Фата пропавшей невесты

– Две пары джинсов? – повторила я. – А вы не обратили внимания, джинсы были одинаковые или разные? И размер был один или нет? И у футболок тоже.

– Помню, что лейблы были одинаковые, а размер?.. – Елена Васильевна задумалась. – Наверное, разный, потому что одна упаковка была побольше и потолще другой, а футболки были в одинаковых упаковках.

– Значит, она привезла подарки двум разным людям, – сделала вывод я и стала расспрашивать дальше: – Вы что-нибудь можете сказать об отношении Люси к скорому замужеству? Две недели ведь осталось.

– Только то, что ее это, мягко говоря, не радует, я ее не раз утром с заплаканными глазами видела. А подробности со мной, естественно, никто не обсуждает.

– Покажите мне Люсино комнату и альбомы с фотографиями, – попросила я.

А что? Если уж у кого и прятаться девушке, то только у своей любовницы: Люся предпочитает джинсы, а ее вторая половина – платья, так что распределение ролей в этой паре видно невооруженным взглядом. И не может такого быть, чтобы у Люси не было фотографии ее пассии. Хотя все может быть с точностью до наоборот: Люся встречалась с парнем, которому и привезла джинсы, а вещи отдавала его сестре. Но в таком случае порядочностью эта парочка не отличается, тянет с Люси не деньги, так вещи. Но почему она его скрывает? Он сиделый или даже уголовник? Это предположение не показалось мне диким – всякого насмотрелась, бывали пары и чуднее.

К сожалению, ни осмотр комнаты, ни фотографии мне ничего не подсказали. Точнее, утвердили меня в мысли о том, что Люсе явно есть что скрывать. Ни в одном из альбомов не было ни единого снимка, на котором она была бы вдвоем с кем-нибудь кроме матери. Или в большой группе людей. А были там фотографии с самого голопузого детства до приема в честь ее возвращения из Америки. Фотографий Назарова и его матери там, естественно, не было, как и снимков кого бы то ни было из посторонних. Да уж, озадачила меня эта девица!

– Елена Васильевна, посмотрите, пожалуйста, на всякий случай, не пропало ли что-нибудь из квартиры, и сообщите мне, – попросила я, протягивая ей визитку. – Даже если это окажется какой-то мелочью.

– После того как здесь вчера кто-то что-то искал, это будет очень трудно определить, – язвительно произнесла она.

– Бросьте, – поморщилась я. – Вы прекрасно знаете, кто здесь был. И не такой уж беспорядок мы создали, чтобы в нем ничего нельзя было найти.

Буркнув мне в ответ что-то вроде согласия, она соизволила кивнуть. Распрощавшись с ней, я поехала в университет, на физфак, думая по дороге, что если у Ольги все обойдется благополучно, то лучше бы ей домработницу поменять, а то ведь это не человек, а настоящая змея, которая ядом дышит.

Декан факультета при виде меня в пляс не пустился, но встретил довольно доброжелательно. Узнав, что мне всего лишь нужен куратор группы, в которой до отъезда в Америку училась Людмила Большакова, он явно испытал большое облегчение – не иначе как думал, что я за кого-то просить буду. Мигом выяснив, где находится нужная мне Нина Ивановна Краснова, он направил меня в располагавшуюся недалеко от его кабинета аудиторию, и я обрадовалась, что куратор не на даче или где-то далеко на отдыхе, что во время отпуска было бы вполне естественно, а на работе, и мне не придется к ней никуда ехать. Особой надежды на успех у меня не было, но нужно было отработать все мелочи до последней.

Причину присутствия Красновой в университете я поняла, едва заглянув в аудиторию, где напротив Нины Ивановы с самым унылым видом сидели два студента и что-то писали – явно переэкзаменовка. Правда, вид самой Красновой был не менее унылым – ну кому же хочется в отпуск на работу приезжать. Я тихонько позвала ее и, когда она подошла, объяснила, что мне нужно, не забыв деликатно намекнуть, что декану будет очень неприятно, если мы почему-то не найдем общий язык. Мое замечание было воспринято с пониманием, и Краснова задумчиво протянула:

– Большако-о-ова? Не знаю даже, что о ней сказать. Очень способная девочка. Очень! – выделила она. – Впрочем, иначе бы ее не пригласили в Штаты. У нее большое будущее, не удивлюсь, если ей предложат там остаться, – американцы же со всего мира умную молодежь собирают.

– Так после своего возвращения оттуда она к вам не заходила? – уточнила я, услышав, что Нина Ивановна даже не знает о том, что Люсе уже предлагали остаться в Америке.

– Нет, – покачала головой она. – Видите ли, она совершенно не… – она задумалась, подбирая выражение поточнее.

– Сентиментальна? – подсказала ей я.

– И даже не это. Понимаете, в группе было всего три девочки. Естественно, что внимание со стороны мальчишек к ним было повышенное, а она старалась его избежать, косметикой не пользовалась, одевалась очень просто, с мальчишками не кокетничала… Нет, она не сторонилась одногруппников и однокурсников, не держалась особняком… – Краснова задумалась. – Она держала дистанцию. Вот! Это будет самое правильное определение. Сначала это воспринимали как застенчивость и подшучивали над ней, бывало, что и не очень по-доброму. А потом у нас тут один молодой аспирант начал с девочкой из группы встречаться, он-то ей и сказал, что якобы простые джинсы Большаковой на самом деле настоящие американские и стоят минимум пятьсот долларов, а ее джинсовая сумка – настоящая Италия и стоит если и меньше, чем джинсы, то ненамного. Да и остальные вещи из очень-очень недешевых. Тут-то и выяснилось, чья она дочь.

– И количество желающих привлечь ее внимание резко увеличилось, – покивала я. – Ну и как? Кто-то добился взаимности?

– Нет. Она вела себя по-прежнему.

– И все тут же решили, что она держится так отстраненно оттого, что считает их всех ниже себя? – спросила я.

– Увы, да! А один парень высказался ей в лицо в совершенно недопустимых выражениях. Остается только поражаться ее выдержке – она и глазом не моргнула. А на следующий день, вечером, его встретили и сильно избили.

– Это не может быть совпадением? Может, его просто на гоп-стоп решили взять? – спросила я, и она посмотрела на меня так, словно я произнесла что-то на языке племени тимбукту, и мне пришлось пояснить: – Я имею в виду разбой. Ну, грабеж.

– А-а-а! Нет, у него ничего не взяли, ничего не отбили и не сломали, но разукрасили так, что он потом очень долго в синяках ходил, а напоследок сказали: «Булгаков заповедовал, что хамить не надо». После этого с ней больше вообще никто не общался. Но знаете, она от этого совсем не страдала.

– Или делала вид, что не страдает, – заметила я, думая о том, что парень-то Люсин или брат ее интимной подруги пожалуй что действительно уголовник. – Это на каком курсе было?

– В начале четвертого. Потом была региональная олимпиада по программированию, затем всероссийская, а за ней международная. И на всех Люся заняла призовые места. Вместе с ней в группу от нашего университета на международную олимпиаду входил один очень способный мальчик, который ничем, кроме учебы, не интересовался, как сейчас говорят, «ботаник». Так вот, после того как грант выделили Люсе, а не ему, у него произошел нервный срыв, и он довольно долго болел. Он был настолько уверен, что получит его, что выбор спонсоров не в его пользу стал сокрушительным ударом по его психике. Нельзя сказать, чтобы в группе его все любили. Над ним подсмеивались, но после того, что случилось, его все стали жалеть, а Люсю просто возненавидели. Конечно, помня урок, который кое-кому преподали, больше с ней никто открыто не конфликтовал, но ненависть просто в воздухе витала. Ну а потом она уехала в Стэнфорд.

– И больше ее здесь никто не видел?

– Да. Не думаю, что она сохранила в душе светлые воспоминания об учебе в нашем университете.

– То есть искать здесь ее друзей или подруг бесполезно? – все-таки уточнила я.

– Абсолютно, – уверенно заявила куратор.

Поблагодарив Краснову, я закрыла дверь – мы беседовали, стоя в ее проеме, потому что говорила-то она мне, а смотрела при этом на студентов, следя, чтобы они не списывали. Неудача, постигшая меня в университете, нисколько меня не расстроила, но добавила уверенности в том, что с ориентацией у Люси явно что-то не то – уж из десятка молодых парней можно было выбрать себе кого-нибудь, а она от всех шарахалась, как черт от ладана.

Теперь мой путь лежал в физико-математический лицей, и в глубине души теплилась надежда, что вдруг хоть там отыщется какая-нибудь Люсина близкая подруга или хотя бы сплетница, которая все обо всех знает.

По сравнению с университетом лицей выглядел как настоящий дурдом на каникулах, хотя, в общем-то, каникулы и были. Но, как оказалось, не для всех: в коридоре возле кабинета директора толпились родители с детьми, родители без детей и дети без родителей. В общем, пробиться к директору без боя было невозможно. Пришлось мне звонить Полянской.

– Лада, а директор лицея предупрежден о моем визите?

– Ему должны были позвонить из Министерства образования, а что?

Я в красках описала ей ситуацию, и она велела:

– Стой и жди, сейчас он тебя сам позовет.

Ждать пришлось минут пять, а потом дверь приоткрылась и из щели раздался хорошо поставленный – ну, за много лет работы учителем другого и быть не может – мужской голос:

– Кто здесь Иванова? Войдите!

Кроме меня, людей с такой фамилией оказалось еще двое, причем один из них – мужчина, и мы все ломанули в дверь.

– Вы тоже Иванова? – устало спросил у мужчины успевший сесть за стол насмерть замотанный директор.

– Нет, я Иванов… – начал тот, но директор оборвал его:

– Выйдите! – И, видя, что тот остался на месте, рявкнул: – Выйдите из класса! – Но тут же поправился: – Из кабинета!

Мужчина, что-то недовольно бурча себе под нос, вышел, а директор посмотрел на нас, решая, которая Иванова ему нужна, и я поняла, что пора прийти ему на помощь:

– Это насчет меня вам сейчас звонили.

– Ясно. Вы останьтесь, а вас попрошу выйти, – обратился он ко второй женщине.

– Но вы же сами… – начала она, и тут он взорвался:

– Я плохо говорю по-русски? – Женщина вышла, и он, устало посмотрев на меня, спросил: – Ну, кого вы привели?

– Я сама по себе и много времени у вас не отниму. Ваш лицей пять лет назад окончила Людмила Большакова. Мне надо поговорить с ее классной руководительницей. Все!

– Большакова? – переспросил он. – Помню ее. Очень талантливая девочка. Как она?

– Недавно из Стэнфорда вернулась.

– Не удивлен. У нее врожденные математические способности и аналитический склад ума. Удивлен, что вернулась. Впрочем, с таким дипломом ее везде с руками оторвут. Так, значит, классный руководитель. Ну, это Семенова Зоя Филипповна. Она сейчас со своим классом территорию обустраивает, там ее и ищите.

Поблагодарив директора, я вышла в коридор, где была встречена всеми как личный враг – без очереди же прорвалась! Камни мне вслед не кидали за полным их отсутствием в помещении, но бурчали слова отнюдь не лестные. Выйдя из здания, я осмотрелась, но искомой Семеновой не обнаружила. Путем опроса местного населения, то есть снующих по двору школьников, я выяснила, что под территорией подразумевались близлежащие посадки, закрепленные за лицеем. Дальше пошло легче, и минут через десять я нашла страдальцев, иначе не назовешь. Какой гений придумал обустраивать территорию в такую погоду, я не знаю, но икалось ему неслабо, потому что поминали его имя тихим незлым словом все без исключения. Это же надо было придумать: красить мокрые скамейки и по колено в грязи собирать граблями с газонов якобы мусор, а на самом деле – траву, которая легко выдиралась из на несколько недель вперед пропитанной влагой земли. К счастью, почти все школьники были в резиновых сапогах, так что промочить ноги было невозможно, а те, кто был без них, шуровали кистями на асфальте. И еще неизвестно, что было хуже.

– Кто же эту диверсию придумал? – поинтересовалась я, подходя к довольно молодой женщине в резиновых сапогах, в которые были заправлены джинсы, довольно поношенном свитере и рабочих перчатках на руках. – Кто будет виноват, если простудятся все поголовно?

– Районо, которое сейчас переименовали, а по сути, как оно было «оно», так и осталось! Только «оно» никогда виновато не бывает! – сердито ответила Семенова. – Кто тут ваш, – она кивнула в сторону школьников, – а то я вас что-то не знаю.

– Моего тут нет, – успокоила я ее. – Меня к вам другое привело. Вы Людмилу Большакову помните?

– Конечно. Очень умная девочка. Училась блестяще. Впрочем, золотая медаль сама за себя говорит, а что?

– Меня интересует, с кем она в классе дружила, неважно, с девочкой или мальчиком. Все-таки она столько лет с ними провела.

– А почему вы интересуетесь? – насторожилась Зоя Филипповна.

– Не волнуйтесь, из самых добрых побуждений. Дело в том, что у Люси через две недели свадьба. В списке гостей сплошь известные в Тарасове люди – деловые партнеры ее матери и другие бизнесмены, а вот молодежи почти совсем нет. А Люся последний год провела в Стэнфорде, откуда только недавно вернулась. Сами понимаете…

– В Стэнфорде? – воскликнула Семенова и, забыв, что она в грязных рабочих перчатках, схватилась за щеки. – Подождите! Я, конечно, понимаю, что ей сейчас не до этого, но вы с ней поговорите, пожалуйста, не могла бы она прийти к нам первого сентября на день знаний? Мы бы организовали ее выступление перед учениками. Наши выпускники поступают в самые престижные вузы страны, но вот Стэнфорд! Таких высот еще никто не достигал. Если бы она рассказала о том, как добилась этого, что представляет собой этот университет, как там поставлен процесс обучения и какие перспективы открываются перед теми, кто его закончил, это был бы такой стимул учиться для наших балбесов!

– Я ей скажу, а она вам позвонит и сообщит о своем решении, – пообещала я. – Но я вернусь к тому, с чего начала. В общем, за этот год Люся растеряла все свои местные связи. Сами подумайте: разница во времени, напряженная учеба, новые знакомые. А здесь ей просто некогда было эти связи восстанавливать, как говорится: с корабля – на бал. Вот мы и решили выяснить, с кем она тут дружила, и пригласить этих молодых людей на свадьбу – ей и сюрприз будет, и пообщаться с кем, а то вокруг одни взрослые, у них другие интересы, а это все-таки такой торжественный день в ее жизни, не хотелось бы, чтобы она скучала.

– Понимаю, – покивала Зоя Филипповна. – Но, увы, ничем не помогу. Не было у нее здесь ни друзей, ни подруг.

– Может быть, ее дразнили из-за того, что она заикалась, вот отношения и не сложились? – подсказала я.

– Заикалась? – удивилась она. – Люся никогда не заикалась. А насчет того, чтобы дразнить, так я бы это мигом пресекла самым решительным образом. Люся общалась со всеми ровно, конфликтов не было, но и близких отношений – тоже. Да и некогда ей было – она же параллельно в музыкальной школе училась и дополнительно языками с репетиторами занималась. И у нас в лицее загруженность большая. К тому же молодежь сейчас предпочитает виртуальное общение реальному, уткнутся носом в свои гаджеты, и не дозовешься. Так что если у нее друзья и были, то не из наших.

– Жаль! – искренне вздохнула я. – А вы не помните, случайно, из какой школы к вам Люся пришла?

– Да вы что? Столько времени прошло! – воскликнула Семенова. – Это была какая-то совсем заурядная школа, – с некоторым пренебрежением сказала она. – Не здесь, не в центре. Я еще удивилась, что она там проучилась только полгода, а к нам в пятый класс пришла. Вертится что-то в голове. Вспомнила! – радостно воскликнула она. – Двенадцатая! Мы же до преобразования в лицей одиннадцатой были. Но я не думаю, что за полгода Люся могла обзавестись там близкими друзьями.

– И все-таки попробую, – вздохнула я и, попрощавшись с Семеновой, пошла к машине, а мне вслед раздалось:

– Пожалуйста, не забудьте поговорить с Люсей о ее выступлении в нашем лицее.

«Итак, двенадцатая школа. Да уж, престижной ее ни раньше, ни сейчас назвать нельзя. Что же Люся там полгода делала? Что там Полянская говорила? Что Люсе пришлось школу сменить, потому что Ольга, разведясь с мужем, снимала квартиру. Но хоть какая-то машина у нее должна была после развода остаться, не могло ее не быть при такой работе. Значит, ей несложно было отвозить дочь в школу. Тогда зачем же школу менять? Могла бы и помучиться полгода. Да-а-а! Вряд ли сейчас Люсю там кто-нибудь помнит. Ей было десять лет, значит… Предположим, в первом ей исполнилось восемь, во втором – девять, получается третий класс. Нет! Ничего не получается – в лицей-то она пришла в пятый. Хотя… Если она пошла в школу в шесть лет, то тогда десять лет ей исполнилось в четвертом классе. Проучилась она полгода, то есть третью и четвертую четверти, а потом перешла в лицей. Как можно о ней напомнить? Ну, во-первых, она заикалась, а во-вторых, скорее всего, пришла она туда Назаровой, а вот в лицей перевелась как Большакова, да еще и отчество у нее сменилось, так что могут и вспомнить». Путем нехитрых вычислений я определила год, когда это произошло, и уже в полной боевой готовности подъехала к школе.

Ничего похожего на ажиотаж, царивший в лицее, здесь не наблюдалось: тишина и пустота. Директора на месте не было, а пожилая зевавшая секретарша была только рада, что ее кто-то оторвал от бессмысленного разглядывания растущего за окном дерева неопознанной – я в них не разбираюсь – породы. Женщина внимательно выслушала ту же версию, что и Семенова, не поверила ни единому слову, и я поняла, что придется платить. К несчастью, я вовремя не заглянула в данный мне Полянской конверт, а там оказались только пятитысячные купюры. Решив, что для секретарши это слишком, я просто предложила:

– Давайте договоримся так. Мне нужно знать, из какой школы в вашу перешла Людмила Назарова, кто был ее классным руководителем, его адрес или телефон. Для справки: Люся заикалась, проучилась здесь только второе полугодие четвертого класса и ушла отсюда уже Большаковой. Вознаграждение гарантирую.

– Придется в архив лезть, – проинформировала меня она, ничуть не смутившись, и, набивая себе цену, предупредила: – Быстро не получится.

– Добавлю за срочность, – заверила ее я. – Я сейчас отъеду и вернусь через полчаса, успеете?

– Не беспокойтесь, успею, – заверила она меня.

Никаких дел у меня, естественно, не было, но нужно же мне было деньги разменять. В ближайшем супермаркете, купив пачку печенья, я под недовольное бурчание кассирши разменяла первую купюру, а потом в другом магазине, купив бутылку воды, вторую. Теперь, имея на руках мелкие по нынешним временам деньги, я готова была расплатиться с информатором.

К моему возвращению все было действительно готово и даже больше. Секретарша протянула мне листок, на котором было написано «65 школа», а потом, показав на сидевшую рядом с ней пожилую седую женщину, сказала:

– Это Александра Федоровна, она у Людмилы классным руководителем была.

Я внимательно посмотрела на учительницу и увидела, что она очень расстроена, но мало ли что у нее могло случиться. Отдав секретарше пятьсот рублей, которые она взяла, не дрогнув и не смутившись, я повернулась к Александре Федоровне и предложила:

– Нам бы поговорить где-нибудь.

– Пойдемте ко мне в класс, – ответила она.

Школа располагалась в здании еще дореволюционной постройки, и особым ремонтом там никто не озадачивался, так что выглядела она неприглядно, но мне же там не жить. В классе Александра Федоровна села по привычке за свой стол, а я, предварительно проверив на прочность стоявший возле доски стул, переставила его так, чтобы сидеть напротив.

– У Люси что-то случилось? – спросила она.

– Давайте не будем это обсуждать, скажу только, что я действую в ее интересах. Расскажите мне все, что вы о ней помните.

– Ну, появилась она у нас после зимних каникул. В дневнике – сплошь пятерки, а взгляд – как у затравленного зверька. Я ее расспрашивать начала, а она заикается. Ее мать… Имени не помню…

– Ольга Николаевна, – вставила я, и она, кивнув, продолжила:

– Так вот, она сказала, что это у девочки от перенесенной психологической травмы, но с ней работают логопед и психолог, так что речь выправится. Главное, что Люсе нужно только полгода у нас проучиться, а потом она в физико-математический лицей перейдет. Но школа-то у нас совсем не образцово-показательная, ребята в массе своей из рабочих семей, нравы самые простые, если не сказать грубые. Посмотрела я на Люсю и ее мать, а они одеты очень хорошо и дорого, у нас в школе никто так даже в старших классах не одевается. Про одежду я говорить не стала, а предупредила Ольгу Николаевну, что Люсе с ее пусть и временным дефектом речи у нас трудно будет. А еще поинтересовалась, почему девочка не могла доучиться в 65-й школе. А она мне ответила, что развелась с мужем, и сейчас они снимают квартиру практически напротив нашей школы, а водить ее в старую у нее нет возможности. Что же касается того, что у Люси сложности будут, так пусть к ним с детства привыкает, потому что жизнь – не клубника со сливками, мало ли что ее еще впереди ждет. Удивилась я такой постановке вопроса, но спорить не стала – поняла, что бесполезно.

– А сложности у Люси действительно были?

– Да, и много. Я, конечно, с другими учителями поговорила, объяснила, что Люсю лучше письменно опрашивать, чтобы у доски не мучить. Прислушались они ко мне, но ведь нельзя же ни разу ее не вызвать? А Люся, когда волновалась, еще больше заикаться начинала.

– Дразнили? – понятливо покивала я.

– Еще как! Я же говорила, что нравы у нас здесь самые незатейливые. А девчонки особенно изощрялись – им же завидно, у них-то таких вещей нет. Вот они ей то колготки порвут, то на кофточку или брюки чем-нибудь плеснут. А она не плакала никогда, только губы сожмет крепко-крепко, чтобы не было видно, как они дрожат, и молчит.

– Но вы матери-то ее об этом говорили?

– А вы как думаете? Конечно! Звонила я ей, и не раз! А она мне отвечала, что это временные трудности, которые Люсе нужно преодолеть, пусть закаляется.

– И бедный ребенок прожил в этом аду полгода? – в ужасе воскликнула я.

– Нет, только до марта. Окна у класса, как вы видите, во двор выходят. Вот я после уроков сидела здесь и тетради проверяла, чтобы домой не нести. И вдруг слышу шум, открыла окно, а там какой-то незнакомый парнишка… Ну, класс седьмой-восьмой, наверное, потому что рослый. Но не наш. А напротив него Минкин стоит. Он хоть и восьмиклассник был, но хулиган отъявленный, с ним и старшеклассники связываться боялись. Парнишка этот говорит: «Здесь мою сестру Люсю Назарову сильно обижают. И мне это очень не нравится. Говорят, что ты тут за всем присматриваешь. Вот и давай разбираться один на один. Мой верх – ее больше никто не тронет. Твой верх – пусть все остается как есть». А Люся в сторонке стоит, сжалась в комочек, как воробушек на морозе, и видно, что страшно ей, но не убегает. Дальше пошел обычный в таких случаях разговор: «А ты… А я…»

– И вы не вмешались? – удивилась я.

– Так у нас такое постоянно. Ну, прогнала бы я их, так они в другом месте драку бы устроили, а тут я в случае чего хоть «Скорую» вызову. А в другом месте вдруг парнишку на морозе бросят? И умрет он от переохлаждения.

– И такие случаи бывали?

– У нас тут все бывало! – вздохнула она и продолжила: – Договорились они, парнишка пальто снял и Люсе отдал. А одет?.. Сказать, что скромно, значит преувеличить. Минкин тоже своим куртку отдал. Ну и начали они драться. Минкину перед своими никак нельзя опозориться, а парнишка дрался… Знаете, он дрался, как за свое, родное. Вы понимаете меня?

– Вполне, – ответила я, решив, что наконец-то нашла долгожданную ниточку к Люсе. – И чем драка закончилась?