Восстания военных поселян в 1817-1831 гг.

Интересно отметить, что в своем рапорте царю о происшествии в Шебелинке Горголи пишет о том, как он был поражен дисциплинированностью мятежников, которые, несмотря на свое возбуждение и угрозы им с его стороны, «никакой невежливости ему не чинили». Но особенно удивило сенатора то обстоятельство, что никто из мятежников не был пьян, и к двум винным лавкам в деревне был приставлен караул. «При безвластии и имея искушение, они все оставались трезвы», — пишет сенатор.

Весь день продолжались переговоры, оставшиеся бесплодными, и Горголи ни с чем возвратился в штаб дивизии. Генерал Коровкин собрал военный совет, на котором было решено на завтра применить к мятежникам оружие. Им было об этом объявлено и в то же время предложено всем раскаявшимся в участии в мятеже удалиться из лагеря, для чего на всю ночь с 30 на 31-е мая ущелье было оставлено свободным. Решимость мятежников была настолько упорна, что никто, кроме нескольких женщин и детей, не ушел из лагеря. В эту ночь в лагере мятежников не спали.

Едва взошло солнце 31 мая, как к бунтовщикам в последний раз пришел от штаба парламентер с предложением покориться. Ему ответили отказом. Тогда был сделан один пушечный выстрел гранатой через головы восставших. От выстрела на противоположном конце селения загорелся стог сена. Толпа разразилась громким «ура!». Из уст в уста начала передаваться весть, что стрелять в них не будут. Но затем отдан был приказ стрелять в толпу картечью. И с близкого расстояния, почти в упор, в собравшихся на тесной площадке городка мятежников было сделано 23 выстрела, после которых уланы в пешем строю пошли в атаку. Трудно вообразить, что произошло после такого бешеного артиллерийского обстрела на маленькой площадке, где собралось более 3 000 мятежников. Картечь произвела страшное опустошение. Вооруженные карабинами, уланы наступали по всем правилам боя: после выстрела они отступали в заднюю шеренгу и пропускали вперед пикинеров. Но, несмотря на потери, на разительную разницу в вооружении, восставшие мужественно защищались, ранив до 50 улан и эскадронного командира ротмистра Баранова. Неравный бой длился недолго. Наступавшие со всех сторон уланы загнали мятежников на середину деревни и здесь заставили их сдаться.

Во всеподданнейшем рапорте сенатора Горголи показано, что во время усмирения убито на месте 52, тяжело ранено — которые там же и умерли — 28, а всего 80 человек, в том числе одна женщина. Отправлено в госпиталь раненых 100 человек, из них 29 умерло, 39 выздоровело, а 32 оставались в госпитале к 14 августу, когда был подан этот третий его рапорт. Несомненно, показанные здесь цифры далеко ниже действительных. Сведения поступали к Горголи от начальства дивизии, которое старательно преуменьшало потери мятежников, так как Горголи не одобрил столь жестокой расправы генерала Коровкина с мятежниками, о чем и писал царю. По другим сведениям, только в Андреевский госпиталь (Борисоглебского уланского полка) было доставлено около 400 раненых, а в рапорте сенатора Горголи, согласно донесениям начальства, в Андреевском госпитале показано лишь 60 человек. В этот госпиталь было привезено так много раненых, что поместить их в нем оказалось невозможно, и их положили в манеже на земле на соломе в четыре ряда. Три госпитальных врача Бирнбаум, Пауль и Следзиевский работали не покладая рук, и все же большинство раненых умерло.

Несмотря на страшное наказание, уже постигшее мятежников, — как всегда, за усмирением следовала кара. Неизвестно, до какой бы новой жестокости дошло дело, если бы правительство не поняло, наконец, что действия генерала Коровкина не только не могут успокоить население, но способны вызвать взрыв во всей Украине. Поэтому расследование дела было поручено сенатору Горголи, раньше писавшему царю, что в восстании крестьян есть доля вины начальства. Представляя царю рапорт о причинах мятежа, Горголи указывает как на «нерасположение крестьян к переходу в военные поселяне», так и на «несоблюдение достаточной осторожности при введении новых порядков и вследствие непринятия своевременных мер предосторожности для сохранения спокойствия среди населения». Свидетель свирепой расправы генерала Коровкина с мятежниками, он не обвиняет его прямо в жестокости, но говорит, что оставшиеся в живых мятежники, уже три месяца томящиеся в тюрьмах, отчасти искупили свою вину, и добавляет, что ему, ездившему по селениям для расследования дела, большого труда стоило успокоить взволнованное население. Последнее обстоятельство — возможность нового бунта в больших еще размерах — подействовало на царя. Поэтому, когда Горголи, разделив виновных в мятеже на две категории — 50 человек зачинщиков и подстрекателей и 163 человека, менее виновных, — стал ходатайствовать о прощении последних, — царь «милостиво» простил их.

Все зачисленные во вторую категорию «прощены» и отпущены по домам. По первой же категории: Степан Демин, «который первый начал возмущение, был атаманом мятежной толпы и посылал людей во все селения для возмущения к мятежу», и Кузьма Ведерников, «который в общей толпе был начальником над мятежниками слободы Лозовенки и самым дерзким и неукротимым бунтовщиком», — преданы были суду и сосланы в каторжные работы «вечно». Остальные 48 человек отправлены в Елисаветград на службу в поселенные эскадроны 3-й уланской дивизии.

Но взбешенный нераспорядительностью и тупостью начальства, допустившего восстание, Николай Павлович покарал и офицеров. Отрядный начальник генерал Коровкин и командир Серпуховского уланского полка полковник Синадино были отрешены от командования, а несколько офицеров посажены на гауптвахту.

Так, в течение 13 лет, то в северных, то в южных поселениях происходили восстания «облагодетельствованных» поселян, пока, наконец, в 1831 году не произошло в них последнее, самое мощное и опасное для — самодержавия массовое движение с ярко выраженным классовым характером, грозившее всем устоям дворянского государства.

ВОССТАНИЕ В СТАРОРУССКОМ УДЕЛЕ ВОЕННЫХ ПОСЕЛЕНИЙ

О причинах восстания в новгородских военных поселениях в 1831 г. с самого их начала сложились у генералов, у враждебно настроенных к крестьянам «очевидцев» этих восстаний — попов, чиновников, а от них и у всех дворянских историков — совершенно неправильные представления. Общее мнение всех этих «очевидцев» и «историков», открыто высказываемое ими, сводилось к тому, что восстание было вызвано холерной эпидемией.

Так, центральная новгородская следственная комиссия, учрежденная по делу о восстании военных поселян летом 1831 года, будто бы «удостоверилась… что единственным поводом к мятежу поселян, убийству местного начальства… послужили нелепые слухи, что относимая к появлению болезни холеры смертность[2] происходит от отравы, и что местные начальники состоят в заговоре истребить посредством оной нижний класс народа». Так рапортовали царю генералы, производившие следствие о восстании поселян.

Это было крайне не умно. С самого начала возмущения правительство отчетливо понимало подлинный смысл страшного для дворянского государства восстания. Николаю Павловичу лично от самого командира поселенного корпуса пришлось услышать, что «холера и отрава суть только предлоги, которыми подстрекают толпу, но что настоящая цель бунта есть желание освободиться от военного состояния».

Однако объявлять истину «верноподданным» было нельзя; им необходимо было внушить (о чем и было объявлено манифестом), что страшнее восстание есть обыкновенный солдатско-крестьянский бунт, основанный на невежестве черни. В первой главе кратко сказано о том, что представляла собой «жизнь» военных поселян. Здесь и только здесь лежали все причины, приведшие к страшному взрыву. Но холера, появившаяся в 1829 году на востоке России и к 1831 г. свершившая свой гибельный поход по центральным губерниям и проникшая в самую столицу, — послужила в военных поселениях удобным поводом к восстанию.

Повод этот не был «единственным» и не мог быть им, но он действительно был последним толчком к восстанию.

Мероприятия министра внутренних дел Закрезского, клонившиеся к пресечению холеры устройством карантинов, остановить эпидемии, разумеется, не могли, но привели к огромному скоплению на карантинных линиях обозов и людей, к тяжкой и бессмысленной «окурке» их известным составом и способствовали лишь распространению болезни и еще большему негодованию на начальство. В то же время в секретном циркуляре военным губернаторам предписывалось принять меры против неблагонадежных лиц, «рабочих разного звания», в количестве до 12 000 чел., высланных из Петербурга[3]…

Люди эти, проходя по территории военных поселений, «занесли туда слухи, что холеры нет, а есть отрава и виноваты в том начальники».

Этого было достаточно, чтобы вполне созревшая на классовой основе ненависть военных поселян к начальству и «господам» нашла выход в восстании.

Восстание вспыхнуло в Старой Руссе вечером 11 июля.

Обстановка вполне благоприятствовала восставшим. Войск в городе не было. Гренадерские баталионы поселенного корпуса находились в лагере под Княжьим двором, в 50 верстах от города, в Старой Руссе, в распоряжении полицеймейстера Манджоса, была лишь полицейская команда, пожарные и три роты военного рабочего баталиона, находившиеся в городе для построек и ремонта казенных зданий. Но Манджос не мог рассчитывать и на эту силу. Самой ненадежной ее частью был рабочий баталион. Мастеровые рабочих рот жили в каторжных условиях.

Летом в 1831 г. строительные работы в Старорусском уделе военных поселений производились в огромных размерах и всей тяжестью ложились на плечи мастеровых баталиона. Их изнуряли работой. В то время, когда солдаты резервных баталионов были в лагере и пользовались если не свободой, то летним отдыхом, мастеровые начинали работу с пяти часов утра и кончали ее вечером, весь день томясь на удушливой жаре исключительно жаркого лета 1831 года. К тому же их беззастенчиво обворовывало начальство. Командир рабочего баталиона, майор Розенмейстер, находился под судом за кражу солдатских денег, но продолжал командовать баталионом. Не отставали от него в этом и остальные офицеры. Мелочные придирки, постоянные дисциплинарные взыскания, — вся эта каторжная жизнь измучила солдат. Рабочий баталион квартировал частью в городе, частью на биваках, за городским валом, по Крестецкому тракту. Здесь, на линейках бивака, после пробития вечерней зори, началось восстание.

Последним толчком к открытому возмущению послужило поведение капитана Киевского поселенного полка Шаховского. Капитан совершал вечернюю прогулку и, проходя мимо линеек бивака, не ответил на окрик часового. Это дало повод заподозрить, что капитан приходил с недобрым намерением. Среди солдат и в городе давно ходили слухи, что начальство хочет всех извести. Капитан был схвачен, обвинен в рассыпании яда и избит. Сразу же возбужденные мастеровые баталиона бросились в город на поиски начальства, по дороге избив встретившегося им полицейского надзирателя Савастьянова. К ним присоединились горожане.

На городской площади толпа ворвалась в дом присутственных мест, в отделение военной городской полиции, строительного комитета, квартирной комиссии и в зал общественного собрания. Везде искали полицеймейстера Манджоса, дворян, офицеров. Не найдя их там, толпа рассеялась по всему городу. Над городом поплыли звуки набата. Мятеж разрастался. На городской площади была разгромлена аптека. Аптекарь Вайгнер был убит.

Полицеймейстер Манджос хотел было сорганизовать полицейскую команду из жителей города для отражения мятежников, но ненависть к нему всего населения была настолько велика, что ему не удалось завербовать ни одного человека. Тогда он попытался скрыться, но вскоре был найден и убит. Ненависть к нему, даже мертвому, не угасла: старики-раскольники приходили на площадь топтать его труп ногами.

Старшим в городе был председатель строительной комиссии генерал-майор Мевес. Услыхав о мятеже, он оделся в парадную форму и на дрожках поехал на городскую площадь, надеясь своим присутствием и словом подействовать на мятежников. Ему удалось сказать речь. Мятежники довольно спокойно выслушали речь генерала, и это, казалось, обещало благополучный исход. Но когда генерал хотел уехать, из толпы закричали: «берите его!»

Мевеса стащили с дрожек и тут же на площади убили. В других частях города также продолжались поиски начальства. Мятежники арестовывали спрятавшихся офицеров, чиновников, помещиков, избивали и приводили на городскую площадь, где был устроен суд над дворянами.

Не было забыто и духовенство. На другой день архимандрита Спасопреображенского монастыря Серафима толпа заставила выйти из монастыря и присутствовать на народном суде над арестованными. Вместе с архимандритом на городскую площадь толпа заставила придти и белое духовенство. Посередине площади стоял стол, покрытый красным сукном. За столом сидели рабочие 10-го баталиона, мещане и купцы. Невдалеке валялся труп полицеймейстера Манджоса. Шел допрос лекаря Богородского.

Увидя столь страшную картину, архимандрит ужаснулся, но, не теряя присутствия духа, попытался единственным остававшимся в его распоряжении приемом отстранить себя от ответственности и той невольной роли, которую ему навязали: он начал молебствие.

Во время молебствия толпа вела себя спокойно, но как только молебствие кончилось и архимандрит хотел удалиться с площади, он был остановлен народом. Несмотря на протесты архимандрита, на его красноречие, он был посажен за стол судей и должен был не только принять участие в допросе лекаря, но склонять его написать показание.

Пользуясь суматохой, духовенство, пришедшее с архимандритом, сбросив ризы, тайком удалилось с площади; покинули площадь и купцы. Оставшись один, без всякой поддержки, архимандрит окончательно пал духом и вместе с судьями подписал показание Богородского[4]. После этого его отпустили домой, а лекаря отправили на гауптвахту.

К судному месту со всех концов города приводили арестованных. Некоторые из арестованных были подвергнуты устному, а другие письменному допросу, как раньше лекарь Богородский. После допросов арестованных отправляли на гауптвахту и по разным учреждениям присутственных мест.

Восставшие фактически были хозяевами города. Стремление к организованности, к революционной законности, к порядку замечались уже с начала восстания. Авторитетом у мещан пользовался городской староста Солодожников. Он распорядился выставить у застав города караулы из мещан. Свободный въезд и выезд из города прекратился. Всех подозрительных караулы направляли от застав на площадь.

Солодожников командировал в госпиталь мещанина Воробьева, освобожденного утром из-под ареста. Воробьев должен был проверить существующие в госпитале порядки и доброкачественность пищи. Ни Воробьев, ни сопровождавшая его толпа «никаких неистовств в госпитале не чинили».

Первое время власть и инициативу действий делили с Солодожниковым мастеровые рабочего баталиона, настоящие зачинщики восстания и главари его.

Но задачи их и круг действий мастеровых были шире, чем задачи и цели горожан. За пределами города, на всей площади уезда, тесно примыкая друг к другу, находились округа военных поселений, — эти пороховые погреба, которые необходимо было взорвать. Мастеровые рабочего баталиона рассеялись по уезду.

Совсем не так действовали купцы. Недовольные властью за стеснения в торговле с переходом города в военное ведомство, представители городской торговой буржуазии на первых порах, примкнув к движению, пытались возглавить его и направить по желаемому для них руслу. Скоро, однако, они убедились, что движение перекидывается за поставленные ими рамки. Развернувшись столь бурно и грозно, спутав все их карты, движение солдатско-крестьянских масс не только лишило их руководства им, но стало угрожать собственному их благополучию как со стороны восставших, так и, в случае их поражения, со стороны «законных» властей, на явный разрыв с которыми купцы вовсе не хотели идти. Большинство из них трусливо, тайком покидало город или пряталось по домам.

Что делало в это время начальство?

Начальник поселенного корпуса генерал-лейтенант Эйлер получил известие о восстании 12 июля, в 2 часа дня, в штабе корпуса в Новгороде и не первый из высшего начальства узнал о нем. В деревне Дубовицы, в двух верстах От Старой Руссы, разбуженный ночью с 11 на 12-е известием о восстании, подполковник Розен соединился с бежавшим из города переодетым в солдатскую шинель аудитором Коноваловым и вместе с ним поспешил на подводе в Княжий двор, — лагерь всех резервных баталионов гренадерского корпуса. Здесь он донес о восстании начальнику 2-й гренадерской дивизии генерал-майору Леонтьеву. Леонтьев отправил его с донесением дальше — в Новгород, к генералу Эйлеру, а сам принял первые меры к подавлению восстания. По его приказу в 10 часов утра выступили из лагеря два сводных полубаталиона 3-го и 4-го карабинерных полков под начальством майора Ясинского. Майор Ясинский получил предписание: стараться убедить заблудших мерами кротости, а если они останутся недействительными, то усмирить оружием. Ему поручалось также захватить всех главных бунтовщиков.

В свою очередь генерал Эйлер «взял свои меры».

Меры эти были следующие: 1) генералу Леонтьеву с двумя баталионами немедленно отправиться на подводах в Старую Руссу и восстановить там порядок, а четырем баталионам выступить туда же вслед за ним и расположиться в городе на площади; 2) генералу Томашевскому[5] отправить тотчас два карабинерных баталиона в Устрику, в 20 верстах от Старой Руссы, и приказать ожидать им приезда Эйлера; 3) баталиону Австрийского полка[6] отправиться немедленно через Ильменское озеро в новгородское поселение, а трем остальным баталионам содержать порядок при Княжьем дворе; 4) баталионам, находящимся на карантинной линии, следовать форсированно к Старой Руссе[7]; 5) подполковнику Баттому с двумя баталионами и четырьмя ротами удерживать порядок в Новгороде и около него.

Сделав эти распоряжения, генерал Эйлер с курьером послал донесение царю о событиях. Донося о восстании в Старой Руссе, генерал причиной бунта считал появление эпидемии и недоверие поселян к начальству, которое якобы хочет отравить народ. Он упоминал о том, что намерен лично выехать в Старую Руссу и до своего приезда предписал генералу Леонтьеву «ни в какие действия не вдаваться и если возможно действовать кротостью».

Николай I одобрил меры, принятые генералом Эйлером для подавления восстания. Но это одобрение относилось лишь к отправке из лагеря отряда в мятежный город. Что же касается «мер кротости», которыми Эйлер надеялся ликвидировать восстание, то царь сразу и решительно отверг подобные меры. Он предписал генералу немедленно «принять самые деятельные и решительные меры и при малейшем сопротивлении немедленно принудить бунтовщиков к безусловному повиновению силой оружия».

Так с самого начала восстания не совпали методы воздействия на восставших верховного руководителя государства — царя — и генерала Эйлера. В дальнейшем это привело к большим недоразумениям. Царь не допускал послабления восставшим, он не хотел и не мог входить в личные мотивы действий генерала. Он понимал, что восстание надо ликвидировать сразу, решительными мерами, пока еще не охвачены им соседние округа поселенного корпуса. В противном случае правительству пришлось бы иметь дело с грозной силой. Царь не согласился и с попыткой генерала Эйлера причину восстания искать в холере. Поэтому генералу предписывалось царем «произвести тщательное исследование для обнаружения истинных причин, подавших повод к возмущению». Он должен был всех виновных без исключения предать военному суду; суд над зачинщиками произвести в 24 часа и с личным мнением о происшествии представить на высочайшее утверждение с нарочным курьером.

Пока скакали курьеры из Новгорода в Петербург и обратно, обстановка восстания резко изменилась.

12 июля, в 11 часов ночи, отряд майора Ясинского прибыл к штабу Киевского гренадерского полка, в деревню Дубовицы. Построив баталион в боевой порядок, и, прикрываясь передовыми пикетами, с барабанным боем, с ружьями, заряженными боевыми патронами, колонна двинулась к городу. Но в городе Ясинский обнаружил крайнюю нерешительность. Очевидно, подозревая своих гренадер в сочувствии восставшим, он не пытался разогнать мятежников силою оружия. И даже больше: когда на другой день мятежники соседних округов: Киевского и Виртембергского, где с утра 13 июля бушевал мятеж, — стали привозить в город убитых и избитых офицеров и чиновников, он принимал их из рук в руки и с миром отпускал поселян в свои округа. Разговорами с мятежными толпами да освобождением из-под ареста пленников ограничивалась его деятельность.

Нерешительность Ясинского, неуверенность в своих силах и страх перед восставшими не могли не ободрить последних. Восставшим было ясно, что начальство соблюдает осторожность и не намерено действовать решительно. Рабочий баталион и вернувшиеся на места своих стоянок поселяне Киевского и Виртембергского полков, разумеется, сразу же учли это обстоятельство. Огонь мятежа с необыкновенной быстротой побежал по округам поселений. Мастеровые рабочего баталиона, начавшие возмущение, и в дальнейшем явились руководителями восставших. Переезжая из округа в округ, они везде поднимали возмущение в баталионах, вполне к тому подготовленный.

Офицеры поселенных баталионов, квартировавшие с своими ротами и взводами в многочисленных деревнях уезда, поселенное духовенство, врачи, чиновники, местные помещики, — вообще все «господа» были захвачены врасплох восстанием. Многие из них, пытаясь скрыться, уезжали из своих баталионов в соседние, старались пробраться в Княжий двор, в Старую Руссу и в Новгород, но большею частью попадали в руки поселян, избивались и направлялись поселянами в Старую Руссу, где рабочие баталиона «судили дворян». С приходом — в город нового отряда под командой генерала Леонтьева положение не изменилось. Несмотря на то, что в городе под его командой скопилось до трех тысяч правительственных войск с артиллерией, генерал проявил еще большую осторожность, чем Ясинский. Он не принял никаких мер к успокоению ближайшего к городу округа Киевского поселенного полка, ни к задержанию зачинщиков из мастеровых рабочего баталиона, часть которых продолжала стоять биваком за городским валом. Выполняя приказания генерала Эйлера, он поставил сильные посты ко всем выездам из города, разместил биваком баталионы и артиллерию на площадях и усиленно занялся гарнизонной службой.

А между тем дело было вовсе не в спокойствии города. Мятеж бушевал в округах Киевского и Виртембергского полков: в первом — с 12 июля, а во втором — с утра 13 июля. Из Виртембергского округа он перекинулся в соседний округ 4-го карабинерного полка.

Поселяне не без основания не верили в реальность угрозы со стороны города и продолжали привозить в город своих офицеров на суд 10-го рабочего баталиона — защитников народа, — такой ореол приобрели в глазах поселян мастеровые баталиона.

Вечером 13 июля пришел в Дубовицы генерал Эйлер с двумя баталионами карабинеров и восемью орудиями. Хотя генерал Эйлер мечтал отличиться подавлением восстания и приобрести репутацию чуть ли не спасителя трона, но ни личные его качества (по отзывам сослуживцев, он отличался жестокостью и необыкновенной трусостью), ни обстановка, которую он застал в округах поселений, не позволяли надеяться на скорое подавление восстания. Мятеж бушевал почти во всех округах 2-й поселенной дивизии, а 14 июля перекинулся в округа поселенной артиллерийской дивизии. Генерал Эйлер не только не пошел усмирять мятеж в округах дивизий, но даже не вступил с своими баталионами в город, как обещал царю.

А между тем силы правительственных войск были весьма значительны, поселяне же не имели не только артиллерии, но и вообще сносного вооружения. Но страх перед поселянами был настолько велик, что, имея одиннадцать кадровых баталионов и артиллерию, генерал Эйлер считал себя недостаточно сильным, чтобы приступить к усмирению восстания, и потому приказал баталионам 8-й пехотной дивизии, не принадлежавшей к поселенному корпусу, форсированно идти с карантинной линии в Дубовицы. У царя же он просил еще несколько эскадронов кавалерии. Впрочем и эта «письменная» деятельность генерала Эйлера скоро закончилась.

15 июля свершилось событие, которое имело решающее значение для дальнейшего поведения трусливого генерала: он получил известие, что в тылу его войск, по дороге на Новгород, в селе Коростыне, восстали поселяне Барклаевского полка[8]. Генерал Томашевский, выступивший против восставших с двухбаталионным отрядом и артиллерией, донес генералу Эйлеру, что входившие в состав его отряда артиллеристы и баталион Аракчеевского полка отказались повиноваться и действовать против поселян, и сам генерал едва не попал в плен к поселянам.

В том же рапорте Томашевский пишет о другом ошеломляющем известии: поселяне Барклаевского округа возмутили крестьян находящейся по соседству Свинорецкой волости[9], и те вместе с мастеровыми 5-го и 6-го военных рабочих баталионов 17-го утром напали на оставленный генералом день назад лагерь при Княжьем дворе. Они разгромили лагерь, перевернули все офицерские палатки, уничтожили имущество офицеров и убили полковника Неймана и майора Маковского. Это решило дело. С этого момента генералом Эйлером окончательно овладело паническое настроение. Не столько поразила генерала измена гренадер генерала Томашевского (хотя и этот факт представлялся невероятным в те времена случаем), сколько то, что пожар восстания бушевал уже в тылу его отряда, и дорога на Новгород была отрезана. Он не помышлял теперь об усмирении восстания, об арестах и наказании виновников возмущения, забыл и о своих обещаниях царю.

Сразу же по получении известий о новых восстаниях генерал Эйлер, не дожидаясь даже смены своих карабинеров, находящихся в карауле, поспешно выступил из Дубовиц и побежал к Новгороду. Но фортуна не совсем отвернулась от генерала: на пути в Новгород он получил известие о восстании поселян 1-й гренадерской дивизии, расположенной за Новгородом, по берегам реки Волхова. Это обстоятельство спасло репутацию генерала: царю он донес, что, исполняя долг верноподданного, узнав о восстании, немедленно бросился с отрядом с целью восстановить порядок «в местах, столь близких к пребыванию императорской фамилии».

Генералу пришлось проходить с отрядом мятежное село. В селе его не встретило начальство: офицеры были перебиты или арестованы. Округом управляла выбранная поселянами тройка — командиры из солдат. Генерал держался с ними трусливо и унизительно. Чтобы умилостивить поселян и самому уйти невредимым, генерал соглашался с поселянами во всем, говорил им о суде над офицерами (!), приказал содержать их под строгим арестом, толковал с выборными командирами-солдатами (каково это было ему — выученику Аракчеева?) о продовольствии, их нуждах и т. д.

Царю он писал: «Взять с собой чиновников и офицеров не мог по причине их болезненного состояния, как и потому, чтобы не произвести нового возмущения».

Рано утром 20 июня Эйлер с карабинерами и артиллерией прибыл в Новгород, но, до конца верный себе, не помышлял об усмирении поселян 1-й гренадерской дивизии.

ВОССТАНИЕ В НОВГОРОДСКОМ УДЕЛЕ ВОЕННЫХ ПОСЕЛЕНИЙ

Новое возмущение вспыхнуло 16 июля за Новгородом в Австрийском полку, в 100 верстах от Старой Руссы.

Связи между 2-й и 1-й гренадерскими дивизиями не было, и поселяне последней плохо знали о событиях, разыгравшихся в округах Старорусского удела военных поселений; до них лишь глухо доходили слухи, что в Старой Руссе бьют ненавистное начальство и господ. Внешне жизнь поселян текла по-прежнему, но внутренне подготовка к возмущению шла интенсивно. Здесь, как и во 2-й поселенной дивизии, почва для восстания была подготовлена долгими годами физического и морального гнета, и потому достаточно было малейшего повода, чтобы восстание вспыхнуло с яростной силой. Помогло этому распоряжение генерала Эйлера об отправке из лагеря резервного баталиона Австрийского полка в район его постоянной стоянки.

Гренадеры резервного баталиона хорошо были осведомлены об успехах восстания в округах Старорусского удела, знали они также о цели своего прибытия: они могли понадобиться только для того, чтобы штыком и пулей заставить своих отцов и братьев покориться и вместе с ними вновь нести чудовищную тяжесть ненавистного режима. С другой стороны, все виденное и слышанное ими за время похода давало неясную, но радостную надежду на избавление. Общение их с поселянами сразу же по прибытии на место стоянки имело роковое значение для поселенного начальства: оно укрепило солидарность во взглядах на события поселян и гренадер и вырвало из рук начальства последнюю его опору на случай возмущения — вооруженную силу.

Уже на другой день по прибытии баталиона поселяне, воспользовавшись незначительным поводом, подняли восстание в Австрийском полку.

Началось восстание во 2-й роте поселенного баталиона, находившейся на покосе, и через час распространилось по всему округу. Посланный на усмирение резервный баталион присоединился к восставшим. Были убиты командиры резервного и поселенного баталионов, несколько офицеров и лекарь. Многие из офицеров были избиты и посажены на гауптвахту, избит был и священник. В это время выступил на сцену начальник строительных работ в округе Австрийского полка инженер-подполковник Панаев, сыгравший немаловажную роль в бурно развернувшихся событиях. Панаев не был непосредственным начальником поселян. Многие его вовсе не знали, и это имело большое значение. Он обратился к поселянам с речью, уговаривая их не трогать офицеров, а донести об их жестокости царю, а царь уже рассудит и сам пришлет палача. Со смертью же офицеров теряется средство открыть их вину и сообщников. Он предложил сдавать офицеров ему под арест. Уговорил он также поселян отправить депутатов к царю, вызвавшись сам быть свидетелем законности их поступков. В дальнейшем он широко спекулировал на чувстве долга и присяги старых солдат, на неприкосновенности и священности знамени, внеся всем этим в среду восставших элементы разложения. Благодаря его вмешательству удалось избежать смерти священнику Лавру и многим офицерам, — всех он брал под свое покровительство и отправлял на гауптвахту «до разбора дела». На гауптвахте скопилось 38 арестованных офицеров. С их помощью он надеялся усмирить восстание, тайно передавая им на гауптвахту оружие. Но для этой цели не хватало вооруженной воинской части. Панаев написал несколько рапортов высшему начальству в Новгород, прося прислать в его распоряжение хотя бы одну роту. Один из рапортов дошел по назначению, но ответ на него получился совершенно неожиданный. Начальство сделало Панаеву строгий выговор за то, что он не доносил ежедневно о событиях в округе, и, испуганное за свою личную безопасность, отказывало ему в присылке вооруженной силы. Впрочем, Панаев и сам скоро убедился, что надежной роты в городе не было. Ночью из города пришли два артиллериста и два мастеровых рабочего баталиона с предложением от товарищей, оставшихся в городе и от устроенных около города постов (кольцо постов было выставлено кругом города для защиты от мятежников), перевязать своих начальников и привести в округ. Все эти происшествия в округе и городе, а также дошедшие слухи о восстании в соседних округах, заставили Панаева убедиться, что возмущение носит характер классовой политической борьбы, а не холерного бунта. Когда он, не уразумевший еще окончательно причин яростной ненависти поселян к начальству, подошел к одному старику-поселянину, пользовавшемуся большим уважением, и сказал:

— Послушай, старик, ты человек умный и можешь рассудить, как же можно отравить всех?

Старик ответил ему:

— Что тут говорить? Для дураков яд да холера, а нам надобно, чтоб вашего дворянского козьего племени не было.

Старик-поселянин выразил этими словами вошедшую в плоть и кровь поселян и накопленную в их сознании столетиями ужасающей эксплоатации и издевательств классовую ненависть крепостного крестьянства к своим эксплоататорам — дворянству и его государственной власти.

* * *

Округ Прусского полка находился на правом берегу реки Волхова, напротив округа Австрийского полка. 17 июля, утром, военный поселянин Австрийского полка Федор Федоров переправился через Волхов в 4-ю поселенную роту Прусского полка и сообщил поселянам о восстании в своем округе. Мятеж сразу же распространился по всему округу Прусского полка. Здесь повторились те же события, что и в Австрийском полку: наиболее ненавистные офицеры были казнены на полковом — плацу, другие же наказаны розгами и посажены на гауптвахту. Как и в Австрийском полку, здесь был избран начальником округа «строитель» — инженер-капитан Кастеров. Поселянам он был нужен только как свидетель законности их возмущения; приказов его никто не исполнял, и на другой же день он был отстранен. Командиром округа избрали поселянина Леонтия Красникова. С согласия всех членов реорганизованных ротных комитетов Красников назначил из поселенных унтер-офицеров и рядовых командиров поселенных рот. До 21 июля «все словесные и письменные приказы по округу отдавались им».

18 июля на полковом плацу снова наказывали пойманных офицеров и чиновников. Не избежали наказания и младшие начальники. «За притеснения и лишние подводы» наказаны розгами несколько фельдфебелей и каптенармус. Школьного учителя Гаврилова жестоко высекли розгами поселянки за то, что он сек их детей-кантонистов.

Необходимо отметить, что поселяне, как только власть в округе перешла к ним, строго соблюдали революционный порядок. Попытки грабежа сурово пресекались на месте. Двоих поселян, пытавшихся расхитить имущество офицеров, жестоко наказали на полковом плацу их же товарищи. Семейства офицеров и чиновников не терпели от восставших никаких притеснений и обид. Член прежнего полкового комитета священник Воинов, перенесший от поселян за время возмущения немало оскорблений и не жалевший красок, чтобы очернить «ожесточенных злодеев», принужден был, однако, признать, что поселяне «были в квартире полкового командира и госпитального смотрителя, где оставались их семейства, но там они ничего, кроме осмотра, оскорбительного не причинили, а, напротив, еще старались успокоить их семьи и обнадежили в личной их безопасности». Но ко всем чинам поселенного начальства, которых поселяне считали виновниками своей тягостной жизни, они были беспощадны.

Но поселяне Прусского полка не забыли о соседних, пока не втянутых в восстание, округах военного поселения. 18 июля, утром, они большой толпой направились в округ Аракчеевского полка и подняли в нем восстание. В тот же день фурштадтский взвод Прусского полка, расположенный на реке Вишере, служившей границей между полками Прусским и наследного принца Прусского, в полном составе переправился через Вишеру и явился в 1-ю поселенную роту этого полка. Солдаты рассказали поселянам о восстаниях в округах дивизии. Возмущение сразу же охватило весь здешний округ. Поселяне бросились в штаб полка, но поселенного начальства там уже не было. Офицеры и чиновники округа раньше узнали о возмущении в соседних округах, и все уехали в Новгород. Мятеж распространился за пределы территории военного поселения этого полка. За границей округа находились помещичьи усадьбы. Рядовой фурштадтского взвода Прусского полка Баранов поскакал верхом по берегу реки Мсты, заезжая всюду в селения помещичьих крестьян и возбуждая их против помещиков. Он имел успех. Два помещичьих имения были разгромлены; помещице Шабранской нанесены побои.

В Аракчеевском полку мятеж принял наиболее жесткие формы. Здесь активное участие в возмущении приняла мастеровая полурота полка.

Буря бушевала на двухсотверстном пространстве.

Представители привилегированного сословия, не принадлежавшие к военному миру — помещики, владельцы имений, находившихся внутри округов военного поселения, и те из них, имения которых находились в близком соседстве с мятежными округами, — один за другим бросали свои насиженные гнезда и бежали в Петербург и Новгород под защиту властей.

Граница округа Аракчеевского полка находилась недалеко от села Грузино — резиденции графа Аракчеева. Здесь «на покое» доживал свои дни главный строитель военных поселений. В дни восстания не было покушений на его жизнь. Крутясь в водовороте восстания, поселяне забыли о нем. Но мощный гул восстания дошел до села Грузино 20 июля. Узнав о возмущении в полку его имени, Аракчеев в коляске, запряженной четверкою лошадей, скакал весь день из Грузина в Новгород, делая огромный крюк для объезда военных поселений. Но в Новгороде его ожидало новое огорчение: испуганное восстанием начальство, опасаясь, что одно присутствие Аракчеева вызовет в Новгороде возмущение, побуждало его к выезду в Тверскую губернию. Тогда Аракчеев обратился к Николаю с письменной жалобой. Царь успокоил графа письмом, уверяя его, что он «безопасен везде, где царская власть простирается», и сделал выговор начальству города. Начальство извинилось, но оскорбленный и все еще трусивший граф не пожелал оставаться в городе: под охраной сильного конвоя он выехал в Тверскую губернию к знакомому помещику.

ВТОРОЕ ВОССТАНИЕ В СТАРОЙ РУССЕ

Бегство генерала Эйлера с баталионами в Новгород не могло не ободрить поселян. Это бегство внушило им уверенность, что начальство их боится. И действительно: начальник всех округов поселенного корпуса прибыл в Дубовицы с внушительной карательной силой, но никакой кары не последовало, — все ограничилось лишь разговорами генерала с поселянами, разъяснениями и увещаниями, оставшимися к тому же бесплодными. Теперь положение в округах 2-й поселенной дивизии сразу изменилось.

Через день после бегства Эйлера генерал Леонтьев доносил ему, что поселяне Киевского округа (район, где стоял с отрядом до бегства Эйлер) и соседнего Виртембергского округа взволновали поселян округов 3-го карабинерного и Екатеринославского полков, что волнения в округе артиллерийской бригады усилились, везде избивают офицеров и чиновников и — что хуже всего — взбунтовались до сего времени остававшиеся спокойными поселяне в округе Мекленбургского полка. Вследствие такого тревожного положения генерал Леонтьев настаивал на немедленной присылке ему нескольких баталионов.

И все же самое страшное было не в новых волнениях плохо вооруженных, поселян. Самое страшное было в том, что генерал Леонтьев не мог рассчитывать на верность собственных баталионов, находившихся под его командой. Особенно возбуждал опасения резервный баталион Киевского полка, родные и однодеревенцы которого, — наиболее мятежные и активные, — находились в нескольких верстах от города. К тому же солдаты баталиона находились в постоянных, хотя и тайных, сношениях со своими родственниками из округа. Необходимо было вывести из города ненадежный баталион, вместо которого генерал Леонтьев вызвал с карантинной линии баталион 7-го егерского. Но баталион отказался покинуть город. Это неповиновение приказу сразило генерала.

Между тем из округов ежечасно поступали все более тревожные вести. В округе поселенной бригады, вооруженная ружьями, саблями, пиками и чем попало, толпа поселян в 3 000 человек овладела несколькими орудиями и артиллерийскими снарядами. При встрече с воинскими частями поселяне удачно избрали позицию, и вследствие того, что поселяне этого округа хорошо знали артиллерийское дело, они долго сдерживали артиллерийским огнем наступление баталиона егерей, убив и ранив несколько человек. По донесениям офицеров резервных баталионов, войска, находившиеся под их командой, были весьма ненадежны и ждали случая, чтобы головой выдать их мятежникам.

Еще несколько дней ждал генерал Леонтьев присылки ему надежных баталионов, но Эйлер молчал, а кадры баталионов 8-й пехотной дивизии, вызванные Эйлером раньше к старой Руссе, были по приказу царя направлены с половины пути генералом Микулиным во Псков, где произошли волнения среди городских жителей и крестьян окрестных деревень. Только баталион 7-го егерского полка (8-й пехотной дивизии, снятый с карантинной линии), под командой подполковника Эйсмонта, вечером 19 июля вступил в Старую Руссу.

Уже десятый день, томясь на удушливой жаре, стояли на площадях и улицах города войска генерала Леонтьева. Тяжелая и беспокойная караульная служба, недоверие и неприязнь к начальству, общение солдат с городскими жителями, поселянами и мастеровыми 10-го рабочего баталиона, призывавшими перебить начальство и, наконец, явное сочувствие солдат восставшим, — все это вместе взятое сделало баталионы ненадежными.

19 июля генералу Леонтьеву лично пришлось убедиться в ненадежности своих войск, когда баталион Киевского полка, вопреки его приказу, отказался выступить из города. Последний отчаянный рапорт генерала начальнику корпуса о том, что он не надеется больше на баталионы своей дивизии и просит прислать ему другие войска или удалить его от командования, совершенно ясно характеризует подавленное состояние духа генерала.

Это настроение отразилось на распоряжениях генерала. Войска его были разбросаны по всему городу и за заставами, не имели между собой связи, не знали условного сигнала, могущего созвать их в одно место на случай наступления поселян на город.

Наступление на город начали поселяне Киевского полка. Они изгнали из Дубовиц 3-ю роту Мекленбургеокго полка под начальством капитана Жуйкова и преследовали ее до города — до моста через реку Полисть. Спасая офицеров и чиновников разных полков, прибегнувших за несколько дней до этого к защите генерала Эйлера, капитан Жуйков построил из роты карре и, скрыв в нем офицеров, довольно благополучно дошел до города. Здесь роту встретил генерал Леонтьев. Он приказал ей охранять мост, но расположил ее так, что орудие, наведенное вдоль Петербургской улицы, по пути движения поселян в город, должно было стрелять в тыл роты. Этими приготовлениями к встрече поселян генерал Леонтьев и ограничился, о наступательных же действиях он и не думал.

Огромные толпы поселян накапливались по ту сторону моста. Поселяне не наступали. На их стороне слышен был шум, видны передвижения с места на место, но не было признака того, что они намерены разойтись по домам, на что все еще надеялся генерал Леонтьев. Так проходил час за часом. Около часа дня на виду войск, стоявших на площади, в конце Каталовской улицы появилась вооруженная толпа поселян численностью до пятисот человек. В то же время огромная толпа, стоявшая у заставы перед мостом, пришла в движение, послышались угрожающие крики, и явно было видно стремление ее ворваться в город.

Внезапно и на площади в войсках генерала Леонтьева произошло движение: солдаты Киевского полка самовольно стали становиться в ружье. Это было началом восстания. Генерал Леонтьев, находившийся у баталиона 7-го егерского полка, послал к ним штабс-капитана Лошакова с тем, чтобы офицер напомнил им о долге к присяге. Но Лошаков возвратился ни с чем: солдаты не стали его слушать. Тогда Леонтьев пошел к солдатам и спросил их, чего они хотят. Солдаты не отвечали, поворачивались к генералу спиной, производили шум, переходили из одних рядов в другие, разговаривали между собой. Генерал возвратился к егерям. Майор Ясинский бросился к поселянам, которых сдерживала рота капитана Жуйкова, с целью «выяснить их намерения». Предводитель одной из трупп поселян (общего предводителя у них не было), унтер-офицер Васильев, заявил Ясинскому о требовании поселян: выдать им генерала Леонтьева, всех офицеров и чиновников полкового управления округа Киевского полка, — в противном случае поселяне, «по первому знаку из баталиона Киевского полка, ворвутся в город и никого из начальников не оставят в живых». Но события начали уже развертываться стремительными темпами. Этому способствовало, во-первых, присоединение к поселянам рабочих 10-го баталиона, во-вторых, самовольное прибытие на площадь двух рот Киевского полка, до которых дошло известие о приближении поселян-однодеревенцев. Общее смятение еще более усилилось, когда солдаты этих рот оттеснили прислугу батареи, стоявшей у штаба дивизии, и завладели орудиями. Солдаты Киевского полка шеренгами закрыли устья улиц, выходящих на площадь, и этим отрезали отступление в город всем офицерам. Генерал Леонтьев с несколькими офицерами находился в это время у моста и вел переговоры с поселянами. Он, видимо, все еще надеялся на благополучный исход дела, хотя для всего города исход этот был давно ясен.

«Я был поражен, — воспоминает очевидец, — наступившей внезапно необыкновенной тишиной, предвестницей ужаснейшей бури… Люди, как привидения, мелькали из дома в дом, а из ворот и окон они выглядывали с трепетом, ожидая чего-то таинственного, зловещего. В самой природе было что-то зловещее: был страшный зной, тяжело дышалось, пот градом катился с лица, во всем теле чувствовалась какая-то особенная слабость и изнеможение, мысли были расстроены… Солнце было как бы в затмении: сквозь мглу и туман оно казалось раскаленным ядром, с двумя кольцеобразными каймами».

Затишье продолжалось недолго. У заставы произошло движение: поселяне медленно стали подвигаться к мосту. Увидев приближение своих однодеревенцев, солдаты Киевского полка криками, свистками, бросанием вверх шапок ободряли их. На просьбу командующего орудием капитана Грязнова (орудие стояло на мосту) открыть по наступавшим огонь, генерал приказал отвезти орудие назад. Заметив отъезд орудия, поселяне, ободряемые условными знаками и криками солдат Киевского полка, ринулись на мост, и через несколько минут огромная толпа их смешалась с солдатами, стоявшими на площади. Поселяне прежде всего устремились к дому штаба дивизии, предполагая найти там генерала Леонтьева и офицеров. Несмотря на то, что перед дверьми квартиры Леонтьева стоял баталион 7-го егерского полка, поселяне ворвались в квартиру генерала, разгромили ее, выбили стекла и, не — найдя в ней генерала, выбежали на улицу. Генерал Леонтьев, чтобы спасти свою жизнь, скрылся между рядами баталиона, но по высокому султану поселяне заметили его там и яростно устремились в середину колонны. Егеря раздвинулись, и мастеровой 10-го баталиона Хаим Рывкинд, схватив за грудь Леонтьева, увлек его в толпу поселян и мастеровых рабочего баталиона. Генерала сильно избили. Каждый поселянин наносил ему несколько ударов «счетом». Ночью он скончался. Большинство находившихся на площади офицеров, не ожидая себе пощады, поспешили укрыться в дом штаба дивизии, где все они сразу же попали в руки поселян, громивших помещиков штаба.

Город наполнился поселянами, всюду искавшими начальство. В поисках скрывшихся в городе офицеров и чиновников, кроме поселян Киевского округа, активное участие приняли приехавшие в город поселяне Мекленбургского округа, мастеровые рабочего баталиона, а также многие солдаты резервного баталиона Киевского полка. Офицеры, пытавшиеся найти защиту (в рядах этого баталиона, все были избиты. Солдаты баталионов 7-го егерского и сводного карабинерного полков не принимали участия в избиении офицеров, но и не защищали их, — они оставались зрителями. Офицеры этих баталионов находились при своих ротах и остались невредимы, но поселяне не пощадили никого из офицеров штаба дивизии и Киевского полка. Устрашенные жители попрятались по домам.

Только к вечеру поселяне покинули город и разошлись по своим округам.

Кроме генерала Леонтьева, было убито 20 офицеров и 30 человек сильно избиты. Хотя поселяне ушли из города, но ожидание их возвращения оковало волю оставшегося в городе начальства.

В эти два дня жизнь в городе замерла. Улицы опустели. Дома с закрытыми ставнями казались вымершими. Городское управление бездействовало. Купцы — члены городской думы и магистрата, — устрашенные возмущением, не показывались на улицах города. Все ждали нового нападения поселян. Но нападение на город не повторилось. Поселяне, вернувшиеся в свои округа, вновь подняли в них восстание.

РАЗГРОМ ВОССТАНИЯ

Какие же меры приняло правительство для ликвидации восстания?

Известие о возмущении в 1-й гренадерской дивизии привело царя в ужас. До тех пор, пока можно было надеяться, что возмущение во 2-й гренадерской дивизии не выйдет за пределы Старорусского уезда, Николай не сомневался, что оно будет подавлено генералом Эйлером. Но теперь обстановка становилась сугубо грозной: волна возмущения быстро катилась к воротам столицы. К тому же события в Австрийском полку имели одну важную особенность: к восставшим поселянам присоединился резервный баталион, т. е. вооруженная регулярная часть. Это обстоятельство крайне удручающе подействовало на царя. Он писал генералу Толстому, командующему в Литве резервной армией: «…Между тем, здесь у нас в военном поселении произошло для меня самое прискорбное и весьма важное происшествие»… (идет описание возмущения в Старорусском уделе. — П. Е.) «…но, что хуже, в Австрийском полку убили командира, и, кажется, резервный сей баталион в том участвовал». Классовым чутьем Николай I понял всю серьезность угрозы, ее размеры и классовую основу движения. Он ни на минуту не верил сообщениям генерала Эйлера о том, что восстание поселян является следствием единственной и притом случайной причины — появления холеры. Он настойчиво добивался от него выявления истинных причин возмущения. Царь понял также, что «бунт в Новгороде, — как писал он Толстому, — важнее, чем бунт в Литве, ибо последствия могут быть страшные. Не дай и сохрани нас от того милосердный бог, но я крайне беспокоюсь». Да, он не сомневался, что тяжелая, вначале неудачная и еще далеко не оконченная война с Польшей была менее опасна по сравнению с тем, что делалось дома. Плохие последствия войны с Польшей не угрожают его трону и господствующему классу. То, что делается дома, опаснее.

Он знает: последствия могут быть действительно страшные, ибо это не простой солдатский бунт, поднятый из-за плохой пищи и мордобоя, а могучее классовое движение, корнями уходящее в гущу миллионных народных масс, способное сломать рамки господствующей системы. И разве не напоминает ему это движение, хотя и не организованное, стихийное, тот «хаос» на Западе, к которому он с ужасом присматривался в последний год?[10]

Известие о том, что возмутилась вся 1-я гренадерская дивизия, расположенная в двух-трех переходах от столицы, заставило Николая принять срочные меры. Но войск в столице было мало, все было отправлено на польский фронт, и царь пускает в оборот престиж «помазанника божия». «Я посылаю завтра Орлова, графа Строганова и князя Долгорукова, чтоб моим именем восстановить порядок. Но не ручаюсь, чтоб успели, и тогда поеду сам. Все сие крайне меня огорчает», — пишет он Толстому.

Древняя легенда о царе-защитнике народа, о царе-отце, помазаннике божьем, пускалась еще раз в оборот, и царь не ошибся: она еще раз сыграла свою роль. Генерал Строганов поехал к Москве изолировать от возмущения московскую дорогу, а Орлов с Долгоруковым — в военные поселения Новгородского удела. Орлов вез с собой высочайший указ по военным поселениям.

Царский указ был написан искусно. С христианской кротостью в нем говорилось: «Виновные заслуживают примерного наказания, но государь император в милосердии своем желает прежде испытать меры кротости»… «Именем его величества даровать прощение тем, которые, чувствуя важность содеянных преступлений, изъявят чистосердечно раскаяние; но предать законной ответственности тех, которые будут упорствовать в своих злодействах». Чего же лучше: покайтесь, и всем все простится и никто не будет наказан. Государь не унизится до лжи, узнав, кто и в чем грешен, мстить не будет.