«Мальчик, который рисовал кошек» и другие истории о вещах странных и примечательных

– Очень большая опасность угрожает вам. Причиной тому ошибка, что вы совершили в одном из прежних своих воплощений. Ваша кармическая связь с умершей девушкой очень сильна. Я бы мог объяснить вам ее природу, но, боюсь, вы не сможете понять моих объяснений. Сказать могу только одно – мертвая девушка не испытывает к вам ненависти и не желает вам зла. Напротив, она очень любит вас. Скорее всего, чувство ее имеет долгую предысторию, и зародилось оно не в этой жизни, а по крайней мере три или четыре воплощения назад. В каждом из них ее облик, разумеется, менялся, но она всегда отыскивала вас и не в силах была совладать с теми чувствами, что испытывала к вам. А потому очень непросто избежать этих чар. Но я собираюсь одолжить вам мамори. Это амулет, который обладает большой силой, – изображение Будды Татхагаты. Мы называем его Кай-Он-Нёрай – Звучащий подобно голосу моря. Так называют его потому, что проповедь, когда Он читал священный закон, была подобна дыханию океана и побеждала все иные звуки. Его маленькое подобие – амулет сирё-ёкэ – сделано из чистого золота и защищает живых от мертвых. Вы должны иметь его при себе постоянно. Носите его на теле, прямо под одеждой, за поясом. Кроме этого, я отслужу специальную ритуальную службу сэгаки. Это необходимо, чтобы угомонить неспокойную душу призрака. И вот еще священная сутра. Она называется Убо-Дарани-Кё, или сутра, проливающая дождь сокровищ. Ее необходимо читать каждую ночь, когда вы будете дома. Читать ее нужно без ошибок! Ошибиться нельзя! Дополнительно вот вам еще свиток о-фуда[41]. Вы должны заклеить ими все отверстия, все щели – даже самые малые! – в доме. Если вы исполните это, священные тексты защитят ваш дом от проникновения туда мертвых. Но главное – что бы ни происходило, – необходимо читать сутру.

Синдзабуро поблагодарил священника и поспешил домой. С собой он унес целый ворох оберегов о-фуда со священными текстами, сутру и золотой амулет. Он спешил: все приготовления необходимо было завершить до наступления темноты.

VIII

Благодаря помощи и советам старого лекаря, Синдзабуро с помощью соседа успел до темноты завесить все щели в своем доме священными текстами. Закончив работу, Юсай ушел к себе домой, оставив самурая в одиночестве. Пришла ночь. Она была теплая и ясная. Молодой человек запер на засовы двери, укрепил на поясе священный амулет, залез под москитную сетку и при свете ночника взялся читать Убо-Дарани-Кё. Довольно долгое время он нараспев читал слова, не особенно вникая в их смысл, а затем решил немного передохнуть. Но его разум был слишком взбудоражен странными событиями уходящего дня. Минула полночь, но сон не шел. Время тянулось, и вот он услышал, как прозвонил большой колокол в храме Дэнцу-Ин, извещавший о наступлении восьмого часа[42].

Едва угасло его эхо, Синдзабуро услышал знакомый стук гэта. Он доносился с привычной стороны, но на этот раз шаги приближались медленнее. Потому и звук был немного другим: каран-корон, каран-корон… Тотчас же мужчину прошиб холодный пот. Дрожащими руками он раскрыл сутру и снова взялся читать вслух. Шаги приближались и приближались – вот они достигли живой изгороди и… остановились! Затем произошло нечто странное: Синдзабуро вдруг ощутил, что не может оставаться дольше за москитной сеткой. Нечто значительно более сильное, чем страх, заставило прекратить чтение, и он, не думая о последствиях, подкрался к ставням и заглянул в щелку. Перед домом стояли О-Цую и О-Ёнэ с пионовым фонарем в руках. Обе смотрели на священные тексты, развешенные над входом. Никогда прежде – даже тогда, когда была жива, – О-Цую не казалась столь прекрасной, как сейчас. Синдзабуро ощутил, как сердце рвется навстречу возлюбленной, он почти не мог сопротивляться. Но ужас смерти и страх перед неведомым все же сдерживали его. В душе его любовь и опасения вступили в жестокую схватку, столь мучительную, что казалось, будто он уже пребывает в аду.

И тут донесся голос служанки:

– Моя дорогая госпожа! Мы не можем войти. Должно быть, сердце господина Хагивары переменилось. Потому что данное нам вчера обещание нарушено. Все двери заперты, и нам их не открыть… Мы не сможем остаться здесь на ночь… Для вас лучше не думать о нем больше, поскольку его чувства по отношению к вам, без сомнения, изменились. Вполне очевидно, что он не желает вас видеть. Так стоит ли страдать из-за человека с таким недобрым сердцем?

Но девушка в ответ заплакала и горестно запричитала:

– Разве можно поверить в то, что вы говорите, после всех клятв, что были даны нами!.. Часто мне говорили, что сердце мужчины изменчиво, как небо осенью… Но я не верю, что Хагивара-сан столь жесток, чтобы поступить со мной так… Милая Ёнэ, пожалуйста, найди способ, чтобы я могла с ним встретиться. Хотя ты и настаиваешь, но я никогда – никогда не вернусь домой снова!

Так она продолжала плакать и причитать, прикрывая лицо длинными рукавами своего кимоно, – и такой прекрасной она представлялась Синдзабуро, такой трогательной… Но страх смерти был все-таки сильнее.

О-Ёнэ слушала свою госпожу, молчала, пока наконец не произнесла:

– Моя дорогая хозяйка, ну что же вы мучаете себя из-за человека, что явил такую жестокость?.. Ну хорошо, давайте обойдем дом кругом и посмотрим, нет ли входа!

Сказав это, она взяла О-Цую за руку и повлекла за собой. И они тотчас исчезли – моментально растворились, – как гаснет огонь в лампе, когда его задуешь.

IX

Ночь за ночью – каждый раз с наступлением часа Быка – приходили призраки. И каждую ночь Хагивара слышал рыдания О-Цую. Он уже почти поверил, что ему удалось спастись. Но смерть караулила его, и угроза исходила совсем не оттуда, откуда он опасался, а со стороны его слуг.

Томодзо обещал старому Юсаю никому – даже своей жене О-Минэ – ничего не говорить о страшных событиях. Но привидения и его не оставили в покое. Каждую ночь О-Ёнэ приходила к нему в жилище, будила его и просила убрать о-фуда с маленького оконца, что находится на задней стене дома хозяина. И Томодзо, вне себя от ужаса, каждую ночь обещал, что сделает это на закате следующего дня, но не делал, поскольку боялся навредить своему господину. Наконец однажды ночью, когда на дворе бушевала ужасная гроза, О-Ёнэ разбудила его, склонившись к нему на подушку, и крикнула:

– Поберегись так шутить с нами! Если завтра ночью ты не уберешь эти письмена, то узнаешь, что значит моя ненависть!

И в то время как она говорила это, лицо ее сделалось настолько страшным, что Томодзо чуть не умер от ужаса.

О-Минэ, жена Томодзо, совершенно ничего не знала о том, что делается, до той самой ночи. Собственно, и ее супруг воспринимал происходящее скорее как ночной кошмар, нежели как реальность. Но именно эта ночь все изменила. О-Минэ пробудилась внезапно и услышала голос женщины, которая говорила с ее мужем. Услышала она только последнюю фразу и даже не разобрала слов. Супруга повернулась к Томодзо, но в свете ночника разглядела только мужа – никакой женщины рядом не было. Он дрожал и побелел от страха. Незнакомка исчезла. Двери крепко заперты. Внутрь никто войти не мог. Но ревность, воспылав, заставила произвести О-Минэ форменный допрос, и… ему пришлось-таки открыться, рассказав, перед какой ужасной дилеммой он очутился.

Подозрительность супруги тут же сменилась страхом. Но О-Минэ не зря слыла женщиной сметливой и практичной. А потому немедленно предложила план: она придумала, как спасти мужа, принеся в жертву хозяина. Она дала Томодзо коварный совет – поторговаться с мертвецами.

Они пришли на следующую ночь – как обычно, в час Быка. И О-Минэ сама теперь услышала перестук приближающихся гэта: каран-корон, каран-корон!.. Томодзо вышел во тьму, чтобы встретить призраков, и даже нашел силы сказать то, что ему подсказала жена:

– Я вызвал ваш гнев, и он справедлив, но у меня и в мыслях не было злить вас. Причина, по которой священные письмена не сняты, заключается в том, что мы с женой живем лишь милостью нашего хозяина, Хагивары-сан. И не можем навредить ему, потому что в таком случае мы навлечем несчастье и на себя. Но если мы получим, скажем, сто золотых рё, мы будем вам очень благодарны, потому что помощи нам ожидать не от кого. Следовательно, если у нас окажется сотня рё, я смогу убрать о-фуда, поскольку в таком случае тревожиться о будущем нам будет уже не нужно.

После того как слуга произнес все это, призраки молча переглянулись. Повисла пауза. Затем О-Ёнэ сказала:

– Я же говорила вам, госпожа, не стоит нам беспокоить этого человека; мы не хотим ему зла. Нет, разумеется, толку страдать из-за господина Хагивары, потому что сердце его к вам переменилось. Потому снова, моя дорогая, разрешите попросить вас не думать о нем больше.

Но О-Цую, зарыдав, отвечала:

– Милая Ёнэ, что бы ни случилось, я просто не могу заставить себя не думать о нем! Ты же сможешь раздобыть сто рё, чтобы о-фуда убрали… Только раз, дорогая Ёнэ, только еще один раз дай мне встретиться с господином Хагиварой – заклинаю тебя!

Она спрятала лицо в рукава и снова громко зарыдала.

– Ах! Как вы можете просить меня о таких вещах? – отвечала О-Ёнэ. – Вы хорошо знаете, что у меня нет денег. Но поскольку вы настаиваете – несмотря на то, что я вам только что сказала, – надеюсь, я как-нибудь раздобуду деньги, чтобы принести завтра ночью… – Затем, повернувшись к вероломному Томодзо, произнесла: – Томодзо, должна тебе сказать еще вот что. Твой хозяин носит теперь на теле мамори – амулет, который называется Кай-Он-Нёрай. И пока он у него есть, приблизиться к этому человеку мы не сможем. Поэтому ты должен сделать так, чтобы амулета у него не было. Как ты это сделаешь, нас не касается, но его быть не должно. Разумеется, о-фуда тоже должен отсутствовать.

Томодзо в ответ пробормотал:

– И это сделаю, если вы только обещаете дать сто рё.

– Ну что ж, госпожа… – сказала О-Ёнэ. – Хотите вы или не хотите – придется подождать до следующей ночи.

– О моя дорогая О-Ёнэ, – всхлипнула в ответ девушка, – значит, нам и в эту ночь не увидеть господина Хагивару и придется опять вернуться ни с чем? Ах, как это жестоко!

X

Минул еще день, наступила ночь, а вместе с ней явились и мертвецы. Но на этот раз у дома Синдзабуро не слышно было горестных причитаний: в час Быка вероломный слуга получил свою награду и удалил свиток со священными письменами. Более того, он сумел украсть и амулет: когда хозяин совершал омовение, он незаметно вытащил из ковчежца золотую статуэтку Будды и заменил ее другой – медной. А золотую закопал в саду в тайном месте. Таким образом, на этот раз ничто не мешало призракам проникнуть в дом самурая. Прикрыв лица рукавами своих кимоно, они воспарили над землей и, подобно легким струям тумана, скользнули внутрь через слуховое оконце – охраняющий его текст с заклинаниями исчез. Что затем произошло в доме, Томодзо было неведомо.

Солнце уже стояло высоко в небе, когда предатель отважился наконец подойти к жилищу хозяина и постучать в дверь. Впервые за долгие годы он не получил отклика, и тишина испугала его. Он снова постучал, и вновь ответом ему было молчание. Затем, уже в сопровождении О-Минэ, он отважился войти в дом, а потом, один, проник в спальню господина. И снова позвал хозяина. И вновь – тщетно. Он распахнул ставни, чтобы стало светлее, но по-прежнему не донеслось ни шороха. Наконец он отважился подойти к ложу самурая и приподнял край москитной сетки. Едва Томодзо заглянул внутрь, как тут же выскочил из дома, крича от страха.

Синдзабуро Хагивара был мертв. Он умер отвратительной смертью, и на лице его застыла маска ужаса. Он лежал навзничь, а рядом с ним – скелет женщины. Две руки скелета крепко сжимали шею самурая.

XI

По просьбе неверного Томодзо, который умолял о помощи, Хакуодо Юсай пришел осмотреть тело. Картина, что открылась старому предсказателю, ужаснула и ошеломила его. Но способности наблюдать он не утратил. Он огляделся и, пройдя в заднюю часть дома, обнаружил, что листок со священными письменами на слуховом окне отсутствует. Затем он обследовал тело и узнал, что и амулет исчез; в ковчежце на теле самурая вместо золотой статуэтки Будды лежало медное изображение Фудо – покровителя путников. Старик, естественно, заподозрил Томодзо в краже, но все увиденное произвело на него столь сокрушительное впечатление, что он решил не предпринимать пока никаких действий, а сначала посоветоваться с настоятелем храма в Рёсэки – сообщить тому о случившемся он посчитал совершенно необходимым. Поэтому Юсай еще раз внимательно осмотрел жилище самурая, а затем, насколько позволял почтенный возраст, поспешил в храм Син-Бандзуй-Ин.

Священник, даже не спрашивая о цели визита, немедленно пригласил Юсая в личные покои.

– Вы знаете, что здесь вы всегда желанный гость, – сказал он старику. – Пожалуйста, чувствуйте себя свободно… Не хочу огорчать вас, но должен сказать, что Хагивара-сан мертв.

Юсай в изумлении воскликнул:

– Да, он мертв! Но… как вы узнали об этом?

Священник отвечал:

– У господина Хагивары была плохая карма. Он пострадал от этого. Да и слуга его дурной человек. Того, что с ним произошло, избежать было невозможно – судьба предопределилась задолго до нынешнего воплощения самурая. Думаю, вам не следует сильно переживать по поводу того, что случилось.

Старый предсказатель отвечал:

– Я слышал, что священник, ведущий праведную жизнь, обладает силой провидеть будущее на столетие вперед, но впервые на своем веку вижу такое воочию… Однако в этой истории есть еще кое-что, что не дает мне покоя…

Тут священник прервал его и сказал:

– Вы имеете в виду кражу мамори – Кай-Он-Нёрай. Не думайте об этом. Фигурка зарыта в саду на грядке. Там ее и найдут, а потом вернут мне. Это случится в следующем году, в августе. По этому поводу не беспокойтесь больше.

Хотя изумление старого предсказателя становилось все сильнее и сильнее, тем не менее он отважился заметить:

– Я изучал инь и ян, ведомо мне и искусство предвидения – ведь я зарабатываю на жизнь, предсказывая людям будущее, – но даже я не способен понять, как вы можете знать такие вещи.

Священник отвечал серьезно, даже мрачно:

– Не стоит размышлять над тем, как мне это удается… Сейчас я хочу поговорить с вами совсем о другом – о похоронах господина Хагивары. Самурайский род Хагивара, конечно, имеет собственное семейное кладбище. Но хоронить его там не до́лжно. Его следует похоронить рядом с Ю-Цуи, госпожой Иидзима, поскольку их кармическая связь очень глубока. Поступить так – поступить правильно. Но и вы, Юсай-сан, многим обязаны умершему. Потому вам следует за свой счет поставить надгробие на могиле Синдзабуро.

Так и случилось. Синдзабуро похоронили подле могилы О-Цую, на кладбище в ограде храма Син-Бандзуй-Ин в местечке Янака-но-Сасаки.

Предположение

Мне посчастливилось встретиться с этим человеком в Токио, когда он собирался отправиться в Индию. Мы долго гуляли по городу и вели разговор о восточных религиях, в которых он разбирался куда лучше меня. Даже если я упоминал о малоизвестных культах, он тут же добавлял о них поразительные факты, а также собственные наблюдения о существующих верованиях народов Индии, Бирмы или Цейлона. Но вдруг с его подачи разговор принял совершенно неожиданное направление.

– Я размышлял о постоянстве в соотношении полов у людей, – сказал он, – и думаю, что́ по этому поводу утверждает буддийская доктрина. Мне представляется, что по закону кармы перерождения сопровождаются неизбежным чередованием.

– Так вы считаете, – спросил я, – что в следующем рождении мужчина станет женщиной, женщина – мужчиной?

– Да, – твердо отвечал он, – потому что желание есть акт творения, а желания обоих полов направлены друг к другу.

– И много мужчин хотели бы в следующей жизни оказаться женщиной? – спросил я иронически.

– Вероятно, очень немногие, – отвечал он. – Но буддийский постулат о том, что желание есть творение, отнюдь и не подразумевает удовольствия от следующего перевоплощения – скорее наоборот. Истинное учение утверждает, что новое рождение – расплата за корыстные желания. И доказательство тому – в высшем смысле, разумеется, – долгий путь перерождений как иллюстрация глупости и тщетности страстей и желаний.

– В этом смысле вы правы, – отвечал я, – но теорию вашу я что-то не очень понимаю.

– Хорошо, – продолжал он. – Если физические условия следующего перевоплощения определяются кармой желания, тогда пол определяется желанием полов. А желания полов направлены друг к другу. Больше всего, за исключением жажды жизни, мужчина желает женщину, женщина – мужчину. Каждая индивидуальность, кроме того, испытывает воздействие некоего врожденного женского или мужского идеала, который, как вы утверждаете, есть «призрачное отражение бесчисленных привязанностей в бесчисленных прошлых жизнях». И ненасытного желания этого вполне достаточно, чтобы в следующем воплощении обрести соответственно мужскую или женскую телесную оболочку.

– Но большинство женщин, – заметил я, – при следующем рождении хотели бы перевоплотиться в мужчин. Потому исполнение такого желания едва ли можно рассматривать в качестве наказания.

– Так что же? – парировал он. – Счастье или несчастье в новом существовании определяется не одной половой принадлежностью: оно зависит от многих факторов и совокупности обстоятельств.

– Интересная теория, – согласился я. – Не знаю, насколько она согласуется с доктриной буддизма… Да и вот что непонятно: а как быть с человеком, кто, овладев мудростью и практиками высшего закона, сумел возвыситься над искушениями пола?

– В следующем воплощении он ни мужчиной, ни женщиной уже не родится, – отвечал он. – Он воплотится там, где карма предыдущего воплощения не будет иметь влияния.

– То есть воплотится для существования на одной из небесных сфер? – с сомнением спросил я.

– Не обязательно, – ответил мой собеседник. – Он может родиться в этом мире. Но не будет ни мужчиной, ни женщиной.

– Но какое тогда он примет обличье? – спросил я.

– Обличье совершенного существа, – отвечал он. – Мужчина и женщина – существа половинчатые. В нынешнем состоянии несовершенства и те и другие могут эволюционировать только за счет друг друга. В природе любого мужчины есть зерно женщины, и наоборот. С позиции эволюции следующее существо должно будет сочетать в себе совершенство и мужчины и женщины. И это будет следующий этап развития: существо без слабостей, присущих этим половинкам, но с достоинствами, что характерны для тех и других.

– Но вы же знаете, – возражал я, – существуют священные тексты, в которых напрямую запрещается…

– Тексты эти, – прервал он меня, – относятся к созданиям несовершенным: тем, кто всего лишь мужчина и всего лишь женщина. А к тем созданиям, о которых я веду речь… И опять же я не проповедую и не вещаю истину – я только предлагаю теорию…

– А можно я изложу ее на бумаге? – спросил я.

– А почему бы и нет? – отвечал он. – Здесь есть над чем подумать.

И я записал наш разговор по памяти – так, как он мне запомнился.

Руки злой кармы

Жена даймё умирала и знала, что умирает. С ранней осени десятого года эпохи Бунсэй она не вставала с постели, а теперь начиналась весна, и уже цвели сакуры, и шел четвертый месяц двенадцатого года – 1829 год по западному летоисчислению. Она думала о сакурах в ее саду и о радостях весны. Она думала о своих детях. Она думала о наложницах мужа – их было много, и особенно о юной Юкико, которой было девятнадцать.

– Моя дорогая жена, – говорил ей даймё, – вы очень страдали все эти долгие три года. Мы делали все, что могли, лишь бы вы поправились. Мы молились за вас, ухаживали днем и ночью, отказывались от пищи – лишь бы вам полегчало. Но несмотря на всю нашу заботу, вопреки навыкам наших лучших лекарей, похоже на то, что окончание ваших дней близится. Быть может, наша скорбь будет горше вашей – ведь вы уходите, а мы остаемся в юдоли печали, в мире, который Будда справедливо нарек пылающим домом. По моему указанию – и не важно, сколько это будет стоить, – мы исполним все религиозные обряды, что ведут к вашему следующему воплощению; и все мы станем без устали молиться, чтобы вы не канули в пространство тьмы, а поскорее вознеслись в райские чертоги и достигли просветления.

Он говорил с нежностью, слегка сжимая ее в объятиях. Она, не открывая глаз, голосом, едва слышным и подобным дуновению ветерка, отвечала:

– Я благодарна, очень благодарна за ваши добрые слова… Да, это правда… Я болею долгие три года… И за мной ухаживали с неослабным вниманием и заботой… В самом деле, разве можно помышлять о мирском и свернуть с пути праведности перед самой смертью… но у меня есть одна просьба – только одна… Позовите ко мне Юкико – вы знаете, что я люблю ее, как сестру. Я хочу поговорить с ней о делах домашних.

Юкико явилась на зов господина и по его знаку опустилась на колени перед ложем. Жена даймё открыла глаза, посмотрела на Юкико и сказала:

– Ах, вот и Юкико!.. Я так рада видеть тебя, Юкико!.. Придвинься поближе, чтобы лучше слышать меня: нет сил говорить громче… Юкико, я умираю. Я надеюсь, ты во всем будешь верна нашему дорогому повелителю, поскольку хочу, чтобы ты заняла мое место, когда я уйду… Надеюсь, он будет любить тебя всегда… Даже в сотню раз больше, чем меня, и вскоре ты удостоишься более высокого положения и станешь его признанной женой… прошу тебя всегда нежно любить нашего господина: не дай возможности другой женщине похитить его у тебя… Вот что я хотела сказать тебе, моя дорогая Юкико… Ты способна меня понять?

– О моя дорогая госпожа, – запротестовала Юкико, – умоляю вас, не нужно говорить мне такие странные вещи! Вы хорошо знаете о моем бедном и низком положении – разве могла я даже мечтать о том, чтобы стать женой нашего повелителя?

– Нет-нет! – осипшим голосом отвечала жена даймё, – теперь не время для церемоний: давай говорить только правду друг другу. После моей смерти твой статус повысится, и, уверяю тебя, я хочу, чтобы ты стала женой нашего повелителя. Да, я желаю этого, Юкико, даже больше, чем достичь просветления!.. Ах! Едва не забыла! Хочу, чтобы ты сделала для меня кое-что, Юкико. Знаешь, в саду растет сакура. В позапрошлом году ее привезли с горы Ёсино в Ямато. Мне говорили, что сейчас она в полном цвету, а я так хочу увидеть ее в цветении! Скоро я умру, но я должна увидеть дерево, прежде чем это произойдет. Теперь я хочу, чтобы ты отнесла меня в сад – прямо сейчас, Юкико, – так, чтобы я могла это видеть… Да, на твоей спине, Юкико, – возьми меня на спину…

В то время как она говорила все это, голос ее постепенно становился все чище и сильнее, словно желание добавляло ей новых сил; затем она внезапно разрыдалась. Юкико безмолвно преклонила колени – она не знала, что делать. Но повелитель одобрительно кивнул и произнес:

– Это ее последнее желание в этом мире. Она всегда любила цветение сакуры, и я знаю, что она очень хотела увидеть это дерево из Ямато в цвету. Иди, моя дорогая Юкико, исполни ее волю.

Как няня, что поворачивается спиной к ребенку, чтобы тот мог зацепиться за нее, Юкико подставила свои плечи жене даймё и сказала:

– Я готова, госпожа. Скажите, как мне помочь вам наилучшим образом?

– Подвинься ближе! – отвечала умирающая женщина.

Почти с нечеловеческим усилием она приподнялась и вцепилась в плечи Юкико. Но когда та выпрямилась, она проворно просунула свои тонкие руки у нее под мышками, проникла под одежду и вцепилась ладонями в беззащитные груди девушки и… торжествующе расхохоталась.

– Вот мое желание! – вскричала она. – Я хотела цветущую сакуру[43], но сакуру не в саду! Я не могла умереть до тех пор, пока не исполню желание! Теперь я его исполнила!.. О, какой восторг!..

С этими словами она упала на девушку и умерла.

Слуги немедленно попытались снять мертвое тело с плеч Юкико и положить его обратно на ложе. Но – странно сказать! – это, казалось бы, простое действие им осуществить не удалось. Мертвые руки необъяснимым образом сцепились с живыми грудями девушки, словно срослись с ними. От страха и боли Юкико лишилась чувств.

Позвали врачей. Но они не могли понять, что произошло. Никаким известным способом руки мертвой женщины невозможно было оторвать от тела жертвы – они так крепко держали ее плоть, что при любой попытке расцепить их из грудей девушки начинала сочиться кровь. И не потому, что мертвые ладони так плотно сомкнулись вокруг грудей: похоже на то, что мертвая плоть непонятным образом срослась воедино с живой!

В то время в Эдо самым искусным врачом считался иностранец – один хирург из Голландии. Было решено послать за ним. После детального осмотра тот признался, что не может понять, в чем дело, но, для того чтобы скорейшим образом избавить Юкико от страданий, необходимо отсечь кисти рук от мертвого тела. Он заявил, что пытаться отделить их от грудей девушки слишком опасно для последней. К его совету прислушались и кисти ампутировали. Но они не разжались – очень скоро они потемнели и высохли, но продолжали сжимать девичьи груди.

Однако это оказалось только началом кошмара.

Хотя кисти были сухими и бескровными, они не были мертвыми. Время от времени они начинали двигаться – крадучись, словно огромные седые пауки. А в час Быка – всегда в одно и то же время – судорожно вцеплялись в груди Юкико и безжалостно терзали их. Лишь в час Тигра хватка ослабевала и боль утихала.

Юкико обрезала волосы и стала нищенствующей монахиней под именем Дассэцу. Она сделала ихай – траурную дощечку – с посмертным именем мертвой госпожи Мё-Ко-Ин-Дэн Тидзан-Рё-Фу Дайси и носила ее с собой во всех своих скитаниях. И каждый день смиренно просила покойную простить ее, и каждый день исполняла необходимые буддийские ритуалы для того, чтобы душа ревнивицы упокоилась в мире. Но злую карму не избыть так скоро: наложенное проклятие мучило девушку больше семнадцати лет. И каждую ночь в час Быка мертвые руки без устали терзали живую плоть. Во всяком случае, так говорили те, кто слышал эту историю от самой бедняжки. Она рассказывала ее в доме Ногути Дэнго-дзаэмона в деревушке Танака в округе Кавати в провинции Симоцукэ. Это было на третьем году эпохи Кока, или в 1846 году по западному летоисчислению. С той поры никто о ней ничего не слышал.

История Тэнгу

В стародавние дни императора Го-Рэйдзэя в храме Сайто, что стоял на горе под названием Хиэй-Дзан, близ Киото, жил один благочестивый священник. Как-то раз одним летним погожим днем этот добрый человек возвращался к себе в храм из похода в город и увидел, как мальчишки мучают коршуна. Они поймали птицу в силки и теперь избивали ее палками.