли и сделали выжимку, конспективно изложив программу правительства и облекая ее какими-то сроками. В этом и заключается весь смысл программы “500 дней”. Занимался этим и Явлинский. Он работал у нас завотделом, месяцами сидел в Соснах, я его хорошо знаю. Он и делал эту выжимку из программы. А потом она уже покатилась” .

Г. Я.: Рыжков в одном прав: программа “500 дней” действительно вышла из недр его аппарата, поскольку я в нем работал. И ни от кого свои предложения не скрывал. Авторство здесь ни при чем: это же не стихи и не роман. Я все время пытался хоть что-нибудь внедрить во все документы. Важнее другое: Николай Иванович всегда был уверен, что никто в стране не сможет создать программу, альтернативную той, с которой выступает его команда. Только ей этодано. Кто-то может по какому-то вопросу что-то написать и лучше. Но не более того. Это его кредо, и отсюда все идет. Мы уже работали над программой “500 дней”, а мои бывшие коллеги из Совмина стояли на своем: “Бросьте, пока не поздно. Если сможете из себя несколько страниц выдавить, и то слава богу. У нас аппарат, Госплан, институты, а у вас что?” Подписывая вслед за Горбачевым поручение о работе над программой “500 дней”, Рыжков скорее всего делал это не от чистого сердца, заранее решив: правительственная программа должна пересилить любую другую.

Е. Я.: Так оно а было. В тот раз Рыжков говорил мне, что подписал поручение с большими сомнениями и сделал это только потому, что наметилось сближение между Горбачевым и Ельциным. “Я не мог не подписать. Если бы я его не подписал, значит, два руководителя идут на сближение, а Рыжков идет на конфронтацию”. Но тут же Николай Иванович добавил: “Если группа станет высказывать предложения, диаметрально противоположные правительственной программе, я на компромисс не пойду. Это мое твердое убеждение”.

Поражение?

Е. Я.: Когда вы приняли для себя решение об отставке?