Казанова, или Развязка для одной новеллы

Артур Шницлер

Казанова, или Развязка для одной новеллы

Музыкальный трагифарс в 2-х действиях

Casanovas Heimfahrt: Arthur Schnitzler (1917)

Перевод А. Зелениной

Стихи в переводе И. Мандельштама

Действующие лица:

Казанова.

Анина.

Андреа, лейтенант.

Барон Сантис.

Фламиния, его жена.

Гудар, хозяин имения.

Амалия, его жена.

Марколина, хозяйка гостиницы в Мантуе.

Аббат.

Тереза, балерина.

Тито, слуга в доме Гудара.

Действие происходит в XVIII веке, в имении Гудара и гостинице в окрестностях Мантуи.

От автора инсценировки: возможные песни, баллады и зонги приведены в конце пьесы с указанием авторов.

Действие первое

Картина первая

Амалия. Не потерпите ли вы еще немного, дорогой аббат? Вы, конечно, проголодались, но мне хотелось бы всем вместе сесть за стол. Сегодня такой день…

Аббат. Да, для вас приезд шевалье подлинный сюрприз! Разве могли вы когда-нибудь рассчитывать…

Амалия. Конечно, нет! Прошло ведь шестнадцать лет со дня нашей свадьбы, которая и состоялась только благодаря шевалье…

Аббат. Давняя история… В сущности, я весьма смутно припоминаю эту историю, о которой, не скрою, мне как-то поведал ваш муж, господин Гудар…

Амалия. В этом нет секрета. Гудар гордится этой историей и при случае всегда рассказывает о ней, как о самом счастливом дне своей жизни.

Аббат. Да, да… Отец вашего мужа, впрочем, как и ваша матушка, наотрез отказали вам тогда в своем согласии на брак с бедным школьным учителем…

Амалия. Мы жили в нужде, и этот брак, по их мнению, не сулил ничего хорошего… Вот тогда Казанова и пообещал великодушно устроить свадьбу на свои средства, да еще и денег дать на приданое.

Аббат. Разумеется, господин Гудар чувствует признательность к господину шевалье всю жизнь, как к своему благодетелю…

Амалия. Уже тогда он нам показался посланцем из иного, недоступного нам мира… Конечно, мы были очень благодарны этому чужестранцу… Он проезжал по пути из Рима в Турин или в Париж, я уже не помню… Помню только, что он подошел ко мне утром в церкви и обратился с вопросом… должно быть, у меня было заплаканное лицо — я ведь так переживала отказ родителей в свадьбе… так вот, господин шевалье, видя мое заплаканное лицо, обратился ко мне с вопросом, и я открыла ему свое сердце…

Аббат. Ничего удивительного… Говорят, в те времена к нему были ласковы все женщины…

Амалия(смеется). Еще бы… Разумеется, моя благодарность Казанове не выражалась ни коим образом: ни взглядом, ни уж тем более каким-то нескромным поступком… Я ведь так любила своего Гудара, бедного школьного учителя, отец которого, разорившийся купец, дал согласие на брак сразу, как только Казанова выложил необходимую сумму.

Аббат. Господин шевалье был известен как честный человек, слово которого…

Амалия. Хотя и странности различного рода уже были предметом досужих разговоров. Говорили, что нет более честного обманщика или бесчестного правдолюбца… Что-то в этом роде… Ведь он был в то время знаменит, слава о нем как о сердцееде распространялась по всему миру…

Аббат. Не только как о сердцееде… Его литературные труды, хотя я к ним отношусь более чем спокойно…

Амалия. И напрасно. Его спор с Вольтером вызывает истинное восхищение. При всей своей гениальности, Вольтер — безбожник, если не сказать богоотступник…

Аббат. Очень мило с вашей стороны, что вы изволите так говорить о величайшем уме нашего века…

Амалия. Я ничего не говорю. Вот почитайте. В последнем журнале печатают главу из памфлета Казановы, и я даже отметила себе вот эту страницу… (Раскрывает журнал на странице, заложенной ленточкой.) «Вольтер будет бессмертен, это несомненно, но он купит бессмертие своего имени ценою бессмертия своей жизни, страсть к острословию изгрызла его сердце, как сомнения — его душу, и поэтому…»

Аббат. Оставим напрасный спор о Вольтере, госпожа Гудар, тем более, что, повторяю, я не высокого мнения о литературных способностях шевалье. Я еще могу представить себе Казанову соблазнителем женщин, игроком, дельцом, политическим эмиссаром — кем угодно, только не писателем… Ведь ни его роман «Икосамерон», ни его трехтомное «Опровержение истории венецианского правительства, написанной Амелотом» не принесли ему большой литературной славы…

Казанова(он вошел с Гударом чуть раньше и застал конец спора г-жи Гудар с Аббатом). Ни к какой славе, уважаемый аббат, я не стремлюсь, и труд, предпринятый мною как раз теперь (кивнул на лежащий на столе журнал), приближает меня лишь к единственной цели: опубликованием памфлета против нечестивца Вольтера я рассчитываю на милость Высшего Совета, к которому обратился с просьбой разрешить мне вернуться на родину, в мою Венецию. Надеюсь на снисхождение благоразумных людей в Совете, которым, думаю, понятна тоска и тревога, снедающих человека на пороге старости.

Гудар. Синьор Казанова, позвольте представить вам аббата Росси, который…

Казанова. Не трудитесь, Гудар! В аббате я сразу узнал человека, с которым встретился двадцать семь лет назад на купеческом судне, направляющимся из Венеции в Кьоджу. У вас была тогда повязка на глазу, и какая-то крестьянка в желтом платке посоветовала вам воспользоваться целебной мазью, случайно оказавшейся у молодого аптекаря с очень хриплым голосом.

Амалия. У вас превосходная память, шевалье де Сенгаль… (Отошла к столу, занялась приготовлением обеда.)

Аббат. А вы, господин Казанова, находились в числе участников свадебного торжества… и, насколько я теперь понимаю, были не случайным гостем… Во всяком случае, невеста бросала на вас гораздо более нежные взоры, чем на жениха… (Покосился в сторону Амалии, засмеялся.)

Гудар. Поднялся ветер, чуть ли не буря, а господин Казанова стал читать какое-то весьма смелое стихотворение.

Амалия. Шевалье сделал это, разумеется, только для того, чтобы укротить бурю.

Казанова. Такой волшебной силы я себе никогда не приписывал, но не стану отрицать, что, когда я начал читать, никого уже больше не тревожила буря.

Гете. «Довелось в былые годы…»

Аббат. Весьма рад вновь встретиться с вами, шевалье. (Гудару.) Поклон вам от барона Сантиса: если здоровье ему позволит, он приедет вечером вместе с супругой к своему дорогому другу Гудару.

Гудар. Очень удачно. Таким образом, в честь шевалье мы можем составить игру. Соберется приятная маленькая компания, я жду также братьев Рикарди… Андреа тоже приедет… Мои дети встретились с ним во время его верховой прогулки.

Аббат. Он все еще здесь? Неделю назад говорили, что он должен вернуться в полк.

Гудар(смеется). Баронесса, должно быть, выхлопотала ему у полковника продолжение отпуска…

Казанова. Удивительно, что в такое время мантуанским офицерам разрешают отпуск. Два моих знакомых офицера — один из Мантуи, другой из Кремоны — выступили ночью со своими полками по направлению к Милану.

Амалия. Разве начинается война?

Казанова. Все, может быть, уладится, но, поскольку испанцы ведут себя угрожающе, надо быть готовыми.

«Солдатское счастье».

Гудар. Известно ли вообще, на какой стороне мы будем драться: на стороне испанцев или французов?

Аббат. Лейтенанту Андреа Басси это должно быть безразлично. Лишь бы ему наконец удалось проявить свою храбрость.

Казанова. Очевидно, лейтенант желает проявить свою храбрость не бескорыстно? Тут наверняка замешана женщина.

Гудар. Шевалье проницателен. И эта женщина зовется Аниной. Вы ее только что видели в саду с книжками. Там она большей частью с шести часов утра и занимается до полудня.

Амалия. Анина племянница мужа, дочь его покойного сводного брата, юная, но весьма ученая девушка. Несколько недель назад она приехала к нам с целым сундуком книг.

Гудар. Вот только обстановка для занятий не совсем благоприятна. Вчера, например, у нас были гости, и мы засиделись позже обыкновенного, даже играли по маленькой в карты — не так, как, вероятно, привык играть шевалье, — но мы люди безобидные, и у нас не принято оставлять друг друга без гроша. А поскольку в игре обычно участвует и наш достойный аббат, то вы можете себе представить, шевалье, что мы не слишком грешим.

Казанова. Какое прекрасное имение. Я получил удовольствие от прогулки. Но мне хотелось бы осмотреть его получше.

Гудар. А мне ничто не могло бы доставить большего удовольствия, как показать вам свои виноградники и поля, шевалье! Да, сказать вам правду, с тех пор как это маленькое именьице принадлежит мне — спросите Амалию, — я все годы ничего так не желал, как принять вас наконец в собственных владениях. Десятки раз я собирался написать вам и пригласить вас. Но разве мог я когда-нибудь рассчитывать на то, что письмо вас застанет? Если передавали, что недавно вас видели в Лиссабоне, то можно было не сомневаться, что вы ужк успели уехать в Варшаву или в Вену. А теперь, когда я каким-то чудом встретил вас как раз в тот час, когда вы собирались покинуть Мантую, и мне удалось — а это было нелегко, Амалия! — привести вас к себе, то вы так дорожите своим временем, что — подумайте только, господин аббат! — соглашаетесь подарить нам не более двух дней!

Аббат. Может быть, удастся уговорить шевалье, чтобы он продлил свое пребывание у вас. (Бросил на Амалию быстрый взгляд, который не остался незамеченным Казановой.)

Казанова. К сожалению, это невозможно. Я не могу скрыть от друзей, выказывающих такое внимание к моей судьбе, что мои венецианские сограждане собираются, хотя и с некоторым опозданием, но с тем бóльшим почетом для меня загладить несправедливость, которую совершили по отношению ко мне много лет назад. Как известно, за вольнодумство власти наказали меня изгнанием из моего города, хотя члены Совета усиленно насаждали мнение, что самыми моими непростительными прегрешениями являлись распущенность, задиристость и плутни. Теперь я жду известия о помиловании, и хозяйка гостиницы в Мантуе великодушно обещала известить меня об этом, как только придет уведомление. Да и кроме того я намерен, даже обязан завершить в течение ближайших дней серьезный литературный труд…

Гудар. Для такой цели нет более подходящего места, дорогой шевалье, чем это тихое и уютное имение. А для моего скромного дома будет величайшей частью, если шевалье де Сенгаль доведет здесь до конца этот труд.

Казанова. Да, да, разумеется, я приму во внимание вашу любезность, хотя надолго покинуть Мантую я все же не могу… Итак, Гудар, я готов. Покажите мне ваши виноградники, поля… Ну, и разумеется, сад… Да, да, я еще раз хочу насладиться его умиротворяющей тишиной и покоем…

Амалия(мужу). Господину шевалье необходимо стряхнуть дорожную пыль, а может быть, и отдохнуть немного. Вы с господином аббатом проследуйте в сад, а я позабочусь о комнате для шевалье… (Казанове.) Надеюсь, вы будете довольны…

Гудар(уходя с аббатом). Почти так же довольны, как гостиницей в Мантуе… Мы ждем вас, дорогой шевалье.

Амалия(когда Гудар и аббат вышли). Ты опять со мной, Казанова… С каким нетерпением ждала я этого дня! Я знала, что он когда-нибудь наступит.

Казанова(холодно). Я оказался здесь случайно.

Амалия. Неважно. В течение этих шестнадцати лет я только и мечтала об этом дне. И сегодня ночью я хочу целовать твои губы…

Казанова. Ты не будешь целовать ни моих губ, ни рук, и тщетным окажется твое ожидание и тщетными твои мечты, если только я прежде не буду обладать Аниной.

Амалия. Ты не в своем уме, Казанова!

Казанова. Нам не в чем упрекать друг друга. Ты обезумела, думая, что видишь опять во мне, старике, возлюбленного времен своей юности…

Амалия. Для меня ты никогда не состаришься…

Казанова. Я тоже сошел с ума, вбив себе в голову, что должен обладать Аниной. Но, быть может, обоим нам суждено образумиться. Пусть Анина сделает меня вновь молодым — для тебя.

Амалия. Она тебе нравится?

Казанова. Да, она хороша.

Амалия. Хороша и добродетельна.

Казанова. Этот офицер наверняка ее любовник.

Амалия. Они вместе путешествуют. Андреа Басси просил ее руки, и недалек тот день…

Казанова. Он к ней сватался?

Амалия. Спроси у Гудара, если не веришь мне.

Казанова. Что ж, мне это безразлично. Какое мне дело, девица ли она или девка, невеста или вдова… Я хочу обладать ею, я хочу ее!

Амалия. Я не могу тебе ее дать, друг мой!

Казанова. Вот видишь, каким никчемным человеком я стал, Амалия. Еще десять, еще пять лет назад мне не понадобилась бы ничья помощь или заступничество, будь Анина даже богиней добродетели. А теперь я хочу сделать тебя сводней. Как идут годы…

Амалия. Ты нисколько не изменился. Я вижу тебя таким, каким ты был тогда, каким я видела тебя всегда, даже во сне.

Казанова. Взгляни на меня, Амалия! Эти морщины на лбу… складки на шее… глубокие борозды, идущие от глаз к вискам… А вот здесь, в глубине, у меня не хватает зуба… (Он осклабился.) А эти руки, Амалия! Посмотри на них! Пальцы, как когти… Мелкие желтые пятнышки на ногтях… И жилы, синие и вздувшиеся… Руки старика, Амалия!

Амалия. Ты не стар! В твоих объятиях я вкусила блаженство, и мне, видимо, суждено испытать его и в последний раз с тобой.

Казанова. В последний раз? Против этого, пожалуй, найдутся возражения у моего друга Гудара.

Амалия. С ним это — долг… даже удовольствие, пожалуй… но не блаженство… И никогда блаженством не было!

Казанова. Ты что вообразила, Амалия? По-твоему, я приехал сюда из желания сделать рогоносцем твоего доброго мужа?