«Мальчик, который рисовал кошек» и другие истории о вещах странных и примечательных

– Несчастное создание! – вскричал священник. – Зачем вы мучаете его?

Один из мальчиков ответил:

– Мы хотим убить коршуна, чтобы надергать из него перьев.

Движимый состраданием, священник уговорил мальчишек отдать ему птицу, а взамен предложил им свой красивый веер. Сделка состоялась. Получив птицу, священник тут же отпустил ее. Видимо, коршун не слишком пострадал, потому что смог улететь.

Счастливый тем, что ему удалось совершить столь благочестивый поступок, который, конечно, зачтется при следующем перевоплощении, священник продолжил свой путь. Но вскоре дорогу ему преградил незнакомый монах, который вышел навстречу из придорожной бамбуковой рощи. Монах почтительно поприветствовал его и сказал:

– Господин! Благодаря вашей доброте и состраданию спасена моя жизнь. Теперь я хочу отблагодарить вас соответствующим образом.

Удивленный тем, что услышал, священник отвечал:

– Что-то я не припомню, что когда-нибудь встречал вас прежде. Пожалуйста, скажите, кто вы?

– Вполне естественно, что вы не признали меня в сем обличье, – отвечал монах. – Я тот самый коршун, которого истязали мальчишки. Вы спасли мне жизнь. А в этом мире нет ничего ценнее жизни. Теперь я хочу отблагодарить вас тем или иным способом. Может быть, есть особое желание чем-то обладать, или узнать что-то, или увидеть – короче, что-нибудь, что я мог бы сделать для вас, – пожалуйста, скажите мне. Поскольку я владею – конечно, в малой степени – шестью сверхъестественными силами, потому могу исполнить почти все, что можно пожелать.

Услышав эти слова, священник понял, что разговаривает с Тэнгу[44], и смиренно отвечал:

– Друг мой, давно укротил я мирские свои желания; мне семьдесят лет – ни слава, ни удовольствия уже не манят меня. Единственное, что меня тревожит, – мое следующее рождение. Но поскольку в этом вопросе ничто не может помочь, нет смысла о том говорить. А еще печалюсь всю жизнь, что не довелось мне побывать в Индии в те давние времена, когда Великий Будда на священной горе Гридхракута призвал народы и тварей. Не проходило и дня, чтобы печаль о том не посетила меня в часы утренней или вечерней молитвы. Ах, друг мой! Если бы можно было подчинить пространство и время, что дано лишь бодхисаттвам, – так, чтобы один взгляд только бросить на великое событие, – я был бы совершенно счастлив!

– Что ж, такое благочестивое желание можно исполнить, – отвечал Тэнгу. – Мне не составит особого труда осуществить это. Я хорошо помню собрание на горе Грифов и могу в подробностях воссоздать ту картину перед тобой – воспроизвести точно, в деталях, что тогда происходило. Для меня это великое удовольствие – показать священное действо… Следуй за мной!

Он отвел священника на склон холма, поросший соснами.

– Теперь, – сказал Тэнгу, – нужно закрыть глаза и немного подождать. Не открывайте их до тех пор, пока не услышите глас Будды, провозглашающего закон. После этого можно смотреть. Но когда вы увидите появление Будды, не дайте волю своим религиозным чувствам! Вы должны быть неподвижны – нельзя ни преклонить колени, ни молиться, ни тем более восклицать: «Да будет так, Повелитель!» или «О Благословенный!». Вам вообще нельзя ни говорить, ни шевелиться. Если вы не послушаетесь, со мной произойдет нечто ужасное.

Священник радостно пообещал исполнить все в точности, как ему сказано. Тэнгу отправился готовить обещанное.

День разгорелся и минул, и пришла тьма. Но старый священник терпеливо сидел под деревом и ждал – глаза он держал закрытыми. Наконец где-то над ним зазвучал голос – чудный глас, глубокий и чистый, как звук огромного колокола, – то был голос Будды Шакья-муни, провозглашающего Верный Путь. Тогда священник открыл глаза, и в лицо ему ударило ослепительное сияние. Все кругом преобразилось. Он действительно находился на горе Грифов – священной индусской вершине Гридхракута; время было временем сутры Лотоса Благого закона. Теперь вокруг не было сосен, а только незнакомые сияющие деревья с драгоценными камнями вместо листвы и плодов. Земля была покрыта цветами мандаравы и мандзюсяки, слетевшими с небес, а ночь была насыщена ароматом и великолепием дивного гласа. В небе, прямо перед собой, священник узрел самого Благословенного, восседающего на Львином троне, и от него изливался свет. По правую руку от него помещался Самантабхадра, по левую – Манджушри, а перед ним собрались, подобно звездам и созвездиям – бесчисленное множество, – толпы махасаттв и бодхисатв с их бесчисленными последователями: богами, демонами, нагами, людьми и существами нечеловеческого обличья. Он узрел Сарипутру и Касьяпу, Ананду и Татхагату со всеми его учениками. Там были цари дэвов и цари четырех стихий, подобные столпам огня, и великие Цари-Драконы. Гандхарвы и Гаруды, боги солнца, луны и ветра и мириады сияющих небес Брамы. А в невыразимой дали, но тем не менее ясно видимые, простирались все восемнадцать тысяч миров Восточной Четверти со всеми их обитателями, что пребывали в шести состояниях существования. А затем очертания Будды померкли – он вошел в нирвану. Следом священник увидел, что все боги и все демоны преклонились перед Львиным троном. И услышал, как бесчисленный хор голосов, подобный шуму морского прибоя, прославляет сутру Лотоса Благого закона. И тогда священник, забыв о данной клятве, вообразив, что он действительно один из тех, кто стоит перед самим Буддой, обливаясь слезами любви и благоговения, пал ниц, воскликнув:

– О Благословенный!

В тот же миг твердь под ним вздыбилась, как при землетрясении, грандиозное видение исчезло, и священник обнаружил, что кругом темно, а он в одиночестве стоит на коленях среди травы на склоне холма. Невыразимая печаль охватила его, потому что он утратил возможность наблюдать за великим событием, так глупо нарушив данное слово. Он горестно поднялся с колен и побрел домой. Но не сделал он и нескольких шагов, как давешний монах вновь появился перед ним. С упреком и болью он сказал:

– Поскольку вы не сдержали данного мне обещания и не смогли совладать с чувствами, Гохотэндо, страж Учения, ринулся с небес на землю в великом гневе. Он обрушил удар молнии на меня и монахов, что я обучал здесь в горах, и вопросил громоподобным голосом, как я мог обмануть доверие. Монахи в ужасе разбежались, а у меня теперь сломано крыло, и я не могу летать.

С этими словами Тэнгу бесследно растворился в воздухе.

[В японской живописи Тэнгу обычно изображается как крылатое существо мужского пола с носом в виде клюва или в образе хищной птицы. Существуют разные Тэнгу, но считается, что все они являются духами гор, способными принимать самые разные формы и обличья, в том числе нередко принимают вид ворона, грифа или орла.]

Кокоро. Оттенки и отголоски потаенной жизни Японии

Из сборника «Kokoro: Hints and Echoes of Japanese Inner Life», 1896

Монахиня из храма Амиды

I

Когда супруга вызвали для службы князю в столицу, О-Тоё не очень обеспокоилась. Только загрустила. После свадьбы они впервые расставались с мужем. Но с ней были ее мать и отец и – в чем она едва ли могла признаться даже себе – тот, кто был ей дороже всех, ее малютка-сынок. К тому же у женщины было много забот – разнообразных дел по дому. А еще она должна была трудиться за ткацким станком – ткать шелк и бумажные ткани.

Каждый день в назначенный час она накрывала обед для отсутствующего мужа в его любимой комнате: на лакированном подносе расставляла миниатюрные приборы с миниатюрными порциями пищи и напитков – такими, какие принято готовить духам предков и богам. Все это помещалось в восточной части комнаты на специальном столике, вокруг которого рассаживаются в торжественных случаях. Супруг уехал на восток, поэтому и стол накрывался с восточной стороны. Перед тем как убрать со стола, она всегда поднимала крышку мисочки, чтобы убедиться, что пар сконденсировался; таково поверье – если пар превратился в воду и осел изнутри, значит любимый на чужбине жив и здоров; если же крышка суха, значит он умер, а душа прилетала за пищей. День за днем О-Тоё поднимала крышку, и она всегда была покрыта капельками влаги.

Ее неизменной радостью был малыш. Мальчику минуло три года, и он постоянно задавал вопросы – такие, что ответить на них могли только боги. Когда он принимался играть, мать откладывала работу и садилась с ним рядом. Когда ребенок нуждался в отдыхе, она снова была рядом и рассказывала сказки или пыталась отвечать на расспросы о том, что едва ли доступно людскому пониманию. Вечерами, когда перед алтарями и священными образами зажигали фонари, мать учила сына детским молитвам. Когда мальчика укладывали спать, она садилась с рукоделием у его постели, любуясь умиротворенностью его маленького личика. Когда ребенок улыбался во сне, О-Тоё знала, что это богиня Каннон забавляет его играми из царства теней, и тогда она шептала буддийское заклинание, обращенное к этой Деве, поскольку та неизменно милостива к тем, кто обращается к ней с молитвой.

Иной раз, когда стояли особенно ясные дни, мать шла к горе Дакэяма и с сыном за спиной поднималась на ее вершину. Эти прогулки всегда радовали мальчугана не только потому, что мама была рядом, но и потому, что учила его видеть, слушать и слышать красоту природы. Дорога медленно шла в гору, они проходили через леса и рощи, шли по цветущим склонам, пробирались между нависающими утесами – здесь в старых деревьях обитали духи, а соцветия шептали сказки. Доносились хриплые крики диких голубей, и кротко ворковали ручные, а цикады звенели, жужжали, пели…

Все, кто тоскует и ждет возвращения любимого человека – если им дана такая возможность, – идут на гору Дакэяма. Ее можно разглядеть из столицы и окрестных провинций. На самой ее вершине есть камень – величиной и очертаниями своими он напоминает человеческую фигуру. А перед ним, на нем и за ним набросано множество гальки. Рядом – маленький синтоистский храм, посвященный некой принцессе, жившей много лет назад. Предание гласит, что она очень тосковала по возлюбленному и долго стояла, глядя вдаль, но тот не вернулся, и от горя она навеки окаменела. Люди на этом месте воздвигли храм; влюбленные молятся в нем о возвращении своих дорогих людей. Уходя, каждый берет с собой камешек, а когда долгожданный возвращается, обязательно нужно вернуть камень обратно и положить еще несколько новых – в знак памяти и благодарности.

Всегда, когда О-Тоё с сыном возвращались из путешествия домой, сумерки уже спускались на землю, окружая их мягкой мглой. Путь был долог – им приходилось идти пешком и плыть в лодке по рисовым полям, что окружали городок, – и они двигались медленно. Иногда одни только звезды освещали им путь, иногда появлялась луна, и тогда О-Тоё тихонько пела сыну песенку про луну:

Ноно-сан,Госпожа Луна-малышка,Сколько от роду тебе?«Тринадцать дней —Тринадцать и еще девять».Как ты еще молода!Потому и опоясана ты ярко-красным поясом-оби,Как красиво он завязан…И как играет белая кайма на ваших бедрах.Ты отдашь его лошадке?«Нет, нет, нет!»А может быть, коровке?«Нет, нет, нет!»

Прямо в ночное небо со всех этих затонувших полей поднимается многоголосый слаженный хор, словно голос самой земли, – песня лягушек. И О-Тоё, переводя ее на внятный язык, говорит ребенку:

– Мэ-каюи, Мэ-каюи – мои глазки закрываются, спать хочу…

Какими счастливыми были эти часы!

II

Но роковые силы, что управляют жизнью и смертью и чьи пути нам неведомы, в три дня разрушили мир и разбили сердце. Сначала она получила известие, что ее муж, за которого она так часто молилась, никогда к ней уже не вернется – он вновь стал прахом, из коего создано все земное. А следом и сынок ее заснул – сном, с которым не смогли бы совладать и лучшие китайские доктора. Все происходящее О-Тоё воспринимала лишь в редкие моменты просветления, а вне этих мгновений она пребывала во мраке беспамятства, которое даруют смертным добродетельные боги.

Увы, все проходит, и О-Тоё очнулась, но очутилась во власти злого врага, имя которому – память. В присутствии людей у нее хватало сил быть прежней – ласковой и улыбающейся. Но в одиночестве… Она разбирала игрушки, раскладывала на циновках детские одежки, ласкала их, разговаривала с ними, тихо улыбалась. Заканчивалось же все одинаково: улыбка превращалась в судорожное рыдание; женщина бросалась наземь, билась головой о пол и засыпала богов безумными вопросами.

И вот однажды ей пришло в голову совершить обряд, что обладает сверхъестественной силой. В народе его называют торицу-банаси – вызов души мертвых. Неужели она не может вызвать своего сыночка и поговорить с ним хотя бы одну минутку? Она знала: это ранит душу, но неужели ее кровиночка не стерпит ради нее? Конечно стерпит! Она уверена: для нее он снесет любую боль с радостью.

Чтобы вызвать умершего, нужно идти к священнику буддийского или синтоистского обряда, к тому, кто ведает заклинание, и передать ему ихай – дощечку с именем умершего, чтобы можно было призвать его в мир живых.

Затем исполняется церемония очищения – для этого перед ихай зажигают свечи и курят ароматные палочки, читают молитвы или части сутр, приносят жертвоприношения цветами и рисом. Рис в таком случае должен быть сырым. Когда все приготовления исполнены, священник берет в левую руку особый музыкальный инструмент, изогнутый наподобие лука, правой ударяет в него и, выкликая имя умершего, восклицает: «Китадзо ё! Китадзо ё!», что означает «Я пришел! Я пришел!».

Голос постепенно меняется – до тех пор, пока не превращается в голос умершего, – это дух вселяется в говорящего.

Затем мертвый начинает отвечать на задаваемые вопросы, но при этом постоянно причитает:

– Спеши, спеши, ибо мучительно мое возвращение и долго оставаться здесь я не могу!

Ответив, дух исчезает, а священник падает наземь без чувств.

Нехорошо вызывать духов мертвых. Это им вредит. По возвращении назад, в царство теней, им приходится занимать уже иное место – ниже того, что прежде.

Теперь эти обряды (некогда они утешали скорбящих) запрещены законом… Закон этот правильный и справедливый, поскольку находились люди, которые глумились над божественным и вечным, что живет в людских сердцах.

И вот однажды ночью О-Тоё очутилась в небольшом уединенном храме на окраине города. Она стояла на коленях перед ихай своего мальчика, вслушиваясь в обряд заклинания. И вот из уст священника зазвучал голос – мать сразу узнала его – голос того, кого она любила больше всех на свете. Он был очень тихий и слабенький, как вздох ветра.

Сын промолвил:

– Спрашивай, мама. Но прошу – скорее, скорее… Я должен скоро уйти, а путь долгий и темный…

Голос ее дрожал. Она спросила:

– Как случилось, что я потеряла тебя? Где здесь справедливость богов?

И ответ был дан:

– Не тоскуй так сильно по мне, мама, не оплакивай. Я умер, чтобы избавить от смерти тебя. То был год болезней и скорби, и мне дано было знать, что ты назначена к смерти. Я стал молиться, чтобы меня забрали вместо тебя.

Никогда не плачь по мне, мама! Нет ничего хорошего в том, чтобы лить слезы по умершим. Путь их безмолвен и безгласен, но проходит он через реку слез. Когда матери плачут, поток этот ширится, и душа не может его одолеть, а только терзается в тщетных попытках.

Потому, мамочка моя, молю тебя, не плачь! Только время от времени давай мне немного водицы…

III

С той поры никто не видел, чтобы О-Тоё плакала. Как в былые времена, она спокойно и безмолвно исполняла свои дочерние обязанности.

Время шло. Отец стал задумываться над тем, чтобы подыскать ей другого мужа. Он говорил жене:

– Если бы у нашей дочери снова родился сын, то для нее это была бы великая радость, да и для всех нас.

Но жена была мудрее и отвечала:

– Теперь она не страдает. Не может быть и речи о втором замужестве. Она сейчас как маленький ребенок – не ведает ни забот, ни греха.

Это было правдой: боли теперь она не чувствовала. У нее появилась странная привязанность к маленьким предметам. Сначала ей пришло в голову, что кровать ее слишком велика. Возможно, вследствие того, что рядом не было ее дитяти, она и ощущала образовавшуюся пустоту. Затем и все остальное стало казаться ей слишком большим: дом, в котором она жила, комнаты, спальня и вазы для цветов, что там стояли, даже кухонная посуда и принадлежности. Рис она теперь ела из миниатюрных детских мисочек маленькими палочками, какими пользуются дети.

Никто не мешал ей делать так, как она хочет. Тем более что во всем остальном никаких странностей за нею не наблюдалось. Старики-родители толковали о ней часто. Наконец однажды отец сказал:

– Трудно будет нашей дочери жить с чужими людьми. А мы стары, и скоро нам придется расстаться с нею. Лучше всего ей стать монахиней. Нам следует построить для нее небольшой храм.

На следующий день мать спросила О-Тоё:

– Не хотелось бы тебе стать праведной монахиней и жить в маленьком-маленьком храме с маленьким алтарем и с маленькими изображениями Будды в нем? А мы будем всегда рядом с тобой. Если ты желаешь этого, мы попросим священника, чтобы он обучил тебя молитвам, службам и ритуалам.

О-Тоё с радостью согласилась и немедленно попросила сшить ей монашеское одеяние – самое маленькое, какое только возможно. Но мать ее отвечала:

– У хорошей монахини всего мало. Но одежда у нее должна быть длинной и просторной – таков закон Будды.

И потому ей сшили такую одежду, что носят и другие монахини.

IV

Внутри ограды, на пустом пространстве, там, где прежде стоял другой, и очень большой, храм в честь богини Амиды (он назывался Амида-дзи), родители возвели маленький, под названием Ан-дера, или храм монахини. Этот храм люди тоже стали называть Амида-дзи, как и тот, что стоял здесь прежде и был посвящен Амида-Нёрай и другим воплощениям Будды. В храме возвели маленький алтарь, расставили миниатюрную мебель и утварь, изготовили столик для чтения сутр, что были начертаны на крошечных свитках бумаги, расставили небольшие экраны и ширмы, а на стенах развесили колокольчики и маленькие какэ́моно[45]. О-Тоё поселилась там и жила долго – уже после того, как родители умерли. Люди прозвали ее Амида-дзи но Бикуни, что означает «монахиня из храма Амиды».

Неподалеку от входа в храм стояла статуя Дзидзо – друга и покровителя больных детишек. На площадке у ее подножия всегда лежали рисовые лепешки: это означало, что ребенок болен и за него молятся. В каждой горке было столько лепешек, сколько лет исполнилось больному. Чаще всего лепешки лежали по две-три штуки, реже их было от семи до десяти. Амида-дзи но Бикуни заботилась о статуе, зажигала палочки с благовониями и украшала цветами из сада, что устроила подле своего храма.

Утро монахиня начинала со сбора милостыни – у нее имелась специальная миска для подаяния, с которой она обходила округу. Затем садилась за ткацкий станок. Он был совсем крошечный, и ткани, что она выделывала, выходили слишком узкими для употребления. Тем не менее торговцы, которым была известна ее печальная история, неизменно брали их, одаривая взамен чашечками, вазочками для цветов и карликовыми деревьями бонсай для сада.

Неизменной отрадой для женщины было общение с детьми, и их всегда рядом с нею было много. Жизнь японских детишек большей своей частью проходит возле храмов: там, за его оградой, они играют. Много счастливых детских лет прошло и подле храма Амида-дзи. Все матери в округе с удовольствием посылали туда своих малышей поиграть, но неизменно при этом предостерегали, чтобы те не смеялись над Бикуни-сан.

«Временами она бывает странной, – должно быть, говорили своим детям матери, – но это потому, что однажды умер ее маленький сынок и эта боль оказалась чрезмерной для ее материнского сердца. Будьте очень добры и почтительны с нею».

Дети неизменно были добры к монахине, но на свой лад. Они чувствовали, что́ ей необходимо. Будучи приветливы, всегда называли ее Бикуни-сан, но в остальном относились к ней как к равной. Вместе с ней они играли в игры, а она их угощала чаем из очень маленьких чашечек и кормила рисовыми пирожками величиной с горошину; ткала на своем станочке ткани из хлопка и шелка, а потом дарила им, чтобы они могли пошить платья для своих кукол. Малыши любили ее, как старшую сестру.

Так, в каждодневных играх, проходило детство. Потом малыши вырастали и покидали двор храма Амиды, с тем чтобы начать взрослую, трудную жизнь. Затем они становились матерями и отцами и отсылали уже собственных детей туда, где играли прежде сами. И жизнь Бикуни-сан продолжалась – теперь она играла с детьми тех детей, с кем играла в начале своего нового пути, а потом и с детьми этих детей – тех, кто еще помнил, как строился храм монахини.

Люди заботились о том, чтобы она ни в чем не знала нужды. И ей всегда приносили куда больше того, что было необходимо. Потому Бикуни-сан могла баловать детей, да еще и делиться с птицами и зверьками. Птицы в великом множестве гнездились подле храма. Они кормились с ее рук, а она приучала их не садиться на головы статуй воплощений Будды.

Но пришло время, и она умерла. Через несколько дней после похорон стайка детей подошла к моему дому. Заговорила маленькая девочка лет девяти. От имени всех она обратилась ко мне:

– Господин, мы обращаемся к вам во имя умершей Бикуни-сан. На могиле в ее честь воздвигли большой памятник-хака. Это очень красивое надгробие. Но мы хотим подарить ей очень-очень маленький памятник-хака. Потому что еще при жизни она часто говорила о своем желании, чтобы ее хака был совсем маленьким, даже крошечным. Мы говорили с каменотесом, и он обещал нам вырезать такой. Он сделает его очень красивым, если мы принесем денег за работу. Поэтому, может быть, и вы пожертвуете что-нибудь?

– Конечно, – отвечал я, – но где же теперь вы станете играть?

Она отвечала, смеясь:

– Да все там же – во дворе храма Амиды. Там, где похоронена Бикуни-сан. Ей будет слышно, как мы играем, и это порадует ее.

Хару

Хару воспитывалась в отчем доме и потому получила традиционное образование – то самое, что создает самый замечательный тип женщины, когда-либо виденный на свете. Это домашнее воспитание пестует сердечную простоту, послушание и безыскусную грацию, а также великое чувство долга – свойства характера, развитые в Японии больше, чем где бы то ни было. Они и сохранились только там. Потому что нигде больше – ни в какой современной стране – этим высоким моральным качествам не уцелеть. Девушку из хорошей семьи воспитывали таким образом, чтобы она знала, что существует в полной зависимости от мужа. Ее учили никогда не выказывать ревности, скорби или гнева – даже в обстоятельствах, когда не испытывать их невозможно. От нее ожидали, что все изъяны и недостатки супруга она способна победить своей кротостью. Иными словами, от нее требовалось стать почти сверхчеловеком – по крайней мере, внешне воплотить собой идеал самоотречения. Но все это было возможно лишь при условии, что супруг женщины равен ей по положению. Если он получил такое же воспитание, наделен тактом, способностью понимать и уважать ее чувства и никогда не ранить ее.

Так сложилось, что Хару вошла в семью человека, который был значительно ниже ее по происхождению. Она была слишком хороша для него, и он никогда по-настоящему не способен был понять свою жену.

Они поженились совсем молодыми и поначалу были очень бедны, но потом стали богатеть, потому что муж Хару имел хорошую деловую хватку и торговый талант. Иногда ей казалось, что, когда они были бедны, он любил ее куда сильнее; а женщины в таких вещах ошибаются очень редко.

Она по-прежнему шила ему наряды, и он неизменно удивлялся ее искусству. Она шла навстречу всем пожеланиям супруга, помогала ему одеваться и раздеваться, «вила гнездо», создавая уют в доме, самым очаровательным образом прощалась с ним по утрам, когда он уходил по делам, и привечала его при возвращении; домашнее хозяйство вела безукоризненно экономно и редко просила для себя таких знаков внимания, которые требовали денежных трат. Впрочем, ей и не приходилось говорить об этом – ее супруг не был скуп и любил видеть жену красиво одетой, так что она была похожа на нарядную серебристую стрекозу, что кутается в складки собственных крыльев. Он с удовольствием брал ее с собой в театр и на иные увеселения. Она сопровождала его в прогулках за город, в места, что знамениты своими цветущими по весне вишневыми садами, летом – удивительным блеском жуков-светлячков или осенью – кленовыми рощами, что надевают багряный убор. Случалось, они проводили вместе целый день в Майко, на морском побережье, где качаются сосны, словно танцующие девушки. Бывало, полдень заставал их в Киёмидзу – в древнем, пятисотлетнем домике, где все с тех времен, казалось, застыло в неподвижной дреме. Там высоки леса и густа тень, а холодный и чистый ручей, точа скалы, творит мелодию флейт; там смешаны печаль и ласка, а золото заходящего солнца вплавляется в синеву небес.

За исключением этих маленьких удовольствий и поездок за город, Хару редко покидала дом. Родственники – как с ее стороны, так и со стороны мужа – жили далеко, и она навещала их очень редко. Она любила быть дома – украшать комнаты и домашние алтари цветами, кормить в пруду золотых рыбок, которые высовывали из воды голову, как только она приближалась.

Появление ребенка могло внести в ее жизнь новые радости и заботы, но детей у них не было. Хотя волосы Хару были уложены, как у взрослой замужней женщины, с виду она казалась совсем юной девушкой, несмотря на всю присущую ей хозяйственную сметку, что являла она в домашних делах. Мужа это обстоятельство поражало, и порой он снисходил до того, что просил у нее совета в делах больших и серьезных. Кстати сказать, в своих советах она никогда не ошибалась – возможно, потому, что сердце часто оказывается лучшим советчиком, нежели разум. Первые пять лет она была вполне счастлива, а молодой японский купец едва ли мог желать лучшего к себе отношения со стороны женщины – более ласковой жены представить было невозможно.

Но со временем его поведение изменилось, он стал холоден. Это случилось внезапно. Потому она не могла подумать, что виновата ее бездетность. Теряясь в догадках о причине перемены, она было подумала, что источником стала какая-то ее небрежность в домашних делах или в отношении к супругу, и наивно попыталась быть еще ласковее, чем прежде. Но он не переменился. Он не допускал грубости, но в его молчании она ощущала его желание оскорбить. Воспитанный японец редко бывает груб с женой. Говорить грубо считается вульгарным и отвратительным. Образованный японец даже на упреки жены отвечает очень вежливо. Только неизменная вежливость, согласно японскому этикету, сообразуется со званием человека. Более того, она безопасна. Тонко чувствующая женщина не долго станет сносить грубое отношение. Наделенная темпераментом, она способна даже из-за одного сказанного в пылу гнева слова покончить жизнь самоубийством, а это обесчестит супруга до конца жизни. Но есть безмолвная жестокость, и она хуже слов, хотя вроде и не опасна. Это небрежение и равнодушие. Они способны вызвать ревность. Правда, японская женщина воспитана так, что никогда не выкажет ревности. Но чувства древнее любого воспитания. Они стары, как сама любовь, и так же живучи. Под маской безмолвности японка переживает те же эмоции, что и женщины Запада. Она способна истово молиться, быть милой и ласковой в обществе, а сама только ждет часа, чтобы в одиночестве дать волю чувствам и боли, что терзают ее.

У Хару имелись основания для ревности, но она была слишком наивна, чтобы осознать это, а слуги слишком любили ее, чтобы открыть истину. Прежде у мужа была привычка проводить вечера в ее обществе – дома или вне его. Но теперь – вечер за вечером – он уходил один. Первое время он ссылался на дела. Потом перестал искать предлог и даже не извещал, когда вернется. Позднее он стал изводить Хару своим молчанием. «Будто злой дух околдовал его сердце», – говорили слуги. На самом деле купец попал в умело расставленные сети. Шепот гейши парализовал его волю, а улыбка ослепила глаза. Та была куда менее красива, чем его жена, но очень искусна в умении расставлять любовные ловушки, которые лишают мужчину сил и все сильнее и сильнее затягивают, пока не наступает катастрофа и все не рушится. Хару ничего не знала. Она не подозревала дурного до тех пор, пока странное поведение мужа не стало постоянным. К тому же она заметила – его деньги тают, перетекая, очевидно, в чужие руки. Муж давно не говорил ей, где проводит вечера. А она боялась спрашивать, опасаясь обвинения в ревности. Вместо того чтобы выразить свои тревожные чувства словами, она встречала его с такой лаской и нежностью, что более воспитанный и умный супруг давно бы все понял. Но купец в том, что не касалось дел торговых, был слеп и глух. Он продолжал уходить по вечерам. Отлучки становились все дольше. Совесть его уснула.

Хару учили, что хорошая жена не должна ложиться спать, но ждать своего повелителя до тех пор, пока тот не вернется домой. Так она и поступала. У нее появилась нервная лихорадка – ее вызвали бессонница, напряжение, тяжелые думы и одиночество. Только однажды, вернувшись очень поздно, муж сказал ей:

– Я очень сожалею, что вы из-за меня не ложились. Не ждите меня в следующий раз так долго!

Испугавшись, что он на самом деле огорчился из-за нее, она ласково улыбнулась и сказала:

– Я не хотела спать и совсем не устала. Нижайше прошу – не думайте обо мне.

Так он и перестал думать о ней – обрадованный, что может поймать ее на слове. Вскоре после этого он вообще не пришел домой ночевать. И на следующую ночь тоже. И так три ночи подряд. Причем на третью он даже не пришел к завтраку. И теперь Хару поняла: настало время, когда супружеский долг велит ей заговорить.

Она прождала все утро, беспокоясь за него и боясь за себя, осознав наконец обиду, что так глубоко ранит женское сердце. Верные слуги кое-что открыли ей. Остальное она додумала сама. Она была очень больна, но не знала об этом. Однако знала одно – что очень зла и злость ее эгоистична, а это угнетало ее. Но боль душила, терзала, лишала сил.