Встречи, которых не было

Как видите, в некоторых случаях Витус Беринг не очень-то считался с инструкцией! Он даже запамятовал, что в своем предложении обещал «установить торги с тамошними обретающими землями», то есть с Америкой.

Чем закончилось плавание Витуса Беринга, мы уже знаем. Петляя, поворачивая то на юг, то на север, пакетбот «Св. Петр» влачился по волнам до тех пор, пока не набрел на остров, в земле которого и доныне покоится прах капитан-командора.

Совершенно иначе сложилась судьба «Св. Павла», руководимого Алексеем Чириковым. С борта «Св. Павла» землю увидели на сутки с половиной раньше, чем с борта «Св. Петра», а подошел к ней Чириков на пять суток раньше Беринга. Посланная на берег шлюпка вернулась, не найдя подходящего места для стоянки. Чириков повел пакетбот вдоль берега. 17 числа, заметив залив (на самом деле пролив), Чириков вновь послал к берегу шлюпку с десятью вооруженными людьми во главе со штурманом Абрамом Михайловичем Дементьевым. Чириков выдал Дементьеву письменную инструкцию, в которой штурману предлагалось найти якорную стоянку для пакетбота, вступить в переговоры с местным населением, узнать у них, как называется страна, под чьей властью находится, сколько в ней жителей, и, чтобы установить хорошие отношения с туземцами, одарить их подарками. Кроме того, Дементьеву поручалось внимательно осмотреть побережье, узнать, какие растут деревья и травы, нет ли драгоценных камней и руд, особенно серебряных (Чириков даже дал Дементьеву образец серебряной руды).

Как видим, задание не такое уж маленькое, особенно если учесть, что на следующий день Чириков намеревался подвести пакетбот к берегу, чтобы самому приступить к исследованиям и пополнить запасы воды. Сравнение опять не в пользу Беринга…

Лангбот с Дементьевым и матросами отвалил от борта и, ныряя среди волн, пошел к берегу. С борта «Св. Павла» десятки глаз следили за счастливцами, которым было суждено первым ступить на неведомую землю. Чем дальше отходил лангбот, тем меньше он казался, и все-таки моряки видели, как лодка приблизилась к берегу… Минули сутки. По уговору Дементьев должен был вернуться, но напрасно Чириков осматривал в подзорную трубу побережье: все было пусто, тихо, никто не плыл обратно к пакетботу и никто не подавал условного знака с берега. Впрочем, виной тому могла быть густая пасмурь, заволакивающая горизонт, скрывающая побережье. Прошел второй день, третий… Несмотря на ветер, Чириков держал пакетбот под малыми парусами у самого берега.

Минула неделя. 23 июля на берегу, примерно там, где высадился Дементьев, заметили огонь. Чириков послал к берегу последнее гребное судно — маленькую лодку, в которую сели боцман Сидор Савельев, матрос, плотник и конопатчик. На этот раз с пакетбота видели, что лодка благополучно пристала к берегу… Но условного сигнала не подал и Савельев. На следующий день у берега появились две лодки. Сначала моряки подумали, что это возвращаются их товарищи, но вскоре убедились, что, в лодках сидят индейцы-тлинкиты. Тлинкиты что-то кричали морякам, но подъехать к пакетботу не захотели. После этого Чириков не без основания заключил, что все посланные на берег люди либо пленены, либо убиты.

Как ни тяжела была потеря пятнадцати человек, но самым трагичным было то, что пакетбот «Св. Павел» лишился всех своих гребных судов. Теперь мореплаватели при всем желании не могли высадиться на берег, хотя им очень нужно было пополнить запасы воды.

Некоторое время пакетбот еще плыл вдоль берега материка там, где вплотную к морю подходит южная оконечность величественного хребта Св. Ильи, — высокие горы, покрытые ледниками, уходили в поднебесье.

26 июля решено было возвращаться на Камчатку. Если бы не гибель шлюпок, Чириков еще немало времени провел бы у берегов Америки. Он так и писал: «И если б не учинилось объявленного несчастия, то б еще довольное время путь продолжать могли». Когда Чириков записывал это в судовом журнале, капитан-командор Витус Беринг шестые сутки плыл к дому.

Одни и те же бури трепали пакетботы Беринга и Чирикова, одни и те же встречные ветры заставляли их уменьшать парусность и лавировать, одну и ту же Алеутскую гряду обследовали они по пути, одни и те же болезни валили с ног экипажи пакетботов. И все-таки Чириков и его помощник штурман Иван Елагин точно прокладывали курс и вывели свой пакетбот к Авачинской губе за месяц до того, как сбившийся с пути Беринг наткнулся на Командорские острова.

Впрочем, вновь пора предоставить слово авторитетам, чтобы избежать обвинения в необъективности. Вот заключение Соколова, причем выделенные слова подчеркнуты им: «Итак, открыв Американский берег полуторами сутками ранее Беринга, в долготе одиннадцатью градусами далее; осмотрев его на протяжении трех градусов (почти трехсот пятидесяти километров. — И.3.) к северу и оставя пятью днями позже, Чириков возвратился на Камчатку — восемь градусов западнее Берингова пристанища — целым месяцем ранее; сделал те же на пути открытия Алеутских островов; во все это время не убирая парусов и ни разу не наливаясь водою; тоже претерпевая бури, лишения и смертность, более, впрочем, павшую у него на офицеров, чем на нижних чинов. Превосходство во всех отношениях разительное! По времени истинное торжество морского искусства!»

Так оно и было на самом деле — превосходство разительное во всех отношениях. И прежде всего превосходство нравственное, человеческое. Моральное переосмысление событий из истории исследования северной части Тихого океана не оставляет повода сомневаться в том, что слава Беринга настолько же искусственно раздута, насколько искусственно приглушена слава подлинного победителя Алексея Чирикова, по словам М. В. Ломоносова, «главного в этой экспедиции». А Чириков заслужил право на такую же посмертную славу, как и Беринг.

Но тень Беринга затмила не только Чирикова. Она невольно затмила память еще об одном человеке, первооткрывателе пролива Беринга и Берингова моря, — я имею в виду Федота Алексеева Попова. Опять-таки виноват в этом не капитан-командор, которого менее всего интересовала посмертная слава; и конечно же, виноват в этом не Семен Дежнев, искусственно поставленный современными исследователями на место всеми забытого организатора экспедиции. Виноваты в этом мы, ныне здравствующие, виноваты те из нас, кто за фактами не желает видеть людей; те, которым важно на каждое событие иметь монументальную символическую «фигуру» и которым безразличны человеческие судьбы, безразличны подлинные, живые люди с творческим огоньком в душе, те, кто на свой страх и риск делал первый, самый трудный и опасный шаг.

Костяные стрелы

Начнем с утверждений, которые многим кажутся очень странными.

Знаете ли вы, что вовсе не Магеллан был первым кругосветным путешественником, что слава его ныне незаслуженно раздута и писать о нем статьи и книги — занятие не из достойных?.. Современники этого мореплавателя поступили гораздо правильнее, чем потомки, восславив спутника Магеллана баска Себастьяна Эль-Кано. Этот Себастьян Эль-Кано, человек, разумеется, не лишенный мужества, сделал все от него зависящее, чтобы сорвать кругосветную экспедицию. Он находился в числе мятежников, взбунтовавшихся во время зимовки в бухте Сан-Хулиан на пустынном побережье Южной Америки, и навел на адмиральский корабль пушки. Магеллан, этот вознесенный потомками мореплаватель, не пожелал, однако, выполнить требования мятежников. С непостижимой решительностью и находчивостью он разгромил мятежников, расправился с вожаками, а баска Эль-Кано милостиво простил. Впоследствии Эль-Кано посчастливилось стать шестым по счету капитаном судна «Виктория» и живым добраться до Испании. Король Дон-Карлос не только пожаловал Эль-Кано пенсию, но и утвердил ему фамильный герб, на котором изображен земной шар, омытый океаном с плывущими корабликами, а наверху сделана надпись по-латыни: «Ты первым объехал вокруг меня».

Но лично я на сей счет придерживаюсь особого мнения. По моему глубокому убеждению, первым кругосветным мореплавателем был не Эль-Кано и уж, конечно, не Магеллан, а итальянец Антонио Пигафетта, вышедший из Испании вместе с Магелланом, а вернувшийся в Испанию вместе с Эль-Кано.

— Почему? — спросите вы.

— Потому, — отвечу я, — что он оставил описание первого кругосветного путешествия.

Предвидя возражения, спешу сам высказать их. «Как, что за смехотворные рассуждения?.. Не Магеллан ли несколько лет вынашивал идею кругосветного плавания к островам пряностей, не он ли приложил колоссальные усилия для того, чтобы организовать экспедицию, покинул родную Португалию, не он ли разгромил мятежников, не он ли провел эскадру через пролив, который теперь называется его именем, и через Тихий океан к Филиппинским островам?..»

Все это так. Но Магеллан погиб. Это во-первых. Магеллан не оставил описания своего путешествия. Это во-вторых.

Следовательно, мои доводы пока остаются неопровергнутыми…

В бытность свою на Чукотке я обычно проводил свободное от работы время на так называемом опорном пункте Полярного института земледелия, а если говорить проще — на крохотном теплично-огородном хозяйстве. Заправлял этим хозяйством Василий Михайлович Соловьев, ленинградец, агроном, более пятнадцати лет проживший вместе с женой — своим единственным помощником — на севере. В бухту Угольную он перебрался сравнительно недавно, а ранее работал на Анадыре, в Марково. Вся Чукотка расположена в зоне тундры, но в бассейне, реки Анадырь местами сохранились «островные», окруженные со всех сторон тундрой леса из тополя, ивы-кореянки, лиственницы, осины, березы. Там, в районе Марково, где климат теплее, чем на побережье, Василий Михайлович выращивал, на опытных, полях не только картофель и корнеплоды, по и некоторые зерновые культуры.

Иное дело в бухте Угольной. Здесь Василию Михайловичу пришлось повести более жестокую и менее удачную борьбу с природой. Правда, на его крохотных «полях» зеленели всходы овса и ячменя, но культуры эти не вызревали, даже не колосились. В открытом грунте удавался только табак-самосад да некоторые корнеплоды — репа, турнепс. Зато в теплице буйствовала почти тропическая зелень — огуречные лозы вились по стенам и стеклянному потолку, с подвязанных кустов томатов свешивались большие зеленоватые гроздья плодов…

Вот в этой самой теплице я и обнаружил сложенную в уголке кучку старых костяных наконечников для стрел. Я извлек их на свет и стал с любопытством рассматривать. Оказалось, что Василий Михайлович нашел их у себя на опытном поле, когда вскапывал его весною. Участок Соловьева находился почти на самом берегу моря, в устье реки Угольной. Место это — удобное, заметное, и нет ничего удивительного в том, что раньше здесь располагалась чукотское становище. Я обратил внимание на странную форму наконечников: одни из них были трехгранными, заостренными, а другие имели форму лодочки с загнутым носом. Мне показалось, что вторые очень неудобны и едва ли могли пригодиться на охоте.

— Напрасно так думаешь, — возразил мне Василий Михайлович, когда я поделился с ним своими соображениями. — Просто у этих стрел разное назначение. Этими, трехгранными, охотились, скажем, на оленей, а теми, что лодочкой, — на морскую птицу.

— Как — на морскую? — не понял я.

— Так, обыкновенно. Представь себе, что ты выстрелил в сидящую на воде птицу стрелой с острым наконечником и стрела упала на воду рядом с птицей. Что произойдет в этом случае?

— Птица улетит, а стрела потонет, — ответил я.

— Вот именно потонет. А стрела, у которой наконечник в виде лодочки с плоским дном, не потонет, а подпрыгнет и все равно стукнет птицу. Как плоский камень. Знаешь, «блины» делают на воде? Вот и вся нехитрая.

Действительно, все оказалось очень нехитро, но очень мудро. Я живо представил себе сцену охоты на птиц.

— А сейчас… чукчи так уже не охотятся? — наивно спросил я.

— Конечно, нет, — улыбнулся Василий Михайлович. — Им давно уже винчестеры и винтовки больше пришлись по душе. Ну, а раньше стрелами охотились. И воевали. Они ведь отважные воины. Дежнев тут когда появился? Лет триста назад? Вот в его людей они и стреляли костяными стрелами — кое-кого убили, кое-кого ранили. Ты ж, наверное, читал об этом?

Я подтвердил, что действительно кое-что читал.

— У нас в районе Марково, — продолжал Василий Михайлович, — есть такое место, Крепость называется. Говорят, раньше там острог стоял. Сейчас Анадырь подмывает эту Крепость, и однажды вымыло казака, — благодаря вечной мерзлоте он сохранился так, как будто вчера помер. Здоровенный малый в меховой куртке, красной рубахе, в шароварах и торбазах. На пальце у него сохранилось, кольцо, а на голове — черный венчик, на котором написана дата смерти — 1794 год. Этот тут уже ничего не открывал. Служил верой и правдой. Если ты историей интересуешься, я тебе могу дать книжки, у меня есть.

Я действительно заинтересовался историей и прочитал несколько книг о доберинговском этапе исследования. Они были посвящены преимущественно Дежневу. Но в моих глазах фигуру Дежнева вскоре заслонил другой путешественник — Федот Алексеев Попов, который в литературе больше известен как Федот Алексеев.

Вот о нем, о событиях, происшедших в 40-х годах XVII века, мы теперь и поговорим, поговорим о людях, которые задолго до Витуса Беринга сделали почти то же, что было поручено ему.

Если вы возьмете книгу Л. С. Берга, уже упоминавшуюся в этом очерке, — «Открытие Камчатки и экспедиции Беринга» — и откроете ее на 27-й странице, то найдете там раздел, который называется «Плавание Дежнева 1648 года через Берингов пролив». Занимает этот раздел около двенадцати страниц и начинается так: «В 1648 году якутский казак, устюжанин Семен Иванович Дежнев, — выйдя из устья Колымы на шести кочах, обогнул мыс Восточный, или Дежнева, и высадился к югу от устья Анадыря». Далее разбирается, как он совершил плавание и что из этого получилось.

В этом разделе есть подраздел «Отчет Дежнева», а в подразделе цитата, в которой случайно оказалось имя торгового человека Федота Алексеева. Что это за личность — никому неизвестно, и пришлось Л. С. Бергу сделать следующее примечание: «Федот Алексеев Попов был холмогорец, приказчик одного торгового человека. Фактически он был главою экспедиции; однако после него не осталось никаких письменных документов» (курсив мой. — И.3.).

Ну раз после него не осталось никаких письменных документов — так какой же он руководитель! А что он организовал экспедицию и совершил плавание — так Магеллан тоже организовал и тоже совершил, а первый кругосветный путешественник все-таки Пигафетта! Кроме того, Федот Алексеев, как и Магеллан, погиб во время плавания, а Дежнев, как и Пигафетта, остался жив. Уже этого одного достаточно, чтобы вею славу приписать Дежневу и Пигафетте!

Отделавшись от Федота Алексеева крохотным примечанием в подборе, академик Л. С. Берг продолжил повествование о походе Дежнева.

Однако все же упомянут Федот Алексеев Попов… И вообще ему в этом отношении везет. Вот, например, в «Энциклопедическом словаре», вышедшем в свет в 1955 году, в статье «РСФСР» из Федота Алексеева Попова сделали двух землепроходцев — Федота Алексеева и Попова. Там так и написано: «Федот Алексеев, Попов и Семен Дежнев открыли пролив между Азией и Америкой…» Вот как велика популярность этого человека!

Но давайте проследим ход событий, приведших к историческому плаванию вдоль северо-восточных берегов Азии. В 30-х годах XVII века крупный московский купец Василий Усов встретился с помором, уроженцем Холмогор — знаменитого села на Северной Двине, вблизи которого позднее родился Ломоносов, — неким Федотом Алексеевым Поповым, позднее получившим прозвище Холмогорец. Где произошла эта встреча — в Москве или у берегов Белого моря, — можно лишь догадываться. Но мне лично кажется, что торговые дела привели Усова на Северную Двину и там нашел он помощника, человека умного, с трезвой практической смекалкой, настойчивого, решительного. Как все поморы, этот человек детства плавал по Белому морю, знал в своих края каждую скалистую луду, обнажающую в отлив голую коричневую спину, каждый крохотный баклыш — островок, все удобные салмы и залудья. Вполне возможно, что плавал он и по Баренцеву морю, ходил вместе со старшими на суровый Грумант; он много повидал в жизни, и на его богатый опыт вполне можно было положиться. Звали этого человека Федотом Алексеевым Поповым. И московский купец Василий Усов сделал его своим приказчиком.

Так или иначе это происходило, поручиться нельзя. Но вот что бесспорно: в 1638 году московский купец царский гость Василий Усов отправил большую партию своих товаров в далекую, неведомую, тогда Сибирь; доверил он свои товары Федоту Алексееву Попову и устюжанину Луке Васильеву Сиверову. Как нужно вести прибыльную торговлю в Сибири, Усов, разумеется, отлично представлял себе. Он знал, что несколько тысяч километров придется пройти его приказчикам по горам, лесам, сплавляться по рекам, а может быть, и выходить в ледовые моря; он знал, что путь этот опасен, что разбойные ватажки бродят по лесам, и понимал, что только опытным и решительным людям можно доверить товары; наконец, царскому гостю не надо было рассказывать, как выгодно, чтобы приказчики его первыми пришли в неведомую землю, какой это принесет барыш; а если так, то во главе должен стоять человек, который сумеет организовать людей и, если потребуется, повести их за собою через моря и горы на новые реки, на сторонние земли.

Всем этим требованиям удовлетворял Федот Алексеев — холмогорец, помор.

Вот почему Усов послал его в Сибирь и вот почему он сделал его старшим в караване. А что Федот Алексеев был старшим, говорит хотя бы тот факт, что при разделе с Сиверовым к Федоту Алексееву перешло почти две трети имущества.

И Усов не ошибся в выборе вожака. Лука Сиверов в конце концов дезертировал — ушел в монастырь, «в немощи постригся», как печально сообщил через много лет купец Усов. Что касается Федота Алексеева Попова… Впрочем, нет смысла забегать вперед.

В июне 1641 года Федот Алексеев прибыл в Енисейск и выправил там проезжую грамоту — таможенный пропуск — на Лену. Любопытно, что по дороге в западносибирских городах Федот Алексеев не торговал, боясь продешевить.

На следующий год караван Федота Алексеева прибыл в Якутск. Приказчики быстро сориентировались в городе и сообразили, что на большой барыш и здесь рассчитывать не приходится: Якутск был заполнен такими же, как они, посланцами российских купцов.

Федот Алексеев принял решение уходить из Якутска. В этом Сиверов согласился с ним. Но Федот Алексеев рвался на дальние земли, а Сиверов стремился обосноваться поближе. Тут-то они и поделили имущество…

В 1642 году якутские купцы и промышленники во главе с крупным предпринимателем Андреем Дубовым, назначенным целовальником, организовали морскую экспедицию на реку Оленек, в которой приняло участие около ста человек — очень много по тому времени.

К этой экспедиции был прикомандирован в качестве сборщика государева ясака один из самых выдающихся полярных мореходов XVII столетия — казак Иван Ребров. Промышленники сами попросили отпустить его с ними, обязавшись доставить Реброва на Оленек на собственных судах. Под этим прошением подписался и Федот Алексеев. Ребров в свою очередь подал челобитную государю с обещанием собирать для казны пушнину, добытую на Оленьке.

Поход этот обычно именуют походом Реброва. Очевидно, что это не совсем точно. Но вот что важно учесть. Снаряжая на свои средства крупные промыслово-торговые экспедиции, промышленники обычно приглашали с собою представителя местной власти, служилого человека. Делалось это, во-первых, для того, чтобы придать походу «законный» (в глазах администрации) характер, а во-вторых, чтобы обезопасить себя на будущее от произвола местных властей, потому что промысел и торговля в Сибири лимитировались пошлинами, различными правилами (например, существовал большой список запрещенных к продаже товаров), а «свой» представитель власти мог быть посредником между торговцами и администрацией и избавлял купцов от всяких подозрений.

Но случай с Ребровым особый. Промышленники пригласили с собой не просто представителя власти, сборщика пушнины в государеву казну, а опытного морехода, первооткрывателя реки Оленек. Еще в самом начале 30-х годов XVII века пятидесятник Илья Перфильев возглавил в Жиганске крупный отряд казаков, гулящих и промышленных людей, пожелавших идти в низовья Лены. Среди этих людей был и Иван Ребров, тобольский казак. Очевидно, он сумел быстро выдвинуться, потому что в 1633 году, когда отряд Перфильева в устье Лены разделился на две партии, одну из них возглавил Ребров. От устья Лены он поплыл на запад-и открыл Оленек… А позднее именно Иван Ребров проложил морской путь на Яну и Индигирку.

Не приходится сомневаться в том, что, приглашая Ивана Реброва, промышленники хотели заполучить не просто представителя власти, а известного морехода, бывальца, знавшего те места, куда они собирались вести кочи.

6 июля 1642 года якутский таможенный голова Дружина Трубников выдал Федоту Алексееву Холмогорцу грамоту, в которой говорилось, что идет Федот Алексеев на «стороннюю» реку Оленек на рыбную ловлю и на соболиный промысел и везет с собою «хлебного запасу и промышленного заводу и русково товару»: семьсот пудов муки ржаной, четыре пуда меди зеленой в котлах, два пуда олова, двадцать фунтов одекуя мелкого и большого, десять фунтов бисеру, сто аршин белого сукна, пятьдесят колькольцев-кутасов, триста пятьдесят саженей неводных сетей, двадцать сколотое подошвенных, двадцать пять обметов собольих, шестьдесят топоров, два пуда «прядена» неводного, сто аршин холста среднего и толстого. Всего товару было по таможенной оценке на тысячу двадцать пять рублей.

Вместе с Федотом Алексеевым отправились в странствие его племянник Емельян Степанов, двадцать три покрученника и пять своеужинников.

Купеческий караван, ведомый Иваном Ребровым, благополучно прибыл на Оленек. Однако надежды купцов на успешный промысел и, следовательно, на скорое обогащение не оправдались. Не удалось Федоту Алексееву наладить и меновую торговлю с местными жителями, на которую он рассчитывал. Надо полагать, что виною тому были сами промышленники: они повели себя так, что воинственные эвенки восстали и вытеснили пришельцев из лесов, богатых соболем, в тундру, населенную никому не нужными в то время песцами.

Примерно в 1644 году Федот Алексеев и его спутники начали движение на восток, которое всего через четыре года завершилось открытием крайней северо-восточной оконечности Азиатского материка. Федот Алексеев вернулся на Лену, но, не заезжая в Якутск, перебрался сначала на Яну, потом на Индигирку, на Алазею, а зимой или весной 1647 года прибыл на Колыму.

Почему спешил Федот Алексеев? Почему не задержался он на таких крупных реках, как Индигирка, Алазея?

Ответ на это можно дать только один: Федота Алексеева не устраивала деятельность на уже открытых и в значительной степени обобранных землях, он рвался на «оперативный простор», стремился стать хозяином новых, неведомых земель.

По этой же причине не устроила его и Колыма, где уже хозяйничали приказчики крупных купцов.

И холмогорец Федот Алексеев, беспокойный и настойчивый человек, в тот же год решает организовать торгово-промысловую экспедицию на реку Погычу, или… Анадырь, слухи о которой уже дошли до Колымы. И не только решает, он организовывает ее.

Как он организовал экспедицию?.. Самым обычным способом, так же, как организовывали все другие «опытовщики» — инициаторы дальних походов. Федот Алексеев располагал крупными средствами, имел верных людей; он построил кочи, скупил хлебные запасы. Прослышав о новой экспедиции, сулящей крупные барыши, на огонек устремляются своеужинники, промысловики со своим «заводом», снаряжением, но без крупных средств: организовать свою экспедицию им не под силу, но присоединиться к экспедиции они могут. — Федот Алексеев охотно принял их, понимая, что, чем сильнее будет его отряд, тем больше земель они смогут покорить. И вскоре под его «знаменем» оказывается более шестидесяти человек; четыре коча, а это уже сила!

К числу инициаторов похода, признавая приоритет холмогорца Федота Алексеева, следует, очевидно, отнести и постоянно промышлявших вместе с ним своеужинников Осташа Кудрина, Дмитрия Яковлева, Максима Ларионова, Юрия Никитина, Василия Федотова и, разумеется, племянника Федота Алексеева Емельяна Степанова. Колымский приказчик Второй Гаврилов сообщает, что с Федотом Алексеевым в поход отправилось двенадцать покрученников. Как видно, половину своих людей Федот Алексеев оставил на промысел в бассейне Колымы.

Как протекали события дальше?.. Организовав экспедицию, снарядив кочи, Федот Алексеев, привыкший действовать наверняка, отправился к колымскому приказчику Второму Гаврилову…

Впрочем, здесь уже пора переходить к Полемике с теми исследователями, которые вопреки исторической правде, вопреки логике событий искусственно возвеличивают Семена Дежнева, превращая его в этакий монумент, расчищают ему место, сознательно принижая других землепроходцев. Предоставляю слово М. И. Белову, человеку, безусловно, знающему историю землепроходчества, но который немало способствовал искажению истины. Вот как он излагает события в книге «Семен Дежнев», опубликованной в 1955 году: «Явившись к приказчику Нижне-Колымска, он (Федот Алексеев. — И.3.) стал просить у него служилого человека в поход, так как хотел открыть анадырские торги и промыслы не украдкой, а официально, с разрешения казны. Памятно ему было и оленекское предприятие. Ехать в «новую землицу» без казаков он не решался» (выделено мною. — И.З.).

Сохранился рассказ о ходе этих переговоров, который принадлежит непосредственному очевидцу колымскому приказчику Второму Гаврилову. Вот он: «…в нынешнем во 155 году (1647 год) июня в… день пошли на море москвитина гостиной сотни торгового, человека Алексея (здесь ошибка — Василия. — И.3.) Усова прикащик Федотко Алексеев Колмогорец с покрученниками двенадцать человек, а иные збирались промышленные люди своеужинники, а сверх их собралось пятьдесят человек, пошли на четырех кочах той кости рыбьего зуба и соболиных промыслов проведывати. И тот Федотко Алексеев Колмогорец с товарищи к нам в съезжую избу словесно прошал с собою служилого человека. И бил челом государю Якуцкого острогу служилой человек Семенка Дежнев ис прибыли, а челобитную подал в Съезжей избе, а в челобитной явил государю прибыли на новой реке на Анадыре 47 соболей, и мы его, Семенку Дежнева, отпустили для тое прибыли с торговым человеком с Федотом Алексеевым» (выделено мною. — И.3.).

Кажется, все ясно: ни у кого не было сомнений в том, что в море пошел Федот Алексеев и инициативные промышленники-своеужинники, присоединившиеся к нему. Случилось это после того, как Федот Алексеев получил «казаков» в лице Семена Дежнева и «решился», отчалить. Как получил — тоже ясно: пришел и попросил с собою служилого. Вызвался ехать Семен Дежнев — его и отпустили с торговым человеком.

А М. И. Белов по поводу этой же цитаты рассуждает таким образом: «Из простого (?!) рассказа колымского приказного человека видно, что Федот Алексеев шел в поход всего с 12 покрученниками, большую часть своих людей он оставил на Колыме; Основную массу участников первого похода Дежнева (?!) составляли своеужинники, промышленники, имевшие свои капиталы и ведшие промыслы самостоятельно, независимо от Федота Алексеева».

Направленность этих рассуждений сомнений вызвать не может. И нежелание считаться со свидетельством Второго Гаврилова, и, наконец, попытка изобразить мелких промышленников совершенно самостоятельными людьми, хотя, методы организации экспедиций того времени достаточно хорошо известны, — все это служит одной цели: изобразить Федота Алексеева рядовым участником плавания, поставить на его место Семена Дежнева, которого Федот Алексеев взял с собой, короче говоря, направлено на то, чтобы искусственно возвысить Дежнева, расчистить ему место.

Как доказывается недоказуемое, легко проследить по книгам М. И. Белова: «Семен Дежнев», 1948, «Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах», 1952 (сборник документов с обширными примечаниями М. И. Белова), и «Семен Дежнев», 1955. Не будем обращать внимания на мелочи, например на то, что в книге 1955 года М. И. Белов на странице 62 утверждает, что спутники Федота Алексеева находились «в разной степени зависимости от своего вожака», а на странице 64, что они были независимы и, следовательно, никакого «вожака» не существовало; или на то, что, по мнению М. И. Белова, изложенному на странице 62, Федот Алексеев «имел намерение пройти на реку Анадырь под охраной (!) казаков», а на странице 64 тот же Федот Алексеев пускается в плавание, взяв с собой одного Дежнева, который при всем желании не смог бы охранять шесть десятков добрых молодцев с пищалями и саблями. Все это, повторяю, мелочи.

Вот что значительно серьезнее. В конце 1952 года М. И. Белов писал: «Следует несколько подробнее остановиться на подготовке его (Дежнева по контексту. — И.3.) морского похода на Анадырь, тем более что в литературе при освещении этого вопроса допущен ряд фактических неточностей — нередко организацию и саму идею похода исследователей приписывают торговому человеку Федоту Алексееву, а С. Дежнева изображают «прикомандированным» к отряду Алексеева».

Упрек этот, в высшей степени серьезный, относится, надо полагать, в первую голову к колымскому приказчику Второму Гаврилову — очевидцу событий! — в «простом» рассказе которого события освещаются именно так. Что же, в конце концов полемика допустима и с первоисточником. А что касается приемов доказательства… Возможен, например, такой прием: утверждай, не доказывая. В статье «Дежнев» второго издания БСЭ можно прочитать нижеследующее: «Под начальством Федота Алексеева… известного под фамилией Попов, была организована торгово-промысловая экспедиция. Д(ежнев) присоединился к экспедиции в качестве представителя государственной власти (сборщика ясака). Плавание экспедиции летом 1647 не увенчалось успехом… 20 июня 1648 экспедиция вышла в повторное плавание…» А четырнадцатью строчками ниже читаем: «Экспедиция Д(ежнева) сделала выдающееся географич. открытие». Просто, убедительно и придраться не к чему!

Вернемся теперь к «критике» М. И. Беловым колымского приказчика Второго Гаврилова, рассказавшего о событиях без всяких ухищрений. Продолжим прерванную цитату из книги М. И. Белова: «Правильный ответ на этот вопрос может быть дан на основе изучения таможенных документов участников похода Дежнева. В делах якутской таможни нам удалось обнаружить «выписи» и проезжие грамоты дежневцев…» Что ж, об этих грамотах и «выписях» Второй Гаврилов мог ничего не знать…

В первой части цитаты речь шла о том, что некие злоумышленники приписывают Федоту Алексееву организацию экспедиции и саму идею похода.

«Разрушается» это мнение своеобразно. М. И. Белов ссылается на два документа — таможенные грамоты. Одна из них была выдана Федоту Алексееву еще летом 1641 года на провоз товаров и хлеба из Енисейского острога к Ленскому волоку. А вторая выдана в июне 1646 года приказчикам Афанасию Андрееву и Бессону Астафьеву, которые приняли участие во втором плавании Федота Алексеева. В этих грамотах содержится перечень товаров, которые везли с собой приказчики, и все. Почему из этого перечня следует, что не Федоту Алексееву принадлежит идея похода и организация экспедиции, я лично судить не берусь, а М. И. Белов никак не поясняет своей мысли. Очевидно, ссылкой на эти грамоты он хотел сказать, что помимо капитала Федота Алексеева большой капитал вложили в экспедицию и другие приказчики. Это верно. Но Афанасий Андреев и Бессон Астафьев приняли участие во втором походе, а не в первом, так что они не могли оказать влияния на организацию этой экспедиции вообще и на возникновение идеи похода у Федота Алексеева в особенности.

М. И. Белов еще раз воспользуется этими приказчиками царского гостя Василия Гусельникова, чтобы принизить значение Федота Алексеева, «мешающего» Дежневу. В книге 1955 года, описывая подготовку второго похода Федота Алексеева, М. И. Белов инициатору уделяет семь строчек, а приказчикам купца Гусельникова — шестьдесят шесть, причем оказалось, что и средств-то у Гусельникова в торговлю было вложено больше, чем у Василия Усова, и служила ему «целая армия оборотистых, смышленых, жадных до наживы, инициативных и смелых людей, родиной которых было русское поморье. Они без боязни пускались в опасные морские плавания…». Видите, не то, что горемыка Федот Алексеев, который без казачьей охраны шагу ступить не смел, плыть без них «не решался». Одна беда, что повели оба приказчика Гусельникова за собой в поход восемь человек, а Федот Алексеев — двадцать девять.

Но вернемся к событиям весны 1647 года. Итак, Дежнев приглашен в экспедицию Федота Алексеева. Есть ли у нас основания полагать, что Дежнева взяли на «руководящую работу», что экспедиции только и не хватало «вождя», чтобы поставить сыромятные или холщовые паруса и двинуться в неведомое?.. В дошедших до нас документах определенно утверждается, что промышленники просто взяли Дежнева с собою, отнюдь не склонив перед ним непокрытых голов, Но давайте попробуем разобраться в этом, так сказать, невзирая на документы. Попробуем решить вот какой вопрос: мог ли Семен Дежнев претендовать на роль вожака большой торгово-промысловой экспедиции?.. Увы, на этот вопрос придется ответить отрицательно, потому что Семен Дежнев не выдерживает сравнения, например, с Иваном Ребровым, тоже приглашенным в торгово-промысловую экспедицию. Мы уже знаем, что Иван Ребров был первооткрывателем реки Оленек, что он проложил морской путь на Яну и Индигирку и, таким образом, имел заслуженную репутацию бывалого морехода.

Дежнев же к моменту организации экспедиции Федота Алексеева как вожак и мореплаватель проявить себя не успел, и со стороны руководителя было бы чистейшей нелепостью передать ему бразды правления. Не согласились бы на это и другие промышленники, которые, безусловно, уважали пожилого, многоопытного приказчика Федота Алексеева и ни в коем случае не предпочли бы ему безвестного казака, хоть и наделенного мужественной и честной душой.

У читателей, знакомых с книгами о Дежневе, могло сложиться впечатление, что к 1647 году Семена Дежнева чуть ли не вся Россия знала. Достигнут же этот «эффект» тоже не очень хитрым путем: просто Дежневу приписывалась руководящая роль там, где он был всего-навсего рядовым служакой. Возьмем для примера книгу В. И. Самойлова «Семен Дежнев и его время» (1945 год), книгу искреннюю, но методологически далеко не совершенную. Послали казачьего вожака известного в истории Сибири землепроходца Дмитрия Михайлова Зыряна с небольшим отрядом, в который входил Дежнев, собирать ясак, и (откройте страницу 51) тотчас Дмитрий Зырян оказывается оттесненным на второй план, а на первый выдвигается Дежнев: «Добравшись до Яны очень быстро и удачно, — сообщает Самойлов, — видимо благодаря качествам организаторов похода — Дежнева(!) и Зыряна, — собрали большой ясак». Отправил воевода Головин знаменитого землепроходца Михаила Стадухина на Оймякон, и тотчас обнаруживается, что во главе этого отряда стояли два человека: атаман Стадухин и рядовой Дежнев (страница 59). На следующей странице уже говорится об отряде Дежнева, на странице 63 начальниками отряда называются Дежнев и Стадухин, а далее по контексту, Стадухин переводится в рядовые, хотя на самом деле он встал во главе объединенного отряда (своего и Дмитрия Зыряна), а вожаками именуются Дежнев и Зырян (страницы 63–64). В Нижне-Колымском острожке, оказывается, обосновалось «тринадцать человек во главе… с Дежневым и Вторым Гавриловым» (страница 64).

Этим же самым приемом продвинут Семен Дежнев и в руководители экспедиции Федота Алексеева, хотя тот же Самойлов утверждает, что «главным организатором экспедиции был Федот Алексеев Попов, приказчик богатых устюжских торговцев Усовых» (страница 66).

Но может быть, мы все-таки не правы, может быть, Семен Дежнев в 1647 году уже превратился в крупного казачьего вожака?.. Нет, М. И. Белов определенно пишет, что Дежнев был незаметным, ничем себя не проявившим казаком, все эти годы находившимся в тени (загляните на страницу 51 книги 1948 года издания и на страницу 42 книги 1955 года издания).

Так зачем же такой вожак потребовался промышленникам и Федоту Алексееву?.. М. И. Белов объясняет это… чудом. Я не шучу. Вот посмотрите, как патетически оповещает он об этом читателей: «Добраться до конца этого гигантского горного хребта (водораздела между Тихим и Ледовитым океанами. — И.3.) становится заветной мечтой тех, кто раньше всех открыл эту истину, — казаков отряда Зыряна и Стадухина. Как увидим ниже, никому из этих вожаков не суждено было побывать на самой крайней северной точке «камня». И лишь незаметному, ничем особенно не проявившему себя и все эти годы находившемуся как бы в тени казаку Семену Дежневу удалось довести до конца обследование северо-востока Сибири, начатое в 30-е годы XVII века Ребровым, Бузой и Зыряном. И с того момента, когда он решится на этот великий подвиг (то есть последовать за Федотом Алексеевым и его товарищами, — И.3.), его личность вырастает в значительную фигуру, полную энергии, воли и целеустремленности, — она становится великой» (страницы 51–52 в книге 1948 года. Выделено мной, — И.3.). Вот, оказывается, в чем дело!

Кроме того, по широте душевной Семен Дежнев «взял на себя полную материальную ответственность за экспедицию на реку Анадырь» (как полагает М. И. Белов). Каким способом он собирался нести полную материальную ответственность за экспедицию, организованную владельцами частнособственнического капитала, бог весть. Впрочем, разгадать эту загадку не удалось и самому М. И. Белову. По крайней мере при переиздании книги он опустил это смелое утверждение. Речь же, строго говоря, шла просто-напросто о том, что Дежнев обязался доставить с Анадыря в государеву казну энное количество соболей. А какую он нес «материальную ответственность», легко вообразить, если вспомнить, что почти все участники второй экспедиции погибли, а Дежнев благополучно служил дальше, не думая возмещать потери ни купцу Усову, ни купцу Гусельникову, хотя и стал богатым человеком.

Вот как первое плавание Федота Алексеева превратилось в «первое плавание Семена Дежнева».

В июне 1647 года кочи Федота Алексеева вышли в море. На одном из них Федот Алексеев вез в бессмертие казака Семена Дежнева. Тяжелые зимние льды преградили кочам дорогу. Вскоре суда вынуждены были вернуться. Семен Дежнев занялся промыслом, а Федот Алексеев, тоже, конечно, не забывавший о собственной выгоде, начал исподволь готовить, повторный поход. Очевидно, прежний опыт подсказывал ему, что год на год не приходится, что ледовая обстановка на следующий год может сложиться иначе.

И Федот Алексеев не ошибся.

Поговорим теперь об организации второго похода Федота Алексеева. Это тем более необходимо, что исследователи почему-то не обращали внимания на один весьма показательный факт, позволяющий судить о подлинных заслугах Федота Алексеева в истории географических открытий. М. И. Белов пишет, что накануне второго похода обстановка на Колыме изменилась, увеличилось число желающих принять в нем участие и что, стремясь сохранить первенство среди торговых людей, Федот Алексеев вынужден был увеличить число своих покрученников (страница 64 в книге 1955 года).

В действительности же все происходило несколько иначе.

Дело в том, что многие участники первого похода по разным причинам не приняли участия во втором походе Федота Алексеева. Это можно доказать с помощью простой арифметики. В первом плавании участвовало 64 человека, во втором — 90, но 30 из них — это гулящие люди Герасима Анкудинова, присоединившиеся к мореходам без разрешения властей. Значит, в основной отряд Федота Алексеева входило 59 человек, меньше, чем во время первого похода. Из них в первом походе определенно не принимали участия люди торгового гостя Гусельникова (10 человек), которые прибыли на Колыму перед, самым началом второго похода, и 17 покрученников Федота Алексеева. Следовательно, лишь половина участников первого похода — 32 человека — согласилась идти во второй поход. Это — если считать и 13 покрученников Федота Алексеева, участников обоих походов. Без них — всего 19 человек из 51. Число участников первого похода, желавших идти во второй раз на Анадырь с Федотом Алексеевым, уменьшилось в два с половиной раза!

Осуществление похода на Анадырь находилось под угрозой срыва. В этой обстановке Федот Алексеев принимает решительные меры к тому, чтобы все-таки осуществить поход. Для этого он мобилизует всех зависящих от него людей — двадцать девять человек! — которые и составили основное ядро отряда (вместе с вожаком 30 человек). К ним присоединилось 18 своеужинников и 10 человек купца Гусельникова, а также Дежнев.

Только самоотверженным усилиям Федота Алексеева обязана географическая наука тем, что летом 1648 года русские кочи обогнули северо-восточную оконечность Азии.

Помогал ли ему в осуществлении этого замысла Семен Дежнев? Уверен, что помогал, потому что он не только согласился поехать снова с Федотом Алексеевым, но и настойчиво боролся за это право с казаком Герасимом Анкудиновым.

Дело в том, что Герасим Анкудинов, подлинный сорвиголова, отчаянный казак-буян, прослышав о замысле Федота Алексеева, возгорелся желанием принять участие в плавании. Узнав, что с Федотом Алексеевым собирается плыть Дежнев, он подал встречную челобитную, в которой требовал, чтобы вместо Дежнева назначили приказчиком новых земель его, Анкудинова, обещая привезти больше соболей, чем Дежнев.

По мнению М. И. Белова, эта челобитная «свидетельствует и о том, что С. И. Дежнев, а не кто-нибудь другой, например Федот Алексеев, как об этом пишет В. Ю. Визе… был душой и главой подготовлявшегося похода вдоль Чукотского полуострова».

Но давайте попробуем решить, на чье еще место мог претендовать служилый человек Герасим Анкудинов?.. На место Федота Алексеева, приказчика купца Усова?.. Или на место Афанасия Андреева, приказчика купца Гусельникова?.. Или на место одного из их покрученников?

Семен Дежнев был единственным служилым человеком, прикомандированным к экспедиции Федота Алексеева, и только на его место мог претендовать другой служилый человек — Герасим Анкудинов. Поэтому их борьба за право участвовать в экспедиции Федота Алексеева, а точнее, за право нажиться на новых землях совершенно не может служить доказательством того, что Дежнев был «главой» и «душой» экспедиции.

Ища способы возвысить Семена Дежнева, М. И. Белов делает такое заключение: «Свой отряд Семен Дежнев снарядил на личные средства. Позднее он писал, что поднимался на новые реки «на свои деньги» и что от «морского разбою (гибели судов во время бури) обнищал и одолжал великими неокупными долги» (стр. 70, книга 1955 года). Это заключение абсолютно бездоказательно и находится в противоречии с многократно повторенным М. И. Беловым утверждением, что Дежнев принадлежал к казачьей голытьбе. Это во-первых. Во-вторых, как мы помним, ранее М. И. Белов объявил, что своеужинники независимы были от богатого Федота Алексеева. Почему же они и Алексеев попали в зависимость к бедняку Дежневу, поплыли на его средства?..

Дежнев же позднее сообщил в отписке лишь то, что поехал в экспедицию на свои средства. Снаряди он на собственные средства отряд, он не преминул бы напомнить об этом, как сделал это тот же Анкудинов («А я, холоп твой государев, поднимаюсь на твою государеву службу своим животом, судном и оружием, порохом и всякими заводы поднимаю»).