Восстания военных поселян в 1817-1831 гг.

Павел Евстафьев

ВОССТАНИЕ

ВОЕННЫХ ПОСЕЛЯН

в 1817–1831 гг

УСТРОЙСТВО ВОЕННЫХ ПОСЕЛЕНИЙ

Военные поселения, в которых происходили описываемые ниже волнения, стали устраиваться в России после войны с Францией, начиная с 1816 г. Что это были за поселения и почему они устраивались царским правительством?

В конце XVIII и в начале XIX вв. Россия имела уже огромную постоянную армию, в которой нуждалось дворянское государство, возглавляемое царем, для борьбы с частыми волнениями крепостных крестьян и рабочих внутри страны и для продолжительных войн, которые тогда вела Россия с другими государствами. Эта армия набиралась принудительным путем из основной массы населения — крепостного крестьянства — и содержалась на средства государства. Содержание, вооружение и обучение огромной постоянной армии обходилось царской казне чрезвычайно дорого. Больше половины всего годового дохода государства уходило на армию, так что другие потребности государства оставались неудовлетворенными. Об этом очень красочно сообщал царю в 1817 г. в своем докладе генерал-интендант Канкрин: «Армия одна истощает почти все доходы, — пишет он, — а для гражданского устройства остается слишком мало. Сие есть главнейшая причина, что по гражданской бытности ежегодно усиливаются неустройства, беспорядки, недостаток нужнейших заведений, злоупотребления, продажа правосудия и прочее».

Постоянная армия по необходимости возрастала: ни внутренние условия классовой борьбы, ни международное положение царской России того времени не позволяли сокращать ее. Беспрерывные войны и рекрутские наборы истощали страну, и дальнейшее увеличение расходов на постоянную армию становилось невозможным. Создавалось глубокое противоречие между потребностью в дальнейшем увеличении содержания постоянной армии с одной стороны и материальными возможностями для этого — с другой. Положение усугублялось еще тем, что вся тяжесть обеспечения постоянной армии живым составом и материальными средствами на ее содержание и вооружение целиком ложилась в конечном счете на плечи крепостного крестьянства. Это вызывало в основных массах крестьянства большое недовольство рекрутским набором, постоянной армией и существующим крепостническим порядком.

Крестьянское хозяйство, подвергаясь все усиливавшейся с развитием торгового капитала эксплоатации крепостников-помещиков и под влиянием беспрерывных войн, приходило в основной своей части к полнейшему разорению. Дальше в экоплоатации такого хозяйства идти было некуда.

Но эта двойная эксплоатация крепостного крестьянства в целях содержания постоянной армии производилась через его собственников — крепостническое дворянство. Это ставило царскую власть в зависимость от дворянства, как класса, на который опиралась сама же эта власть.

Огромнейшие затраты на содержание и вооружение армии, на ведение войн, все возрастающая потребность в наборах, т. е. в отвлечении из хозяйства наиболее крепкой трудовой части крестьян, — вызывали недовольство и в дворянском классе. Постоянный отлив рабочих рук из их хозяйства, обнищание основной массы крестьянства, — все это сокращало ресурсы дворян-крепостников. Дальнейшее существование постоянной армии на прежних условиях, несмотря на ее необходимость для дворянского государства, становилось для дворян неприемлемым.

Чтобы обеспечить государству на будущее время постоянную армию в необходимых размерах и чтобы при этом ни система рекрутирования, ни тяжесть содержания и вооружения армии не нарушали интересов дворянства и не ставили власть в зависимость от последнего, — приходилось искать выход в новых формах комплектования и содержания постоянной армии.

Нужно было, не нарушая классовых интересов дворянства, а, наоборот, оберегая их, создать такую постоянную армию и на таких условиях, чтобы она не ограничивала власти дворян над крестьянами и не уменьшала доходов крепостников.

Что нужно было сделать для этого? Нужно было создать особое военное сословие, которое соответствующей организацией хозяйства обеспечивало бы себе все содержание.

Нужно было так организовать хозяйство этого сословия, чтобы:

1) правительство избавилось от зависимости по отношению к дворянству в деле вербовки армии и ее содержания;

2) избавить казну от продовольственного снабжения многочисленной армии в мирное время путем совмещения обязанностей солдата и земледельца, т. е. свести расходы казны на армию до минимума и тем освободить бюджет государства от чрезвычайно тяжелой нагрузки;

3) изолировать военный элемент от массы населения, сосредоточив его в тесных рамках сословия, находящегося под строгим контролем правительства, и воспитать его в военно-охранительном духе;

4) иметь под руками всегда готовую к действию надежнейшую и мощную вооруженную силу, не связанную с остальным обществом ни социально-экономическими, ни бытовыми, ни политическими условиями, — и потому по первому приказу самодержавной власти готовую сокрушить всякое проявление революционного движения внутри страны.

С августа 1816 года правительство чрезвычайно энергично взялось за проведение этой идеи в жизнь.

Но откуда было взять образцы для такого большого и нового дела, как организация особого военно-земледельческого сословия? Известные в XVIII веке военные поселения на юге и юго-востоке России, имевшие своим назначением охрану границ, утратили свое значение к началу XIX в. и были уже ликвидированы. Теперь задача заключалась, как мы видели, в другом. Старые образцы не годились. Стали изобретать новые. Еще перед войной 1812 г. была сделана попытка устройства военного поселения в Могилевской губернии.

Сущность проекта сводилась к тому, чтобы на казенных землях поселить баталион регулярной армии с тем, чтобы солдаты его, по обзаведении крестьянским хозяйством, взяли на полное свое содержание два других действующих баталиона полка. Таким образом на поселении должен был быть устроен целый полк. Большая часть земель Могилевской губернии была в помещичьем владении, и лишь в Климовецком повете в старостве Бобылецком найден был участок земли, отданный особым договором в пользование крестьянам на три года. Договор был уничтожен, и население этой волости было назначено к переселению в Новороссийский край, а земля предоставлена к поселению баталиона пехотного Елецкого полка. Свое имущество крестьянам пришлось продать, и последствием этого переселения (выселялось около 4 000 человек) оказалось полное разорение переселяемых, к тому же половина крестьян «пропала, не дойдя до назначения».

Опыт поселения баталиона в Могилевской губернии, однако, не дал никаких видимых результатов, так как уже в июне 1812 года полк должен был присоединиться к действующей армии. Война с Францией на четыре года прекратила всякие попытки поселения войск.

По окончании войны с Францией, когда необходимость всесторонней реорганизации армии сделалась более очевидной и настоятельной, Александр I снова вернулся к мысли о военных поселениях. Он поручил разработку этого вопроса и самое устройство военных поселений графу Аракчееву. В качестве образца были взяты Александром I и предложены Аракчееву австрийские военные поселения на турецкой границе. Дело повелось в большом секрете и некоторое время оно было тайной для всего общества. И когда из Петербурга был переведен баталион Аракчеевского полка в Высоцкую волость Новгородской губернии, это было объяснено официально недостатком в городе казарм. Только 18 апреля 1817 года именным указом была объяснена цель учреждения военных поселений.

Как же была выражена эта цель в царском указе?

«Дабы отвратить всю тягость, сопряженную с ныне существующей — рекрутской повинностью, по коей поступившие на — службу должны находиться в отдалении от своей родины, в разлуке с своими семействами… и тоска по родине ослабляет их силы… положили в основание сему то правило, чтобы в мирное время солдат, служа отечеству, не был отдален от своей родины, и по сему мы приняли непременное намерение дать каждому полку свою оседлость в известном округе земли, определить на укомплектование оного единственно самих жителей сего округа».

Оседлость полк получал в казенных имениях и комплектовался казенными экономическими крестьянами. Один баталион (из 3 баталионов полка) обзаводился полным крестьянским хозяйством, наделялся землей, хозяйственным инвентарем и обязан был содержать два других баталиона полка. Солдаты этого баталиона назывались хозяевами-поселянами. Кроме обязанностей по комплектованию своего полка, полному постойному и продовольственному содержанию солдат действующих баталионов, они имели и другие, уже военные обязанности. Они должны были быть не только хорошими земледельцами, но и хорошими воинами, т. е. свободное от хозяйственных занятий время посвящать «военной экэерциции». Дети военных поселян, как хозяев, так и солдат действующих баталионов (солдаты должны были, получив оседлость, жениться на дочерях коренных жителей — поселян-хозяев), считались военными кантонистами и принадлежали полку. Кантонисты мужского пола — до 12 лет — находились при родителях, помогали им в хозяйстве и в то же время занимались фронтовым строем, затем поступали в резервный баталион своего полка, а с 18 лет — в действующие баталионы. Обязанности солдат действующих баталионов поселенного полка, кроме фронтовой службы, заключались в том, что они должны были в свободное от службы время помогать хозяевам-поселянам в их сельскохозяйственных работах.

На этих общих основаниях военные поселение с каждым годом все более и более увеличивались. Коренные жители разных уездов переходили в сословие военных поселян. Каждому поселяемому полку давалась грамота, которая, как святыня, хранилась в полковом комитете. Содержание грамот было совершенно одинаково и сводилось к отеческим попечениям царя о своих «любезноверных» подданных. Дело велось энергично, и к августу 1818 г. военные поселения охватили уже четыре губернии: Новгородскую, Могилевскую, Херсонскую и Харьковскую. На юге устраивались поселения для кавалерии. В конце 1821 г. под поселение четырех кирасирских полков было отведено 45 казенных селений в Екатеринославской губернии, а позже, в 1824 году, по соседству с ними были поселены еще четыре полка тяжелой кавалерии. В том же году в Старорусском уезде Новгородской губернии в 10 казенных волостях были поселены еще две пехотных дивизии.

К концу царствования Александра I корпус военных поселений состоял: в новгородском поселении — 90 баталионов, в могилевском — 12, в слободско-украинском — 36 баталионов и 240 эскадронов; фурштадтских рот — 32, саперных — 2 роты и 3 роты Охтенского порохового завода.

Строительные работы производились в военных поселениях в огромных размерах. С каждым годом строительство жилых помещений для солдат (дома-связи), разных хозяйственных построек, штабных зданий (каменных) развертывалось стремительными темпами и в северных и в южных поселениях. Начисто сносились целые деревни, и на их местах вырастали выведенные в две линии, выкрашенные в розовую краску однообразные домики-связи. Такой размах строительства потребовал огромных расходов и был бы вообще невозможен для бедной казны государства, но Аракчеев нашел простой и «экономический» способ производства работ. Он применил дешевую солдатскую силу. Десятки тысяч солдат трудились над заготовкой материала, осушкой болот и возведением зданий в военных поселениях.

Мы не имеем возможности здесь сколько-нибудь подробнее коснуться жизни военных поселян за эти годы. Нечего, конечно, и говорить, что заманчивые обещания правительства, что поселяне будут жить в полном довольствии, умножать свою собственность, будут обеспечены в старости и т. п., оказались обманом. На самом деле невероятно жестокая система распорядка жизни военных поселян, получившая незабываемое название «аракчеевщины», даже в то суровое время палочной дисциплины обратила на себя внимание передовой части дворянского общества. Аракчеев был фанатиком внешнего порядка, стремящимся установить однообразное и монотонное единство во всем и всюду, все подстричь под общую гребенку, превратить все окружающее в совокупность автоматических приборов. Чистоту и порядок, — прекрасные регуляторы общежития, — он превратил из средства, в самоцель, сделав из них истинный бич для поселян, обрекавший их на совершенно нелепые по своей бесцельности неудобства, лишения и тяжелые страдания. Поселянин и члены его семьи не смели переставить раз и навсегда установленные в известном порядке вещи в своей квартире, несли ответственность за каждое пятно на полу и ремешок на упряжи своей лошади, тратили массу драгоценного времени на бессмысленные мелочи в то время, когда необходимая работа была не окончена и не терпела отлагательства. Всякая личная привычка даже при исполнении самых обыденных сельских занятий становилась недозволенным произволом, идущим вразрез с установленными инструкциями, правилами: выправкой, хождением по темпам и т. д. И это в то время, когда поселянин, изнуренный тяжелой работой, больше всего нуждался в отдыхе.

«На ученья выводят по утру в 6 часов и продолжают до 11, а после обеда с 2 до 10; между ученьем же метут тротуары, чистят канавы между строениями» и т. д.

«В болотистых, лесных и каменистых местах копаются канавы, а уроки даются не по силам, т. е. на каждого 15 сажен в длину, по 1 аршину в глубину и ширину, а кто не выработает, должен в праздничные дни докончить; поэтому отдыха нет».

«На работе нужно быть в казенных шинелях, а поддерживать ее в исправности невозможно. Когда приходят с работы, то все вещи оборвавшись, но времени не имеют починиться. Заставляют ночью плести лапти к будущему дню».

Так свидетельствуют сами поселяне о своей жизни. В записках Маевского, офицера военных поселений, встречается выразительное описание «благоустроенной» жизни военных поселян.

«Все, что составляет наружность, — пишет Маевский, — пленяет глаз до восхищения; все, что составляет внутренность, говорит о беспорядке. Чистота и опрятность есть первая добродетель в этом поселении. Но представьте себе дом, в котором мерзнут люди и пища; представьте сжатое помещение, смешение полов без разделения; представьте, что корова содержится, как ружье, а корм в поле получается за 12 верст; что капитальные леса сожжены, а на строение покупаются новые из Порхова, с тягостнейшею доставкою; что для сохранения одного деревца употреблена сажень дров, для обстановки его клеткою, — и тогда получите вы понятие о государственной экономии. Но при этом не забудьте, что поселянин имеет землю по названию, а общий его образ жизни — ученье и ружье. Притом от худого расчета или оттого, что корова в два оборота делает в день по 48 верст для пастбища, всякий год падало от 1 000 до 2 000 коров в полку, чем лишали себя назема и хлебородия, и казна всякий год покупала новых коров… В больницах полы доведены до паркетов, и больные не смели прикоснуться к ним, чтобы не замарать; у каждого поселенного полка была мебель, но она хранилась как драгоценность: на ней никто не смел сидеть».

Начальствующий состав поселенных войск состоял из отбросов армии. Честные и порядочные офицеры всячески уклонялись от службы в военных поселениях. Царь, впрочем, старался сам подбирать кадры офицеров, знающих только фронт и мордобой и ни в какой степени не зараженных «умствованием». Подобные начальники, которым дана была неограниченная власть над жизнью поселенцев, разумеется, видели в них только средство для собственного обогащения. В поселениях процветало воровство. Адъютант начальника южных поселян графа Витта майор Гончаров в 1823 г. был предан суду за то, что присвоил 229.695 руб. поселенских денег. В сохранившейся по этому делу переписке (между Гончаровым и гр. Виттом) оба они взаимно уличают друг друга в злоупотреблениях. В одном из писем Гончаров утверждает, что отчет о сумме на один миллион пятьсот семьдесят три тысячи рублей, находившихся в распоряжении гр. Витта, сделан неправильно, без доказательств: «нет полных на расход сей документов».

В южных поселениях командир 2-й уланской дивизии генерал-майор Юзефович растратил из общественных сумм 144 418 р. За систематическое хищение общественных сумм в могилевском поселении были преданы суду все офицеры. А сколько злоупотреблений осталось неизвестным никому, кроме пострадавших?

Обещанного царскими указами благополучия не было: поселяне постепенно нищали. О том, что представляли собой военные поселения к началу нового царствования, с исключительной откровенностью сказал Николаю сопровождавший его в поездке по новгородским поселениям в 1826 году офицер его свиты.

Автор представленной царю записки находит, что «после восьмилетних усилий и несметных расходов военные поселяне представляют самое несчастливейшее зрелище».

Результаты ведения дела, несмотря на изнурительный труд поселян, самые плачевные: «коренные жители из зажиточных крестьян сделались убогими; действующие солдаты, из которых многие проливали кровь свою за отечество, суть работники (батраки) хозяев, без жен, без собственности. Они несут все бремя строевой службы и сверх того изнуряются без всякой платы различными работами: роют канавы, возят камни, расчищают поля, делают дороги, помогают хозяину в полевых работах. Рабочие баталионы замучены, и начальники их не стыдятся удерживать у них заработанные кровавым потом деньги для приращения поселенных капиталов».

Дома, в которых живут поселенцы, построены худо; в них холодно и тесно. Для женатых постояльцев вовсе нет помещения; дворы тесны, и помещений для скота недостаточно, а требуемая чистота «столько для солдата обременительна, что одна непомерная строгость в силах оную удержать». Автор приходит к выводу, что — введением военных поселений не достигнуто «ни единой черты» из намерений правительства. «Коренные жители если не могли быть довольными переменою своего состояния, то могли сохранить свое имущество. Они разорены. Действующих баталионов солдаты несчастнее прежнего. Рабочие баталионы измучены, строение солдатское худо построено и не соответствует цели своего назначения; расходы на содержание полков значительно увеличены. Надежда на избавление губернии от рекрутской повинности сделалась пустою мечтою. Осталась одно неоспоримое — предстоящая опасность, ибо если необыкновенная строгость и даже жестокость удерживали по сие время порывы негодования, то можно ли надеяться сим единым средством удержать оную навсегда?»

Упомянутая выше записка была доложена Николаю, но в результате ознакомления с нею не только не произошло уничтожения военных поселений или радикального изменения существующего в них режима, но новый император упорно, в течение нескольких лет, расширял старые военные поселения и носился с мыслью об устройстве новых. Так, например, деревни Новгородского уезда Поозерской волости Рублево и Базлово со всеми жителями в феврале 1827 года были назначены в округ поселения Павла Мекленбургского полка, а деревни Вигодоща и Иваново — в округ 1-го карабинерного полка. В том же году Николай утвердил проект образования нового округа военного поселения в Херсонской губернии. Свыше 20 больших селений были зачислены в состав военного поселения. В марте 1829 года были назначены в состав округа Прусского полка село Рышево и деревня Сопки Крестецкого уезда.

Так, в течение ряда лет Николай I проявлял неослабный интерес к военным поселениям, расширял их на тех же принципах, что и в прошлое царствование, несмотря на дружные представления многих лиц из придворных кругов и высших военных чинов об опасности, грозящей самодержавию со стороны доведенных до отчаяния каторжной жизнью поселян.

БОРЬБА КРЕСТЬЯН С ВВЕДЕНИЕМ ВОЕННЫХ ПОСЕЛЕНИЙ

С самого начала введения военных поселений и на севере и на юге обнаружилось противодействие крестьян их «облагодетельствованию». В новгородских военных поселениях, в Высоцкой волости, крестьяне начали с того, что сожгли свою деревню. Таким путем они хотели избавиться от постоя баталиона Аракчеевского полка, назначенного на постоянное расквартирование в их домах. Но скоро они убедились, что жертва их была напрасной: военные власти мобилизовали поселян для постройки на месте пожарища новых поселенных домов-связей. Насильственный отрыв крестьян от собственного хозяйства в горячее время полевых работ, смутные слухи о том, что они сами себе строят «кабалу», выдвинули из их рядов наиболее активных «говорунов», как называл их производитель работ Бухмейер. «Говоруны» не только сами старались уклониться от строительных работ, но всячески подбивали крестьян не представлять подводы для возки леса под связи. Дело дошло до того, что ротный командир поручик Назаров, принуждавший крестьян вывозить из леса бревна, был ими избит палками. Крестьяне были арестованы и преданы суду. Суд состоялся тут же под председательством назначенного Аракчеевым Бухмейера, и несколько человек, после наказания кнутом, были отправлены в Оренбургские линейные баталионы.

Еще более серьезные волнения возникли в начале следующего года в другой волости — Холынской, при переводе крестьян в военные поселяне. Но еще до этого открытого сопротивления вводит мой мере крестьяне этой волости сделали несколько попыток мирным, но неверным путем «найти правду». Они снарядили четырех депутатов в Петербург жаловаться императрице на графа Аракчеева. Но Аракчеев приказал арестовать этих депутатов на Сенной площади, велел привести к себе, раздел донага в своем кабинете, обыскал, отобрал просьбу, писанную на него «в сильных выражениях». Ходоки были посажены в погреб при арсенале. Затем Аракчеев приказал отыскать зачинщиков; они были найдены, отправлены в Петербург и посажены в одну яму с товарищами.

Попытки крестьян избавиться от навязанного «благополучия» повторились осенью того же года. Крестьяне остановили вдовствующую императрицу при проезде ее в Москву, прося защиты и милости. Кроме того несколько сот крестьян, вышедши из леса, остановили великого князя Николая Павловича, ехавшего вместе с прусским принцем Вильгельмом. Крестьяне говорили, что все у них отобрано, что сами они выброшены из своих домов и уже несколько недель как не видели их. Императрица проехала не останавливаясь, сопровождаемая плачем и жалобами крестьян, а Николай Павлович, остановившись на несколько минут, разругал крестьян, и просьбы их не принял. Тогда крестьяне вновь снарядили депутации уже к наследнику в Варшаву, но Константин Павлович также не принял их просьбы и «заставил их тотчас молчать, сказав, что им должно свято и безмолвно исполнять что приказывают», и в заключение препроводил их с нарочным курьером и казаками к Аракчееву.

Поняв, наконец, что никакие просьбы о заступничестве не помогут и что Аракчеев действует по желанию и по велению царя, крестьяне Холынской волости перешли к открытому противодействию. Это произошло при чтении новгородским губернатором официального указа о переводе их в военные поселяне. Губернатору не дали окончить чтение указа: все заволновались, стали шуметь и грозить; губернатор успел скрыться, а поселян окружили вызванные на всякий случай войска. Многих крестьян загнали во двор, заперли их там и без пищи и без питья держали двенадцать суток. Но крестьяне не сдавались. По рассказу очевидца, осажденным удалось подкопаться под избу и найти там кадку с квасом. «И выпит был не только квас, но съедена и гуща. Даже солому с квасникового гнезда и ту съели. Многие от истомления совсем не могли двигаться, а все не сдавались, все еще не соглашались идти под бритье». Такое упорство и стойкость проявили крестьяне уже с самого начала борьбы с военными поселениями, в которых они по справедливости видели высшую ступень крепостнического порядка, в котором они находились.

По делу было замешано 39 чел. Судил их особый комитет под личным председательством самого графа Аракчеева. Пять человек было сослано на службу в Сибирский отдельный корпус, 6 чел. — в Могилевские поселения, а остальные, без различия лет, взяты на службу в свой округ. Писарь Филипп Михайлов за распространение слухов, бывших причиной беспорядков, и составление разных просьб по разжаловании в солдаты при собрании жителей волости был «прогнан сквозь комплектный баталион три раза», т. е. наказан тремя тысячами палочных ударов.

Получив доклад Аракчеева о разборе дела, Александр Павлович собственноручно написал на нем свое обычное: «Быть по сему»; он не постеснялся в тот же день письмом известить Аракчеева о своем удовольствии. «Я нахожу решение весьма основательным и в то же время в духе того милосердия, с коим мы поступали с самого начала сего дела».

С начала устройства южных поселений в Слободской Украине волнения начались в Бугской уланской дивизии.

Зажиточным казакам, издавна пользовавшимся известными правами, переход в военные поселяне казался крайне несправедливым и тягостным. Особенно трудно было примириться с ним населению тех местностей, отходивших к военным поселениям, где существовали свои старинные предания и особые права. Поэтому в 1817 г., когда земли бывшего Бугского войска были обращены в военные поселения, там возникло волнение, сразу же принявшее бурный характер.

В Бугском войске существовало предание, что на основании дарованной ему в свое время грамоты Екатерины II войско не может быть преобразовано. К движению примкнул капитан Барвинский. Он уверял, что отыщет «пропавшую грамоту».

Волнение сразу же приняло острые формы. Войско отказалось подчиниться новому порядку. Чтение царских указов и повелений вызвало бурные протесты и заявления, что исполнять государеву волю казаки не желают. Когда же началась перепись имущества и семейств казаков, во многих местах последовало сопротивление новым властям. Несмотря на угрозы Аракчеева подвергнуть жестоким наказаниям и переселениям в Сибирь неподчиняющихся новому порядку, бугцы продолжали упорствовать. В Вознесенске, штаб-квартире дивизии, казаки отказались присягать. Тогда была применена военная сила. Три полка с четырьмя конными орудиями принимали участие в подавлении возмущения. Произошло несколько открытых столкновений между казаками и правительственными войсками. В них принимали участие старики-отцы и жены казаков. Сопротивление бугцев было сломлено.

По этому делу 64 человека были приговорены к смертной казни, в числе их капитан Барвинский и два его ближайших сподвижника — казаки Бабиченко и Гетмаченко. Но приговор суда не был приведен в исполнение, и дело кончилось ссылкой в Сибирский корпус Бабиченко и Гетмаченко на пожизненную службу без права отставки и домового отпуска; все прочие были освобождены из-под стражи, исключая капитана Барвинского, который был лишен чинов, знаков отличия и дворянства и сослан впоследствии в Сибирский отдельный корпус рядовым.

Эти сопротивления крестьян мерам, которыми их хотело «облагодетельствовать» правительство, встревожили Александра I. Была назначена комиссия для расследования причин неудовольствия поселян в Слободско-Украинской губернии. Но причины «неудовольствия», вскрытые комиссией, так красноречиво свидетельствовали против всей новой системы угнетения, что оставалось одно из двух: или отказаться от перевода крестьян в военные поселяне, или продолжать начатое дело. Восторжествовало последнее, — и комиссия, не закончив дела, была распущена. Волнения поселян Бугской уланской дивизии повторились весной 1818 года.

Ожидался проезд императора Александра I по округам военного поселения Бугской дивизии. Начальство желало выставить напоказ внешнюю, лучшую сторону поселений: правильность и чистоту новых построек, прямизну улиц, хорошие дороги и прочее. Зная недовольство поселян, начальство запретило им подавать какие-либо просьбы государю помимо команды. Это распоряжение окончательно возмутило поселян. Военный поселянин Василий Чеботарев при чтении этого распоряжения подполковником Терпелевским сказал, что он уже подавал в полковой комитет просьбу, по которой, однако, удовлетворен не был. Терпелевский нашел слова Чеботарева дерзкими, указывающими на недоверие к властям, дал ему в назидание оплеуху и приказал арестовать.

— Если бьете одного, то бейте всех и берите всех под караул! — закричали в толпе.

На другой день, 6 мая, поселяне селения Себина, в том же округе, собрались самовольно на сходку. Бывший там майор Романовский объявил им то же распоряжение не выходить на встречу к царю; вместе с тем он учил их, как отвечать царю, если он задаст им вопросы относительно их быта как военных поселян.

Поселянин Петр Ангелов сказал на это: «Я казак, а не другого звания». Романовский приказал арестовать Ангелова, но поселяне силой защищали его, вырвали из рук Романовского и оборвали майору эполет.

По суду 6 человек были приговорены к прогнанию сквозь строй через 1 000 человек по три раза; двое через 500 чел. по одному разу; трое к ссылке в Сибирский корпус. Аракчеев смягчил приговор, отменив шпицрутены.

Хотя гр. Аракчеев неизменно заверял Александра I в том, что во вверенных ему поселениях все благополучно, что хозяйство поселян устраивается и богатеет, а поселяне свыклись с своим положением и довольны им, — не так чувствовали и думали сами поселяне. До перевода их в военные поселяне-крестьяне южных поселений имели большое количество первосортных земель. С зачислением крестьян в военные поселяне правительство перераспределило земли, отняв часть их от прежних владельцев, что прежде всего отразилось на сельскохозяйственных доходах крестьян. Промысла и торговля благодаря новым порядкам, заведенным в поселениях, стали для них невозможны. Эти причины недовольства своим положением усугублялись еще тем, что новые порядки каждодневно крайне невыгодно отражались на их собственных крестьянских работах. Обязанные 3 дня в неделю посвящать фронтовой службе, — а затем, зачастую, преимущественно перед работами в собственном хозяйстве, нести казенные наряды по строительству полковых зданий, дорог, по заготовке сена для полковых лошадей и т. д., — поселяне не могли, особенно в горячее время полевых работ, без ущерба для своего хозяйства подчиняться правилам поселенной службы. Это обстоятельство и явилось толчком к новому мятежу — в Чугуевском уланском полку — в июле 1819 г.

Чугуевские поселяне отказались косить казенное сено для полковых лошадей, которого нужно было собрать огромное количество — 103 000 пудов. Волнение, начавшись в Чугуевском полку, перешло оттуда в округ поселенного Таганрогского уланского полка. Получив известие о волнениях, Аракчеев выехал из Петербурга в Чугуев. По дороге ему был доставлен от генерал-лейтенанта Лисаневича рапорт о том, что волнения все более и более усиливаются. Генерал Лисаневич пытался подействовать на поселян увещаниями, но успеха не имел.

«Не хотим военного поселения! — кричали бунтующие поселяне. — Оно не что иное, как служба графу Аракчееву. Мы приняли решительные меры истребить его, и знаем наверно, что с концом его разрушатся и военные поселения».

Волнение, возникшее в Чугуеве, докатилось до Харькова, где по случаю ярмарки собралось много народа. Это грозило еще большим распространением мятежа, но генералу Лисаневичу удалось стянуть войска, окружить мятежников и подавить мятеж. 1 104 человека из Чугуевского и 899 из Таганрогского полков были арестованы. Из них 313 чел. были преданы военному суду, который приговорил 275 чел. «к лишению живота», т. е. жизни. Граф Аракчеев отменил смертную казнь, но придумал наказание более жестокое: пропустить каждого через тысячу человек по двенадцать раз. Он велел начать экзекуцию с сорока человек, считавшихся наиболее виновными.

Мятежникам было объявлено, что они будут освобождены от наказания, если раскаются. Но они отвергли это предложение. Родители осужденных заклинали своих сыновей не просить помилования.

Страшная бойня была произведена 18 августа в городе Чугуеве, куда по приказанию Аракчеева были собраны все арестованные любоваться предстоящим зрелищем.

Бунтовщики вели себя героями. Сломить их упорство не удалось: они умирали на глазах отцов и матерей, но не просили помилования. Аракчеев писал императору Александру: «Ожесточение преступников было до такой степени, что из 40 человек только трое, раскаявшись в своем преступлении, просили помилования — они на месте же прощены, а прочие 37 человек наказаны. Но сие наказание не подействовало на остальных арестантов, при оном бывших, хотя оно было строго и примерно. По окончании сего наказания спрошены были все наказанные арестанты, каются ли они в своем преступлении и прекратят ли свое буйство. Но как они единогласно сие отвергли, то…» — и начались новые истязания. 20 человек были забиты палками на месте, прочие 17 остались калеками на всю жизнь.

Кроме наказанных шпицрутенами, 400 чел. были отправлены на службу в Оренбург и в 3-ю Уланскую дивизию. 29 женщин, участвовавших в восстании, после наказания розгами были также отправлены в Оренбург.

Адъютант генерала Лисаневича штаб-ротмистр Тареев, причастный к восстанию, был лишен чинов и знаков отличия, разжалован в солдаты без выслуги и отправлен в одну из крепостей Оренбургской губернии.

По поводу зверской чугуевской бойни Александр I писал Аракчееву: «С одной стороны, мог я в надлежащей силе ценить все, что твоя чувствительная душа должна была терпеть в тех обстоятельствах, в которых ты находишься. С другой стороны, я умею также и ценить благоразумие, с коим ты действовал в сих важных происшествиях. Благодарю тебя искренне от чистого сердца за все твои труды». Письмо звучит издевательством: писать о чувствительной душе Аркачеева мог только Александр I.

Волнения в военных поселениях происходили в последующие годы. Так, в 1824 г. снова на юге, в селении Зыбкове, взбунтовались старообрядцы, не желавшие «идти под бритье». Свыше ста человек были наказаны розгами.

В 1826 году взбунтовалась гренадерская рота поселенного баталиона Аракчеевского полка. На инспекторском смотру поселяне заявили генералу Петрову 1-му, что служить у них нет больше сил, и просили передать об этом графу Аракчееву Приехавший в округ Аракчеев велел собрать баталион в манеже и приказал выйти вперед тем, кто жалуется на тяжесть службы и отказывается «у него служить», обещав при этом не наказывать недовольных.

Из рядов вышло несколько человек, и с каждым у графа произошел следующий разговор:

— Так ты не желаешь у меня служить?

— Не желаю, ваше сиятельство.

— Будешь государя просить?

— Буду, ваше сиятельство.

Отобрав таким образом 30 человек, он приказал баталионному командиру майору Енгалычеву проводить эту партию в Новгород, чтобы оттуда отправить на службу в дальние гарнизоны. Над четырьмя же зачинщиками состоялся суд. Судная комиссия состояла из двух лиц: самого Аракчеева и командира полка полковника Фрикена — Федора Кулакова, как звали полковника солдаты, не имевшего себе соперников на палочном фронте. Зачинщики были приговорены к наказанию шпицрутенами от 6 до 10 тысяч ударов.

Видевший их в госпитале после наказания поселянин Александр Максимов вспоминает: «Они, что мясо изрубленное, лежали избитые, — по одной голове только и узнать было можно, что люди, а не убоина».

Это было последнее деяние Аракчеева в военных поселениях, — в апреле того же года он оставил командование поселенным корпусом.

Наконец, в историю волнений в военных поселениях, до грандиозного восстания поселян в 1831 году, должно быть включено вооруженное восстание 1829 г. в округе поселенного Серпуховского уланского полка.

Это восстание было одним из наиболее организованных и упорных, а по решительности действий мятежников против правительственных войск и по своей кровавой развязке не имеющее себе равного.

Остановимся подробнее на этом происшествии.

10 ноября 1828 г. состоялось распоряжение об образовании нового округа Серпуховского уланского полка. Полк был выделен из округа 2-й уланской дивизии, поселенной в прежнее царствование. Новый округ должен был быть образован из 15 казенных селений и двух хуторов в Змиевском и Изюмском уездах с 8 354 ревизскими душами.

Крестьянам селений нового округа был тогда же прочитан широковещательный указ о всех выгодах, связанных с переходом их на новое положение. Каковы были эти «выгоды», крестьяне уже хорошо знали: рядом с их деревнями находились военные поселения, и за десятилетнее их существование крестьяне насмотрелись на «райскую» жизнь несчастных поселенцев.

Весьма возможно, что противодействие переходу в «уланы» было бы оказано крестьянами вскоре же после объявления указа, но вследствие того, что приемка нового округа из гражданского ведомства в военное затянулась на несколько месяцев и уланы Серпуховского полка по-прежнему жили на старых квартирах в своем округе, — среди крестьян возник и упорно держался слух, что нового поселения не будет. Это убеждение крепло с каждым днем, так как жизнь крестьян не изменялась. Штаб полка нового округа, назначенный к квартированию в селении Шебелинке, все еще находился на старом месте в селе Балаклее. Начальству, изредка наезжавшему в селения, пока ни во что не вмешивавшемуся, казалось, что «крестьяне были тихи, смирны и не оказывали открытого непослушания новому управлению». Новость же в управлении заключалась лишь в том, что прежние волостные и сельские правления были переименованы в сельские комитеты. В состав их, кроме нескольких членов из коренных жителей, было введено по одному вахмистру с двумя ефрейторами. Кроме того, командиром резервных эскадронов, ротмистром Молчановым, была составлена опись имущества жителей, семейные списки и сделаны все нужные назначения в хозяева и помощники, в действующие и резервные эскадроны, в служащие и неслужащие инвалиды.

«Переписывай, переписывай, все равно ничего не будет», — говорили между собой крестьяне. Но к 10 мая ротмистр представил описки командиру Серпуховского полка полковнику Синадино, который переслал их начальнику дивизии генерал-майору Розену, а тот, в свою очередь, отрядному начальнику военного поселения на Украине, генерал-майору Коровкину. Здесь вышло недоразумение: генерал Коровкин, не зная, что действующие и резервные эскадроны еще окончательно не поселены, приказал приготовить их на смотр. 23 мая через вахмистров, ефрейторов и членов сельских комитетов жителям всех селений был объявлен приказ, чтобы назначенные в действующие и резервные эскадроны, а также служащие инвалиды и кантонисты к 29 мая явились в слободу Меловую на инспекторский смотр.

Этот приказ вызвал повсюду большое волнение и ропот. Долго поддерживаемая иллюзия рассеялась, как дым. Население заволновалось. Распространился слух, что начальство, добившись своего, мало того, что берет всех в уланы, но, собрав крестьян в Меловой, забреет им лбы и отошлет в дальние полки на поселение. Матери и жены, провожая несчастных избранников в слободу Меловую, оглашали воздух рыданиями и причитаниями.

Но в слободу Меловую пошли не все. Жители селения Шебелинки решили не идти на смотр. К ним примкнули крестьяне соседней слободы Михайловки.

Сразу же мятежники организованно повели дело. Прежде всего они арестовали членов комитетов в этих двух селениях. Шебелинского крестьянина Петра Демина восставшие избрали атаманом и учредили временное управление под главным начальством атамана в составе крестьян Петра Квантунина от Михайловки, Кузьмы Ведерникова от Лозовенки и других. 26 мая на общем совете было решено разослать по всем дорогам людей, чтобы склонить всех идущих в Меловую на смотр присоединиться к восставшим. Одновременно были разосланы гонцы во все селения округа приглашать в Шебелинку всех поселян и не требуемых на смотр: хозяев, помощников и неслужащих инвалидов. Восставшими были разосланы в селения округа письменные приглашения. Вот одно из таких характерных приглашений к крестьянам слобод Веревкиной и Покровской:

«Почтеннейшие старики слобод Веревкиной и Петровской.

Мы ныне находимся в слободе Шебелинке и учинили всеми селениями бунт, которые отошли к округу военного поселения, чтобы не даться в уланы, а потому всепокорнейше просим вас, почтеннейшие старики, исделайте меж себе твердую согласия и сколько можно поспешить более прибыть в означенную слободу Шебелинку для общей нашей согласии и не далее завтрашнего дня, да особо, чтобы был член Егор Мотинов, да и как можно успешить»[1].

Это обращение указывает на то, что крестьяне, переведенные в военные поселения, смотрели на свою судьбу как на общее крестьянское дело и старались развернуть борьбу, втянув в нее и невоенизированное крестьянство. Коротко говоря, в уничтожений военных поселений крестьяне правильно видели свою общую классовую задачу.

Гонцы, разосланные мятежниками по дорогам и в селения округа, имели полный успех. Не только шедшие на смотр поселяне сворачивали в Шебелинку, но и те, которые уже прибыли на сборный пункт в Меловую, возвращались оттуда, чтобы присоединиться к мятежникам, так что к 27 мая почти все жители округа собрались в Шебелинку. На сборном пункте внутри селения стало тесно, и толпа перешла за село на выгон около кладбища, — на место, носящее название «городка». В городке собралось более трех тысяч человек, вооруженных охотничьими ружьями, косами, кольями, а самый городок был забаррикадирован бревнами и арбами.

В то время, когда главные силы мятежников находились в Шебелинке, в других селениях нового округа происходили незначительные стычки. Так, 26 мая в 15 верстах от Шебелинки «послы» — братья Аксеновы, направленные временным управлением по деревням для агитации, набрав толпу женщин и стариков, разбили эскадронный комитет и уничтожили все хранившиеся там документы. Во время разгрома комитета на месте происшествия появилось верхами несколько офицеров. Ротмистр Богомолов несколько раз ударил обнаженной шашкой по голове не успевшего скрыться 70-летнего старика Кузьму Ефремова. Тяжело раненый старик пытался укрыться на чердаке, но оттуда его стащили вахмистр и ефрейторы из комитета и избили так, что он через три дня скончался в Балаклеевском госпитале. Известие о расправе было передано мятежникам прибежавшими в Шебелинку свидетелями происшествия, вызвало общее негодование и увеличило число восставших.

Между тем извещенный о мятеже полковник Синадино поехал было с офицерами в Шебелинку, чтобы уговорить мятежников, но по дороге, узнав о размерах восстания и возбуждения мятежников, не решился въехать в селение и, возвратившись в Балаклею, донес рапортом генералу Розену о беспорядках. Розен прибыл в Балаклею в 7 часов вечера 26 мая, но отложил принятие решительных мер до прибытия отрядного командира. Генерал Коровкин приехал ночью и решил на утро атаковать мятежников с помощью действующих эскадронов Серпуховского полка, не подкрепляя их другими войсками отряда. Этот расчет генерала оказался ошибочным, так как численность действующих эскадронов «была по числу имеющихся в полку седел» только в 336 человек и генерал не предполагал встретить такое упорство и решительность в мятежниках. Несмотря на то, что уланы, по приказу генерала, пустили в ход пики, атака была неудачной: уланы принуждены были отступить с уроном: 20 рядовым и троим офицерам были нанесены ушибы. Мятежники преследовали эскадроны, а, возвратясь в селение и увидев убитых товарищей, пришли в ярость. Толкуя о жестокости военного начальства, они решили, что «будут стоять до последнего, но уланами и в военных поселениях не будут».

Ненависть к военным поселениям у восставших была настолько велика, настолько горячо было желание остаться по-прежнему «однодворцами», что наиболее сознательная часть мятежников идет даже на обман для того, чтобы поддержать стойкость сопротивления в своих товарищах. Они объясняют своим товарищам, что военное начальство из-за личных выгод и притом незаконно переводит крестьян в военные поселяне, но что гражданское начальство — губернатор — не даст их в обиду и что необходимо жаловаться ему. Снаряжается депутация к гражданскому губернатору Муратову — ставленнику и клеврету Аракчеева. Депутатами назначены 65-летний Семен Шеловцев и молодой поселянин Иван Дорозев. Последний не вернулся в Шебелинку, а Шеловцев возвратился в ночь на 30 мая и уверял всех, что был в Харькове у гражданского губернатора, который будто бы одобрил поступок мятежников, «приказал стоять крепко на своем и не сдаваться в уланы», и притом сказал, «что сам будет скоро в Шебелинке и будет нарочно только уговаривать повиноваться, но чтобы этого не слушали, и если будут твердо стоять на своем, то избавятся от поселения и уланства». Когда же нашлись скептики и усомнились в рассказе, — старик поклялся, что говорит правду, и выразил готовность идти в церковь под присягу. Это убедило сомневавшихся и внушило им уверенность, что они отстоят свое дело до конца. Это говорило о том, что в массе крестьянства не было достаточного политического сознания, и оно готово было еще верить — в сочувственное отношение к их классовым нуждам начальства. Этим же объяснялись и депутации к царю, которые посылались во многих случаях или перед восстанием поселян или во время восстания.

По-видимому, генерал Коровкин и весь его штаб, обескураженные отражением мятежниками кавалерийского натиска улан 27 мая, совершенно растерялись. По крайней мере в течение трех дней после этого они не предпринимали никаких мер противодействия восстанию, которое все более и более расширялось, подкрепляя в восставших крестьянах уверенность в их силах и правоте. Адъютант генерала Коровкина штаб-ротмистр Рубец был послан им в Харьков с словесным донесением к генерал-лейтенанту и сенатору Горголи, ревизовавшему в это время Харьковскую губернию, при чем возникшие беспорядки были объяснены простым недоразумением и желанием крестьян услышать от самого сенатора и гражданского губернатора Муратова подтверждение того, что они действительно по высочайшей воле обращаются в военные поселяне.

Получив такое донесение, Горголи вместе с Муратовым тотчас же выехали в Шебелинку, перед которой расположился на бивуаке весь штаб Серпуховского полка с генералом Коровкиным во главе. Но вследствие распутицы и разлива Донца Горголи с Муратовым прибыли к Шебелинке только 30 мая утром. В это время к Шебелинке подошли вызванные накануне генералом Коровкиным войска: 2-я уланская дивизия в полном составе и батарея конной артиллерии.

Слобода Шебелинка занимает котловину за рекою Донцом. Со всех сторон окруженная горами, она соединяется с другими селениями нешироким ущельем; в конце деревни около кладбища на окопанной площадке — «городке» — находился лагерь мятежников. Правительственные войска расположились на горах вокруг деревни, сжав ее кольцом. Орудия конной батареи были наведены на лагерь мятежников. Но и это не устрашило восставших, и когда, выяснив обстановку, сенатор Горголи в парадном мундире, с указом царя, сопровождаемый губернатором Муратовым, отправился для переговоров в лагерь мятежников, он встретил здесь не смятение и раскаяние, а упорную решимость стоять за свое дело до конца.

Горголи снова прочел им указ царя, удостоверил его подлинность — показывал царские печати и подпись, убеждал покориться, но… дело было вовсе не в указе. Крестьяне решительно заявили сенатору, что все равно «не дадутся в уланы», что обещанных милостей, перечисленных в указе, им не надо, так как они знают им цену. Видя, что ни парадный его мундир, ни ордена, ни красноречие не производят впечатления на мятежников, Горголи указал на орудия батареи и выстроенных в боевом порядке улан, пригрозив, что к покорности вынудят их силою. Тогда в крайнем возбуждении мятежники привели сенатора к трупам своих товарищей, убитых уланами. Трупы не были преданы земле и лежали в ряд на помосте перед баррикадами. «Все ляжем рядом с ними, ежели не оставят нас жить по-прежнему, — не покоримся», — заявили они сенатору.