Встречи, которых не было

Теперь уже определенно известно, что Дежнев до похода на Анадырь был рядовым казаком с очень и очень скромными средствами; вернулся же с Анадыря он обладателем крупного капитала (одной моржовой кости он вывез для себя на 3000 рублей, а жалованья служилому человеку полагалось в год 5 рублей).

О том, как организовывался второй поход и как попал туда Дежнев, имеется его собственное свидетельство, не оставляющее места для кривотолков. Вот оно: «…торговые и промышленные люди били челом тебе, великому государю, а на Ковыме-реке таможенному целовальнику Петру Новоселову подали челобитную, чтоб их торговых и промышленных людей, Федота Алексеева с товарищи, отпустили по твоему государеву указу на новую на Анандыр-реку и на иные сторонные реки для прииску новых неясачных людей, где б тебе, великому государю, мочно было в ясачном сборе прибыль учинить».

Кажется, ясно — экспедицию организовали торговые И промышленные люди, Федот Алексеев с товарищами, они же подали челобитную целовальнику Новоселову, который разрешил им плавание.

Дежнев же попал в экспедицию так: «А обо мне, холопе твоем Семенке, те торговые и промышленные люди били ж челом, чтоб мне, холопу твоему, итти с ними вместе для своего государева ясачного збору и для прииску новых неясачных людей и для твоих государевых всяких дел» («Первая челобитная Семена Дежнева» в книге Самойлова. Выделено мной. — И.3.).

Вот и все. Пригласили Дежнева торговые люди — он поплыл с ними. Будь Дежнев действительно организатором похода, он бы так и написал. Делать из этого секрет не имело никакого смысла.

И вообще, Второй Гаврилов имел право назначить служилого человека приказчиком новых земель, но назначать его руководителем торгово-промысловой экспедиции, созданной на частные средства, руководителем морского похода у него не было ни прав, ни оснований.

Кочи Федота Алексеева вышли из устья Колымы в Восточно-Сибирское море около 20 июня 1648 года и повернули на восток. Лето выдалось ранним, сравнительно теплым, и льды унесло от берегов. Однако кочи землепроходцев того времени под прямыми парусами могли ходить только по ветру; ветры же на беду установились встречные, и это очень замедлило плавание. Недели через две после начала похода разыгралась буря, во время которой два коча (из семи) отделились от каравана и разбились о скалы. Их экипажи благополучно выбрались на сушу, но там на мореплавателей напали местные жители и всех их перебили. Остальные кочи во главе с Федотом Алексеевым сумели пристать к берегу и переждали бурю; потом они продолжили путь. Вскоре мореплаватели увидели «первый Святой Нос от Колымы» — мыс Шелагский, затем миновали пролив Лонга, не заметив острова Врангеля, и Федот Алексеев сделал первые выдающиеся географические открытия — открыл Чукотское море и Чукотский полуостров.

Встречные ветры по-прежнему мешали плыть на восток, внезапные бури грозили гибелью. Еще на два коча уменьшился караван Федота Алексеева. Судьба этих кочей не ясна. Однако есть основание полагать, что их занесло на Аляску и там, на побережье Кенайского залива, мореходы сначала образовали небольшую русскую колонию», а потом смешались с местными жителями — эскимосами или индейцами…

Но оставшиеся три коча, которые вели неустрашимые люди — вожак экспедиции Федот Алексеев, гулящий атаман Герасим Анкудинов и представитель властей Семен Дежнев, — продолжали путь вдоль суровых, неприветливых берегов Чукотского полуострова.

И первого сентября, в Новый год по старомосковскому календарю, Федот Алексеев, Герасим Анкудинов и Семен Дежнев обогнули Большой Каменный Нос и круто повернули к юго-западу.

Так был открыт пролив, который теперь носит имя Беринга, гораздо менее заслужившего эту честь, чем руководитель торгово-промысловой экспедиции Федот Алексеев.

У входа в Берингов пролив вновь началась буря, и о скалы разбило коч предприимчивого казака Герасима Анкудинова. Пришлось сделать остановку и подобрать потерпевших кораблекрушение.

Лишь два коча из семи вышли в бурный пролив Беринга. Там Федот Алексеев совершил еще одно открытие — открыл острова, которые некоторое время назывались островами Гвоздева, а теперь называются островами Диомида.

Следуя вдоль юго-восточных берегов Чукотки, Федот Алексеев миновал мыс Чаплина (он назван в память участника первой экспедиции Беринга) и где-то в этом районе вновь высадился на берег. Очевидно, он хотел наладить деловые отношения с местными обитателями, начать с ними меновую торговлю и, вероятно, узнать дорогу к реке Анадырь. Береговые чукчи напали на пристанище мореплавателей. Бой закончился победой русских, но вожак экспедиции Федот Алексеев был ранен.

Пришлось кочам вновь выйти в море, хотя уже штормило и ветер усиливался с каждым часом. Некоторое время кочи держались неподалеку от берега, но потом ураганный ветер вынес их в море, которое открыл Федот Алексеев, но которое называется Беринговым.

В течение нескольких часов Федот Алексеев и Дежнев, человек, которому отныне припишут все открытия вожака и организатора экспедиции, видели друг друга, но потом их разнесло в разные стороны.

Больше им не суждено было встретиться.

Выдержать этот шторм смог лишь коч самого опытного мореплавателя — Федота Алексеева. Дежнева и его спутников выбросило на берег, и они пешком отправились на Анадырь.

А Федот Алексеев, пристав к берегу и, очевидно, посоветовавшись с гордым и самолюбивым Герасимом Анкудиновым, решил плыть дальше на юг. И они проделали путь, почти равный пройденному. Сколько времени у них ушло на это — сказать трудно. Видимо, месяца два — сентябрь и октябрь. Но коч Федота Алексеева плыл на юг по морю, которое целиком не замерзает даже в суровые зимы, и поэтому льды не мешали им, а штормы они могли пережидать в многочисленных бухтах. Во время этого плавания Федот Алексеев и его товарищи открыли Корякский хребет, отроги которого вплотную подступают к морю. Они миновали Олюторский полуостров, Карагинский залив, они подошли к берегам Камчатки и первыми из русских увидели ее огнедышащие горы — вулканы, о существовании которых не подозревал никто из них. Разумеется, при этом они ничуть не заботились о приоритете и не подозревали, что потомки припишут честь открытия Камчатки атаману-головорезу Атласову, казаку исключительного ума, но который, что про него ни говори, все-таки побывал на Камчатке через пятьдесят лет после Федота Алексеева, Герасима Анкудинова, Емельяна Степанова и их отважных сподвижников.

Наших же мореплавателей волновали более серьезные житейские проблемы: близилась зима, снеговой покров в горах с каждым днем спускался все ниже, пора было подумать о зимовке. К счастью, именно в это время подплыли они к устью реки Камчатки и без долгих раздумий ввели в нее коч. До ледостава они успели подняться довольно далеко вверх по ней, до устья реки Никул, и там зазимовали.

Федот Алексеев, надо полагать, даром времени на Камчатке не терял: занимался меновой торговлей, промышлял камчатского соболя, то есть проделывал то же самое, что и все торговые люди в Сибири.

Весной следующего года Федот Алексеев вышел в море и повел коч дальше на юг.

А добрая память о нем — именно о нем! — надолго сохранилась среди местных жителей — ительменов, которые даже переименовали речку Никул в Федотовку. Они рассказывали о Федоте Алексееве и его товарищах казаку Атласову в 1696 году, они рассказывали о Федоте Алексееве нашему знаменитому ученому-географу Крашенинникову, участнику Второй Камчатской экспедиции, почти через столетие после того, как Федот Алексеев покинул речку Никул…

Это ли не свидетельство огромного морального авторитета Федота Алексеева, организатора и руководителя экспедиции, совершившей столько замечательных географических открытий?.. Остаться в памяти народа без всяких на то декретов — лучшего кажется, и пожелать нельзя…

А в те дни, когда камчадалы осматривали опустевшее зимовье (они не тронут его, и оно сохранится на многие десятилетия до Крашенинникова, что вновь говорит в пользу Федота Алексеева), — в эти дни коч вышел в Тихий океан.

Да, именно в Тихий океан. Федот Алексеев, Герасим Анкудинов, Емельян Степанов и их товарищи были первыми русскими, бороздившими воды Тихого океана, а не его окраинных морей. Это тоже факт примечательный и тоже никем не оцененный.

За лето Федот Алексеев обогнул южную оконечность полуострова Камчатки — мыс Лопатку, открыл северные Курильские острова, вышел в Охотское море и достиг устья реки Тигиль, что впадает в Охотское море на западном берегу Камчатки.

Во время зимовки Федот Алексеев и Герасим Анкудинов, по слухам, погибли от цинги. Оставшиеся в живых люди не поладили между собою. Это заметили коряки и воспользовались разладом: они напали на русских и многих убили. Те, кому посчастливилось уцелеть, весной ушли на коче в море, и дальнейшая судьба их неизвестна. Так по крайней мере рассказала «якутская баба», бывшая с Федотом Алексеевым, позднее попавшая в плен и освобожденная Дежневым. Думают, что они погибли. Однако вот на что следует обратить внимание. Спутники Федота Алексеева покинули берега Камчатки в 1650 году. А в самом начале 1653 года гостиной сотни торговый человек Василий Усов подал царю Алексею Михайловичу челобитную, в которой просил, чтобы якутский воевода прислал Федота Алексеева, если он появится на Лене, вместе с товарами в Москву. Между прочим, говорится в этой челобитной следующее: «…колмогорец Федот Алексеев Попов с тем моим животом пошел на великую реку Лену, а с Лены пошел в неведущые земли и вести, государь, про него лет с восемь и более не бывало (то есть в 1644–1645 годах. — И.3.). А ныне, государь, мне, холопу твоему, ведомо учинилось, что идет тот Федот к Русе, а живот есть или нет, тово я, холоп твой, не ведаю»[11]. Из этого можно заключить, что кто-то из спутников Федота Алексеева (а вдруг он сам? Так ли уж мы должны верить рассказу «якутской бабы»?) остался жив, вернулся в Якутск, и молва об этом докатилась до Москвы.

Я лично не сомневаюсь, что о Федоте Алексееве и его спутниках со временем будут найдены новые документы, которые позволят нам полнее представить себе облик и дела выдающегося русского мореплавателя.

Что касается казака Дежнева, то он благополучно достиг Анадыря и несколько лет служил там. По разным причинам и в разное время он продиктовал свои отписки, благодаря которым мы узнали о плавании Федота Алексеева.

В этом очерке, стремясь восстановить заслуги Федота Алексеева, я невольно противопоставлял его Семену Дежневу. Я действительно убежден, что Федот Алексеев как личность на голову выше прославленного Дежнева.

Из этого, однако, не следует, что Дежнев был заштатным землепроходцем. Нет, он фигура заметная, он имеет заслуги перед географической наукой, важнейшие из которых участие в плавании Федота Алексеева, составление челобитных с упоминанием о плавании и вполне самостоятельное открытие реки Анадырь. Этого уже вполне достаточно, чтобы навсегда внести имя Дежнева в книгу истории географических открытий. Но этого недостаточно для того, чтобы безудержно восхвалять его, изображая «величайшим мореплавателем всех времен и народов», как это делает, например, М. И. Белов. Уже на первой странице своей книги 1955 года он ставит Дежнева в один ряд с Колумбом и Магелланом, что, мягко выражаясь, несколько преувеличено, а далее… далее мы узнаем и более любопытные вещи…

Так, на странице 73 читаем: «В документах, написанных со слов Дежнева, встречается целый ряд наблюдений над условиями плавания у берегов далекого северо-востока. Приходится удивляться, что эти замечания были сделаны человеком, всего лишь один раз побывавшим у северных берегов Чукотки» (выделено мною. — И.3.).

Что же это за наблюдения?.. Вот первое: «Наметанный глаз Дежнева подметил самый существенный признак северо-восточных морей — их чрезвычайную ледовитость». Этому действительно приходится удивляться, потому что на странице 75 М. И. Белов сообщает, что «три месяца путешественники плыли по Чукотскому и Берингову морям, не встречая льдов». Но оказывается, Дежнев сумел сделать во время короткого плавания и более существенные выводы, требующие многолетних систематических наблюдений, например что не каждый год относят льды от северных берегов Чукотки. У М. И. Белова это называется «сверить свои наблюдения с рассказами местных жителей», хотя на самом деле Дежнев просто пересказал наблюдения чукчей.

А делаются такие заключения вот для чего: «Ни Колумб, ни Васко да Гама, ни даже Магеллан… не ознаменовали свои путешествия столь ценными наблюдениями!»

В книге же 1952 года М. И. Белов изображает неграмотного Семена Дежнева чуть ли не образованнейшим человеком своего времени, осведомленным о крупнейших географических проблемах XVII столетия. На странице 93 М. И. Белов сообщает: «Здесь на берегу «Большого Чукотского Носа» (современный мыс Дежнева) была сделана остановка, во время которой промышленники побывали на островах Берингова пролива, населенных эскимосами. Приняв эти острова за берег Новой Земли, или Америки, С. И. Дежнев продолжал путь.

Для С. И. Дежнева было совершенно ясно значение сделанного им открытия, когда он сообщил якутскому воеводе Ивану Акинфову (документ 34), что прошел по «морю-окияну» мимо островов, населенных эскимосами, что берега, «матерой земли» нигде не соединяются с «Новой Землей» (Америкой).

Беда не только в том, что Дежневу приписано то, чего он не знал, о чем не думал и о чем не мог знать. Беда в том, что это научно оформленное рассуждение со ссылкой на документ 34, с кавычками, которые должны означать, что слова взяты из этого документа, — вымысел М. И. Белова. Документ 34 помещен на 118 странице той же книги, и ничего подобного в нем не содержится, — есть лишь указание, что плавание проходило по «великому морю-окияну».

Итак, на географических картах вы легко найдете имена Беринга и Дежнева. Но при всем желании не удастся вам найти имя Федота Алексеева, первооткрывателя Чукотского моря и Чукотки, мыса Дежнева и пролива Беринга, Берингова моря и Камчатки. Имя его забыто. Не увековечены, как они того заслуживают, на географических картах имена подштурмана Федорова, геодезиста Гвоздева и капитана Алексея Чирикова — «главного» во Второй Камчатской экспедиции.

Вот почему я назвал этот очерк «Берега несправедливости».

Написал я его не для того, чтобы призвать к переименованиям. Теперь объективно это принесло бы лишь вред картографии и географии.

Я написал его главным образом для того, чтобы воздать должное замечательному русскому человеку, отважному мореплавателю, жизнью своей заплатившему за великие географические открытия. И если теперь всерьез проводить аналогию с плаванием Магеллана, то разве не ясно, что в отношении Магеллана историческая справедливость в конце концов восторжествовала (ныне никому не приходит в голову называть первым кругосветным путешественником Себастьяна Эль-Кано или Пигафетту), а в отношении Федота Алексеева историческая справедливость все еще остается нарушенной? И разве не ясно, что Дежневу так же нелепо приписывать руководящую роль в экспедиции, которой он не руководил, как и Пигафетте?.. Руководитель экспедиции и летописец экспедиции — это все-таки не одно и то же…

Имя Федота Алексеева Попова — организатора и руководителя исторического плавания вдоль берегов северо-восточной Азии — должно быть известно народу, так же как известно имя его спутника Дежнева, и уж, конечно, не меньше, чем имя Витуса Беринга.

Федот Алексеев достоин такой славы.

Участие в споре

Памятные пустяки

Для москвича все экспедиции, естественно, начинаются в Москве, но всегда они начинаются по-разному, и подробности эти почему-то прочно врезаются в память.

Моему отъезду в первую экспедицию, в Туву, сопутствовали событий трагикомические.

Был май 1945-го. Праздничный вечер дня Победы я провел под землей, на станции метро. Черт догадал меня, спеша на Красную площадь, выйти из поезда на центральной станции: она оказалась до отказа забитой людьми, и часа два в духоте и тесноте я, как маятник, качался, повинуясь движению плотно сбитой толпы, слушая вскрики, вздохи, стоны, звон где-то выдавленных стекол… Когда наконец стихия вынесла меня на поверхность, основные торжества уже закончились, но я радовался и тому, что видел небо над головой…

Лишь дома я заметил, что каким-то образом стер себе правую ногу. Нога начала нарывать. Мои познания в медицине были предельно скромны, но из-за истощения, нарывы тогда случались у меня часто, и я твердо усвоил, что лечить их надо ихтиоловой мазью.

За несколько дней до выезда в экспедицию наш дом на Можайском шоссе неожиданно подвергся нашествию крыс. Бог весть откуда они взялись, но появились они в преогромном количестве. Ночью крысы с писком носились по комнате, забирались ко мне на кровать и, считая меня неодушевленным предметом, топали по спине, по плечам, по ногам. Я не обращал на них внимания, потому что крысы вели себя вполне пристойно и не кусались.

Но буквально в ночь перед отъездом какая-то сумасшедшая крыса укусила меня за нос. Разумеется, после, этого я прогнал ее и, включив свет, посмотрел на себя в зеркало: на самом кончике носа красовалась двойная, нанесенная резцами ранка. Поскольку никакого иного лекарства, кроме ихтиоловой мази, у меня не нашлось, я намазал нос ихтиолкой и снова лег спать.

Утром я не вспомнил о ночном происшествии и сразу занялся предотъездными делами. Где-то около часа дня, выкроив несколько свободных минут, я забежал в парикмахерскую, ибо не очень-то верил в существование оных в Туве. Первое, что я увидел, опустившись в кресло, — это… коричневый нос!

Я похолодел. Но не потому, конечно, что пробегал полдня с коричневым носом. Начитанный Поля де Крюи, я только теперь сообразил, что спешить мне надо не на вокзал, а на пастеровскую станцию делать уколы против бешенства! Один укол я бы успел сделать, но один укол ничего не решает, и, значит, следовало отказаться от экспедиции. Я провел в раздумьях несколько тяжких минут. Конечно, если крыса бешеная, то надо остаться. Ну а если она не бешеная и я зря останусь и не попаду в экспедицию?.. Было мне тогда немногим больше семнадцати, и часа через три, хромой и с покусанным носом, я уже сидел в поезде.

А на пути в экспедицию, о которой я сейчас собираюсь рассказывать, стояли преграды уже совсем иного свойства.

В первые послевоенные годы при географическом факультете МГУ еще существовало учреждение, которое коротко называлось НИИГ, а длинно — Научно-исследовательский институт географии. В 1948 году НИИГ организовал Восточно-Сибирскую экспедицию, которую возглавил замечательный ученый и человек Николай Николаевич Колосовский. Среди прочих отрядов значился в экспедиции и Восточно-Саянский, привлекший мое особое внимание. Экспедиция комплектовалась преподавателями, аспирантами и студентами МГУ, и в иное время я, наверное, без особого труда попал бы в экспедицию. Но в 1948 году я заканчивал университет и уже знал, что рекомендован в аспирантуру. Значит, в июне — государственные экзамены, в августе — приемные, и никаких тебе экспедиций.

И все-таки в экспедицию я попал. Наверное, это не частый случай в педагогической практике, но мне разрешили сдавать экзамены в аспирантуру раньше… чем я сдал государственные экзамены. Было это и весело, и удобно: сдашь экзамен по основам марксизма в аспирантуру, а дня через два идешь сдавать его как государственный; или, наоборот, сдал спецпредмет как государственный, а через день уже сдаешь его как аспирантский экзамен… Времени мне такая практика сэкономила уйму, и, главное, не пропал полевой сезон: Николай Иванович Михайлов, которому предстояло руководить работами в Восточном Саяне, зачислил меня с женой к себе в отряд.

Помню, что выехали мы из Москвы под проливным дождем, и дождь сопровождал нас до Урала. А за Уралом началась такая жара, что в пору было все что угодно отдать за пасмурное небо. «Молитвы» наши хоть и с опозданием, но дошли куда следует…

Экспедиция базировалась на Иркутск. Сначала предполагалось, что задержимся мы там совсем недолго, но на трудные по тем временам хозяйственные дела ушел почти месяц. Задержки накаляли, я бы сказал, обстановку в экспедиции, ибо «верхний предел» нашей работы зависел не от нас, а от сроков наступления зимы, которая в горах начинает напоминать о себе уже в конце августа.

Итак, повторяю, «средняя температура» нашей экспедиционной жизни приблизилась к критической, когда наконец наступил день отъезда. Рано утром 15 июля меня разбудил заместитель начальника экспедиции по хозяйственной части Ковзан.

— Беги, поднимай женщин, — лаконично распорядился он.

Женщины — моя жена Тамара и коллектор Нина Бергер — жили в другом общежитии, через улицу.

Я вышел из дому. Рассвет едва намечался. На противоположной стороне под ярким электрическим фонарем сидела какая-то компания. Я рысцой припустил к женскому общежитию, и тотчас за спиной у меня раздались крики. Сделав вид, что ничего не слышу, я продолжал трусить в указанном начальством направлении — объясняться с ночными гуляками мне вовсе не хотелось. Теперь сзади слышался топот. Я перешел на более крупную рысь и был уже метрах в двух от ворот во двор общежития, когда раздалась короткая команда: «Фас!»

Отлично поняв ее значение, я резко остановился и обернулся: меня настигала овчарка, отпущенная на длинный поводок.

— Разве от собаки убежишь, — укоризненно сказал мне проводник.

Известно, что фантазия человека беспредельна, но при всем желании я бы никогда не угадал, что на кратчайшем пути через улицу попаду в железные руки… угрозыска!

Вот тут мне стало примерно так же худо, как в тот момент, когда я увидел свой коричневый нос в зеркале парикмахерской. Поскольку я точно знал, что не совершил к настоящему моменту ни кражи со взломом, ни ограбления, то напугали меня арифметика плюс логика. Я посмотрел на часы — половина пятого утра, с минуты на минуту придет машина. До женского общежития я не добежал — пусть двух метров, но все-таки не добежал, и дамы спят. Меня сейчас уведут в милицию и начнут выяснять, кто я, что я и откуда, и на это уйдет немалое время… Машина придет в срок и а) женщин не будет, б) меня не будет, в) грузить машину придется начальству, чего оно испокон века не любит, г) выезд задержится на неопределенное количество часов, а «температура», как я уже говорил…

На всякий случай я решил представиться сотрудникам угрозыска как можно солиднее, даже назвал себя аспирантом, хотя приказ о моем зачислении мог быть издан только осенью. На угрозыск моя саморекомендация не произвела никакого впечатления. Под конвоем меня отвели к тому самому фонарю, возле которого я и заметил компанию — прошу прощения — группу сотрудников уголовного розыска.

Город еще спал. Дул ветерок, чуть шевеля обрывки бумаги, но, что было весьма некстати, вдруг принялся накрапывать дождь. На другой стороне улицы светились два окна в нашем общежитии, и я видел за желтыми стеклами темные силуэты своих начальников, которые собственноручно что-то там укладывали. Я обратил внимание сотрудников угрозыска на эту подробность и попросил их там, за желтыми окнами, окончательно установить мою личность. Один из сотрудников, человек в шинели без погон, поколебавшись, отправился в общежитие.

— А погодка портится, — сказал милиционер, лично ко мне приставленный. — Может, к добру, что мы тебя… это… задержим.

Погодка действительно портилась, а начальственные тени всё двигались и двигались за желтыми стеклами, и все так же неторопливо.

Человек в шинели без погон вернулся и сказал про меня:

— Отправим его к Демидову. Пусть разбирается. Проводишь его, Ефремов.

Очень маленький, я бы даже сказал миниатюрный, милиционер выступил вперед, небрежно, но так, чтобы я увидел пистолет, распахнул плащ и предупредил:

— Побежишь — стрелять буду.

— Больно-то надо мне бегать, — сказал я. — Вы нам отъезд срываете.

— А хочешь — пробегись, — сказал проводник овчарки, смотревшей на меня добрыми карими глазами. — Все равно догоним.

— Шаг вперед, и держись левее, — распорядился мой конвоир и положил руку на расстегнутую кобуру.

В другое время я бы смеялся, но сейчас мне хотелось взвыть. Я молча шагал впереди миниатюрного милиционера, выполняя его распоряжения («Направо! Еще раз направо!») и пытаясь угадать, разговаривал человек в шинели с кем-нибудь из наших или нет.

Вместо «черного ворона» меня усадили в грузовик и наконец доставили к лейтенанту Демидову. Буквально через минуту туда же ворвался Ковзан. Был он заспан и неумыт, но полон энергии и вооружен мандатом. Лейтенант Демидов подробнейшим образом ознакомился с мандатом, прочитав его от первой до последней строчки, повертел мандат, и мне даже показалось, что второй раз он читал его не сверху вниз, а снизу вверх.

— Значит, ошибочка вышла, — признал лейтенант Демидов, отпуская меня.

Машину загрузили без моей помощи. И женщины уже приготовились к отъезду, когда я пришел. Оказывается, их разбудила сторожиха: очень уж ей хотелось сообщить моей жене, что меня забрали в милицию.

— Игорь, вы не могли побыстрее уладить там свои дела? — сурово осведомился Николай Иванович Михайлов.

Пожав плечами, я влез в машину и прикрыл вещи, уложенные в передней части кузова, плащ-палатками — вся мостовая уже была в черных дождевых оспинках. Мы тоже завернулись в плащ-палатки и сели спиной к ветру.

Час, второй, третий шла машина, петляя по горным дорогам, а дождь все не прекращался, и было скучно и холодно, и зло брало на нескончаемый дождь. Мы невесело шутили, что сами выпросили его себе в дорогу.

Дождь ненадолго поутих в весьма торжественный и удачный момент: шоссе повернуло почти под прямым углом, подъем кончился, и с перевала нам открылся Байкал. Темный — темнее хмурого неба — и спокойный, словно ветры не решались потревожить его, он уходил на севере в туман как в бесконечность, а с юга к нему робко подступали черные сопки… Два года назад, возвращаясь с Чукотки, я увидел Байкал впервые, и увидел его в бурю. Где-то, не доезжая Читы, я неожиданно свалился с тяжелой ангиной, вовсю температурил и почти не вставал со своей верхней боковой полки. И Байкал, будто учтя мое бедственное положение, сам почти вплотную подошел ко мне: белые волны с такой силой били в скалистый и укрепленный камнями берег, что брызги долетали до моего окна и чистейшие струйки байкальской воды змеились по стеклу, как в дождь…

Во время «великого сидения» в Иркутске мы ненадолго съездили на Байкал, в Лиственничное, а из Лиственничного — на биологическую станцию в Большие Коты. Байкал был тих и прозрачен, и сквозь зеленоватую воду даже на сравнительно большой глубине виднелось желтоватое дно. Мы завтракали, черпая кружками из-за борта, и любовались лесистыми сопками и падями… А на обратном пути с сопок внезапно сорвалась сарма, к счастью не очень сильная, короткие резкие волны зашлепали в низкие борта катерка «Биолог», и пошел сильный крупный дождь… Такой, как сейчас у Култука, Байкал был невзрачен и слишком уж сер и пасмурен, но мы, выворачивая шеи, все смотрели и смотрели на него, пока машина спускалась к поселку…

В Култуке ласково повеяло с Байкала влажным и теплым, но едва машина вновь пошла вверх, к очередному перевалу, как с гор нахлынул холодный, с дождем воздух.

Дождь так и не кончился до вечера, до тех сумеречных часов, когда мы наконец увидели Мондинскую котловину и село Монды — конечный пункт нашей поездки. Оттуда, из села, нам предстояло уйти в горы.

Второе пересечение

Ясное утро в горах, даже если оно тихое, запоминается звонким, как весенняя капель.

Право же, утром ничто не напоминало серого вчерашнего дня. Вспенен и полноводен Иркут?.. Но не такая уж это невидаль для горной реки. Присыпаны снегом окрестные вершины?.. Но ведь и это в горах не редкость, а слепящая белизна летнего снега — она как раз противоположна вчерашней мрачности, вчерашней хмури… Воздух чист и морозен, и хочется дышать глубоко и часто, чтобы как можно больше вобрать его в себя. Изумрудная трава чуть тронута дымчатым налетом инея. Иней исчезает тотчас, как только солнце, подымаясь из-за гор, касается травы, и опрокинутая на землю радуга бежит по следам ночной тени, словно угоняя ее прочь…

Мы поселились в школе, на краю села Монды. Каникулы, школа пустует, и из щелей на крыльце торчит трава. Вещи сложены в сенях, а единственный класс — это, так сказать, наша жилая комната. Окна класса выходят на юг, к реке, и можно сколько угодно любоваться Иркутом и плосковерхими сопками за ним.

За время долгого пути под дождем имущество наше все-таки немножко подмокло и, главное, отсырели черные сухари, коими мы запаслись месяца на три. Подождав, пока солнце прогреет землю, мы расстелили плащ-палатки и высыпали на них из крафтовых мешков сухари, а дабы сбежавшиеся со всей деревни собаки и куры не расправились с ними по-своему, организовали надежную оборону.

Не все необходимые дела — дела интересные, и за просушиванием сухарей каждый развлекался как мог. Сначала мы пробовали читать, но вскоре обнаружили, что противники наши умело просачиваются сквозь оборону, пока глаза опущены в книгу… Пришлось книги отложить, и только Николай Иванович Михайлов, пользуясь своим, начальственным положением, продолжал читать. Он читал журнал «Известия Всесоюзного Географического общества», в котором была опубликована статья С. В. Обручева под названием «Орография и геоморфология восточной половины Восточного Саяна». Это — про район наших работ, и, стало быть, Михайлов тоже находился при деле.

…Сочувствуя нашему бедственному состоянию, он время от времени рассказывал нам о прочитанном.

— Обручев выделяет в котловине два комплекса террас, — говорит, не отрываясь от журнала, Михайлов. — Современные, — он топает ногой по современной речной террасе, — и третичные или четвертичные, сложенные рыхлыми конгломератами, — Михайлов показывает большим пальцем себе за спину, и я смотрю в том направлении, но вижу не террасы (их и не видно с нашего места), а резко вписанные в голубое небо белые, с черными ребрами вершины Мунку-Сардыка.