Голос вождя

– Если вы, князь, дадите мне слово чести, что не будете пытаться сбежать…

– Даю слово чести! – покладисто сказал я.

– Хорошо! Вас пока не будут связывать! – мерз-ко хихикнул гад. – Я оставлю с вами всего двух человек – а они у меня в группе самые дисциплинированные. Ну, если вы понимаете, о чем я, князь…

– Не будут мстить за убитых товарищей и покушаться на честь Светланы Алексеевны? – предположил я.

– Именно, дорогой князь! – мило улыбнулся Фогель. – У вас будет два часа, чтобы отдохнуть и оправиться. Потом мы поменяем точку дислокации. А после наступления темноты попытаемся выбраться из города. Гефрайтер Кнаак, цу мир!

Подошел уже знакомый ефрейтор, приносивший Фогелю-Птицыну «трон». Тут я обратил внимание, что на нем висит мой пояс с пистолетом Ярыгина. Получив необходимые инструкции, Кнаак выдал нам из своих запасов по упаковке «Кнэкеброта» и ломтю сала в целлофановой упаковке. Не густо, блин! «Запивон» состоял из кружки воды, сильно пахнущей ржавчиной.

После «приема пищи» прошло всего полчаса от силы, а не обещанные два, но Кнаак и Вилли жестами заставили нас со Светой встать и погнали куда-то по подземному переходу, который, как мне показалось, уходил на глубину – вскоре ощутимо похолодало, а под ногами зачавкала грязь. В пляшущих лучах фонарей были видны мокрые, темно-красные, облезлые, какие-то неприятные на вид, словно освежеванные, кирпичные стены и довольно высокий сводчатый потолок. Светлана смотрела на все это с немалым удивлением. И это она – местный житель, что уж говорить обо мне!

Коридор привел нас в небольшой подвал жилого дома – он был завален сломанной мебелью и какими-то неопрятными тюками, от которых сильно несло прелостью. По деревянной лестнице с крутыми узкими и шатающимися ступенями мы вышли на свет, в запущенный садик, где полудикие яблони перепутались с гигантскими кустами сирени. Я и Светлана едва успели проморгаться после темноты и вдохнуть свежего, хотя и пахнущего гарью воздуха, как эти два чертовых балбеса-ефрейтора буквально вцепились в нас и потащили. Как выяснилось через пять минут – в очередной подвал. Затем эти подвалы и дворики стали меняться с калейдоскопической частотой.

В шестом или седьмом по счету подполье немцы наконец-то остановились. Вилли приспустил штаны[43] и начал спокойно, никого не стесняясь, мочиться, даже в сторону не отошел, а Кнаак на ломаном русском велел нам садиться в углу, возле пролома в потолке, откуда падал столб бледного света и свисала изодранная ковровая дорожка.

Едва мы отдышались, как к нам подошел Фогель-Птицын.

– А вы, господа, действительно весьма важные персоны! – с хмурым видом сказал гауптман. – Час назад из города вернулись наблюдатели и сообщили – полк внутренних войск НКВД начал тотальное прочесывание Минска – оцепляют квартал и проверяют каждую щель. А чтобы пресечь несанкционированные передвижения по улицам, на всех перекрестках установили усиленные пушечными броневиками и станковыми пулеметами посты пограничников. Серьезно за нас взялись! Боюсь, что уходить придется уже сейчас, не дожидаясь темноты, иначе клетка захлопнется! И еще… простите, господа, но вас придется связать! Кнаак!

Ефрейтор принес веревки, но связали нас в «легком» режиме – руки спереди, не сильно затягивая узлы. Едва нас «зафиксировали», как прозвучала команда «Форвертс» и диверсанты снова тронулись в путь. На этот раз – легкой трусцой. Опять мы двигались по подвалам и заброшенным дворикам, но через час вышли не в очередное подземелье, а в полуразрушенный цех какой-то фабрики.

Крыша сгорела и рухнула, одни колонны торчали повсюду, как скорбные трубы Хатыни. Иногда из-под завалов горелых досок выглядывали станины брошенных или полуразобранных станков, перекрученные короба вентиляции и прочий хлам.

– Форвертс! – ткнул меня кулаком в спину Кнаак, и мы вслед за немцами бегом, едва не поломав ноги в кучах мусора, пересекли «коробку» разбомбленного цеха. Оказавшись на большом фабричном дворе, где были разбросаны пустые дощатые ящики и исписанные, исчерканные, изорванные листы бумаги, диверсанты приблизились к воротам, покореженным близким взрывом.

Гауптман остановил группу и прислушался. Я и сам вскоре разобрал звук работавшего мотора. Минута – и во двор въехала полуторка. Из кабины выбрались два парня в форме красноармейцев – сержант и младлей.

– Херр гауптман! Транспорт гемиферт![44] – доложил «младлей», вскинув к пилотке два пальца. Да, блин, конспираторы…

– Залезайт! – скомандовал Кнаак нам со Светой, и мы подчинились.

В кузове мы сели у самой кабины, двое фашистов устроились по бокам, остальные – вдоль бортов, а гауптман занял место в кабине, рядом с водителем.

Машина тут же тронулась, по сложной кривой покидая фабрику, объезжая воронки и груды кирпича, поваленные деревья и брошенную технику – черные остовы сгоревших грузовиков и тракторов.

Подвывая мотором, погромыхивая бортами, полуторка выехала в пустынный переулок. Солн-це уже село, и развалины прятались в сумерках. Здесь обочины тоже были усеяны брошенными вещами – какими-то тряпками, ящиками, коробками, чемоданами, сундуками и даже мебелью: кроватями с панцирными сетками, этажерками, комодами, стульями. Меня поразили компактно рассыпанные перед какими-то воротами сотни книг – страницами играл ветер. Ветер войны, который унес прочь планы и мечты очень многих людей, оборвал неисчислимое количество желаний и самих жизней.

Было очень тихо, и вой неухоженного механизма напрягал до дрожи, как будто это я был диверсантом и любой звук мог выдать меня. Напряжение спало с меня в тот самый момент, когда среди очередных руин расцвел огненный цветок, и только мгновение спустя я услышал характерный стук «Максима».

– Ложись! – крикнул я, бросаясь на пыльные доски и пригибая Светлану.

Однако неведомого пулеметчика вовсе не интересовали хорошо видимые в открытом кузове живые мишени – пули ударили по двигателю. Тот взвыл, жутко заскрежетал – и заглох. Под резкие команды гауптмана и ефрейторов немцы поспрыгивали на землю, вслепую стреляя по противнику. Положить прямо здесь всех пассажиров полуторки с той позиции, где стоял пулемет, не представляло особого труда, но «Максим» молчал. В ответ на заполошную стрельбу диверсантов грянуло всего несколько одиночных выстрелов, сразу ополовинивших небольшой отряд.

Я догадался, что это пришли именно за нами – уж очень аккуратно работали «засадники» – только по четко видимым целям, чтобы не ухлопать меня и Свету вместе с диверсантами.

Короткими перебежками, подчиняясь чужим рукам, вцепившимся в нас со Сморкаловой, как тиски, мы проскочили открытое пространство и нырнули за угол полуразрушенного дома. Ага! Кажется, Фогель недосчитался еще одного – Вилли как-то странно споткнулся, отпустил мой рукав, грянулся всей мордой в щебенку и уже не встал. Отлично, одним надсмотрщиком меньше…

Перебежав неширокую улицу, немцы снова нырнули в подвал. И тут я услышал, как визгливо матерится гауптман, смешивая русские и немецкие слова.

– Мать вашу перемать через три гроба… шайссе… суки… швайнехунд… Где, билат, обещанная авиаподдержка?!!

И тут наверху загрохотало. Вероятно, Фогель не просто так, внаглую, решил выехать из Минска на грузовичке с ветерком. Он явно «заказал» по радио авиаудар в определенный квадрат и планировал проскочить его сразу после бомбардировки, но нарвался на засаду.

Бомбежка длилась всего минут десять, но показалась очень долгой, при каждом взрыве перекрытия ходили ходуном, и – это не фигура речи – балки и доски реально двигались с амплитудой не менее десяти-пятнадцати сантиметров. Не успела опасть пыль, как мы выскочили из подвала и, не скрываясь, понеслись по улице. Я попытался было притормозить движение в расчете на то, что нас настигнут парни, устроившие засаду. Но немедленно получил стволом пистолета между лопаток от старины Кнаака, потерявшего, должно быть, своего последнего друга. Мы в приличном спринтерском темпе пересекли маленький скверик с поваленным памятником и оказались в частном секторе с одноэтажной застройкой. Почти все дома и домишки горели, подпаленные авиаударом. Причем горели хорошо – столбы пламени поднимались на два десятка метров, а жар опалял кожу даже на расстоянии.

Наша пробежка была достойна первых планов на съемках – черные пригнувшиеся фигуры мчались по узкой улочке, а с обеих сторон колыхались полотнища пламени, трещало дерево и в небо отлетали мириады искр. Волосы на голове дымились, в горле скреб сухой наждак, воздуха не хватало, ноги заплетались от усталости, рана в бедре при каждом шаге стреляла резкой болью.

Проскочив пожарище, диверсанты снова нырнули в черноту подземелий. Первое, наверное, служило каким-то овощехранилищем – оно оказалось усеяно зловонными лужами и кучами гниющих овощей. Причем сгнивших настолько, что я затруднился с определением семейства погибших плодов – к пасленовым они относились или к тыквенным[45]. Под ногами, возмущенно попискивая, рассекали здоровенные раскормленные крысы.

Далее начался самый настоящий лабиринт из тесных переходов и каморок, где хранили дрова и какой-то сломанный хлам. Зато третий подвал оказался вполне приличным на вид: большой, чистый и сухой зал, чей низковатый сводчатый потолок опирался на мощные квадратные колонны-подпорки, – настоящий дворец.

В полнейшей тьме мутные и тусклые огоньки слабеньких, в сравнении с нашими светодиодными, ручных фонариков казались столбами света. На стенах, покрытых осыпавшейся штукатуркой, то и дело появлялись гротескные, изломанные черные тени. Пошатавшись по залу и не обнаружив опасности, диверсанты решили затаиться. Меня со Сморкаловой посадили у стены, на небольшую стопку трухлявых досок.

«Диванчик» было трудно назвать мягким, но хоть стылый холод земли не угрожал здоровью. Мы сидели со Светой, тесно прижавшись, загнанно дыша подвальной сыростью, и я отчетливо слышал, как колотится у нее сердце.

Данный подвал являлся каким-то своеобразным перекрестком или сборным коллектором – из него в разные стороны уходило четыре прохода-тоннеля. Тот, из которого мы пришли, явственно выделялся на фоне остальных, из него жутко смердело и доносился писк – крысы до сих пор злились на нашествие непрошеных гостей. Расслышать грызунов было непросто, но Свете это удавалось, и она каждый раз вздрагивала – крысы пугали ее больше, чем фашисты.

Уцелевшие немцы встали у каждого из тоннелей, прислушиваясь: не идет ли погоня. На мой взгляд, выбор позиции для обороны был более чем странным и заставлял усомниться в тактическом умении бывшего поручика. С другой стороны – может, фрицы решили малость отдышаться после чемпионского забега по горящим улицам и просто сбегут через свободный ход, если русские предпримут атаку.

Момент для попытки к бегству был самый удачный – диверсантов осталось всего пятеро, включая нарезавшего круги по залу гауптмана. Руки у нас были связаны, но спереди, вроде бы бегству не помеха. Но рядом с нами как приклеенный торчал здоровяк Кнаак. В принципе будь я один, то все-таки решил бы испытать на прочность шкуру ефрейтора – да хотя бы зубами ему в нос вцепиться или ухо откусить. Как бы он ни был тренирован, такие экзотичные для нынешних времен объекты неожиданной атаки непременно вызовут замешательство и дадут мне пару мгновений на то, чтобы добраться до своего «Грача». А там мы посмотрим, кто лучше умеет стрелять в темноте на звук и вспышки! Но, блин, присутствие Светы путало любые планы – если меня грохнут, то разозленные фрицы не дадут ей легкой смерти. Особенно учитывая, что любитель гарных дивчын ефрейтор Холява тоже уцелел.

Придется набраться терпения и подождать лучшего шанса.

С этими мыслями я провалился в какое-то полузабытье, в тревожную, мучительную дрему, когда смертельно, просто адски устал и глаза закрываются даже от того, что голова вдруг нашла какую-то точку опоры, пусть даже грязную холодную стенку. А тут у меня вообще, можно сказать, условия для «полноценного» отдыха царские – под задницей не холодно, под боком теплое живое упругое женское тело – отдыхай, как говорится, не хочу!

Очнулся я от шепота Светы:

– Виталя, что это? – Сердце Сморкаловой отчаянно колотилось.

Я прислушался, но не уловил ничего, кроме неровного дыхания подруги.

– Не слышишь? Дрожь какая-то, как от далекого землетрясения?

Ага, вот что она имеет в виду: от стены, на которую я откинулся, идет едва заметная вибрация. Оп! Пропала…

В темноте (фонарики выключили для экономии батареек) шарились немцы: всхрапывали, громко пердели, бормотали что-то, отпускали тоскливые ругательства. И вновь эта дрожь – словно кто-то неподалеку со всей дури жахнул кувалдой по земле. Стены заглушили звук, а вот сотрясение передалось. Да ведь это явно взрывы! Опять бомбардировка? Но почему немцы не приготовились к движению? Ведь им уже удалось один раз под ее прикрытием убежать от погони.

– Кнаак, ты чувствуешь это? – послышался тихий голос Фогеля.

Гауптман удивлен? Значит, далекие взрывы не имеют к немцам прямого отношения?

– Найн, херр гауптман! – тоже шепотом ответил ефрейтор.

А в следующую секунду взрыв грянул совсем близко – по ушам долбануло воздушной волной, хотя толстые перекрытия и стены опять задержали звук. Подвал сотрясся, со сводов посыпалась пыль. Кто-то из немцев включил фонарик, и слабый луч уперся в облако пыли, выдуваемое из тоннеля, ведущего в овощехранилище.

– Что происходит? – испуганно вскинулась Светлана.

– Все в порядке, – поспешно успокоил я ее, – не дергайся… Кажется, это наши…

И тут грохнуло с другой стороны подвала – в тусклом снопике света стало видно, как из прохода валит пыль. Снова сотрясение, хлопок по ушам, штукатурка на голову… Третий тоннель…

– Херр офицер! Це москалі, вони підривають проходи! Вони нас тут поховають![46] – раздался в полумраке тоскливый голос Холявы.

– Мыкола, заткнись! Иначе я тебя сам прикончу! – рявкнул Фогель. – Кнаак, хватай пленных и уходим, пока мышеловка не захлопнулась!

Видимо, из-за стресса бывший поручик позабыл иностранную речь и начал отдавать команды на родном языке. Но Кнаак его понял – подбежав, он схватил за руки меня и Свету и потащил к уцелевшему тоннелю. Я, в общем, не особенно сопротивлялся – меня тоже не грела перспектива остаться под землей.

Диверсанты быстро проскочили узкий ход и выбрались в подвал жилого дома. Подсвечивая фонариками, нашли лестницу наверх. Лестничная площадка оказалась завалена битым кирпичом – выхода на улицу не было.

– Наверх, мать вашу! – заорал Птицын.

Мы стали гуськом подниматься на второй этаж по засыпанной обломками лестнице. Через дыры в стене я увидел, что снаружи уже почти стемнело. Вломившись в какую-то квартиру, диверсанты чуть было не вывалились из дома – в большой комнате, с каким-то чудом сохранившимся резным буфетом, отсутствовала наружная стена. Кнаак, отпустив наконец мои руки, приблизился к краю пролома, выглянул – и шагнул в пустоту… А высота тут приличная – метров пять, хоть и второй этаж. Упал?!

Нет, не упал…

– За мной, шайссе! – раздался откуда-то из-за угла его голос.

Я сунулся следом за ним. Ага, вот в чем дело… Под ногами белеет толстым слоем пыли и штукатурки широкий карниз, а шагах в четырех висит пожарная лестница – ее оторвало от крыши, которую снесло, и согнуло, превратив в этакий мостик, ведущий с карниза на кучу мусора и обломков. Ну что же… Момент самый удачный – доберусь до лестницы-мостика, дам пинка ефрейтору, чтобы он вниз слетел, подхвачу Свету и деру…

– Князь! Или как вас там! Если вы попробуете сбежать, я сначала пристрелю вашу жену! А потом вас! – нервно шепчет мне в самое ухо Фогель-Птицын. Ствол пистолета упирается мне между лопатками. – Мадам, вы следующая!

– Я боюсь высоты! – охнула Света.

– Форвертс! – рявкает разозленный до крайности гауптман.

Света осторожно ступает на карниз и мелкими шажками двигается к «мостику».

– Холява, прикрываешь! – командует гауптман.

– А че сразу я? – возмущенно вопит ефрейтор.

– Чего? Мыкола, ты совсем сдурел?!! – рычит офицер. Слышится звук оплеухи.

– Яволь, херр офицер! – обреченно отвечает Мыкола, воодушевленный «волшебным кулаком».

Он устраивается в проломе, выставив наружу ствол пулемета.

– Дитрих, лос![47]

На карниз ступает второй диверсант – тем временем Кнаак уже почти достигает земли. Черт, как-то сразу не задался мой план! Светлана уже почти на «мостике», Дитрих от нее в шаге…

– Клаус, лос!

Третий диверсант выходит на карниз. Ствол пистолета упирается мне в поясницу… Надоел, козел, сил нет! Я поворачиваю голову и вижу буквально в десятке сантиметров сзади оскаленные зубы проклятого предателя. Вот это и называется: «в затылок дышать!»

– Поручик, раздолби вас… – начал говорить я, но тут…

Снаружи словно солнце зажглось! Близкий взрыв? Нет – метрах в ста от дома включили зенитный прожектор. Он высветил и пролом, и карниз, и «мостик», и кучу мусора, а также всех диверсантов, кроме меня и гауптмана.

Холява, ослепленный, выпустил очередь в сторону прожектора, не попал, а в следующую секунду схлопотал пулю точно в лоб. Его откинуло прямо на Фогеля-Птицына. Крутанувшись на месте, я схватил за ствол пистолет, которым гауптман чуть не продавил мне позвоночник. Секунда – и вот мы уже катаемся по замусоренному полу, пытаясь вырвать друг у друга оружие.

Снаружи донеслось еще ровно три выстрела. Причем было слышно – стреляли издалека. Ответный огонь немцы открыть не успели, застигнутые врасплох на отлично подготовленной к приему «гостей» позиции. Тренированные немецкие диверсанты из элитного полка «Бранденбург» снова, как месяц назад в лесу под Слуцком, вчистую продули схватку бойцам Красной Армии!

В следующий миг в комнате стало людно – отовсюду повыскакивали парни в пятнистых комбинезонах с автоматами в руках. Гауптман получил прикладом по башке и обмяк, а меня аккуратно подняли и даже попытались отряхнуть. При этом пистолет Фогеля остался у меня в руках. Снаружи вспыхнул второй прожектор, полностью осветивший помещение. Но его луч бил под углом и не слепил глаза.

– Товарищ комиссар!

Я обернулся и разглядел подошедшего бойца – это был Сергей Наметов, лейтенант осназа. Ан нет, – под распахнутым воротом комбинезона видны петлицы с тремя «кубарями» – уже старлей!

– Серега! Черт! Опять ты по мою душу! Здорово!

Наметов, скалясь, попытался пожать мне руку, но столкнулся сразу с двумя мешающими этому дружескому жесту вещами: веревками на моих запястьях и зажатым в ладонях пистолетом марки «Вальтер-ППК».

– Давайте я вам веревки… – осназовец выхватил «НР»[48] и разрезал мои путы.

– Где женщина? – спохватился я и бросился к пролому.

Фух! Камень с плеч! Снаружи два бойца аккуратно снимали Свету с «мостика». С виду совершенно целую. Еще несколько осназовцев оттаскивали в сторону трупы диверсантов.

– Чистая работа! – похвалил я Сергея. – А как ты тут очутился?

– Приказ из Москвы, – весело ответил Наметов, – найти во что бы то ни стало батальонного комиссара Дубинина и его спутницу военврача Сморкалову! Что было делать? Нашли вот!

– Спасибо тебе, Серега! – с чувством сказал я. И крепко пожал молодому командиру руку.

– Да не за что, – смутился Наметов. – Служба у нас такая…

– Водка есть?

– А как же! – даже не удивился старший лейтенант, отстегивая с пояса флягу. – Вот, тащ комиссар! Не «сучок» какой – настоящая «Столичная»![49] Вы бы только пистолетик куда-нибудь убрали!

О! Так это я, оказывается, трофейный «Вальтер» так в левой руке и держал.

– Прости! – Я поставил пистолет на предохранитель и убрал его в карман комбинезона. – Давай!

Свинтив колпачок, я торопливо глотнул и закашлялся. Нет, водка оказалась приличной – просто горло от беготни и всех этих приключений пересохло. Первый глоток не помог, пришлось повторить, и только тогда ОТПУСТИЛО.

– Это Бармалей о нас рассказал?

– Кто? – удивился осназовец. – А, водитель Варфоломей Сидоров? Он. Доковылял до нас, чуть кровью не истек. В госпитале сейчас, жить будет. Я со своими ребятами вас на вокзале ждал – приказ самого наркома! Смотрим, что-то вас долго нету. Погранцы докладывают с третьего поста – мол, в городе идет бой, предполагаем нападение на колонну 1-й гвардейской, выдвигаемся на подмогу. Тут и Сидоров прибегает – кричит: комиссара и докторицу какие-то ряженые повязали, гоните на помощь, а то мне генерал голову оторвет! Мы прыгаем в полуторку и на выручку, а там уже и след простыл, только несколько трупов в нашей форме. Пришлось устроить настоящую загонную охоту. Мы бы вас еще днем отбили, когда эти уроды в грузовике пытались прорваться. Но тут нас бомбить начали – у меня трое раненых. Но ничего – вот это замечательное место нашли и подготовили.

– Что со штурмовиками Бата?

– С гвардейцами, которые вас сопровождали? – уточнил Наметов. – Разнесли засаду к чертовой матери! А потом погранцы подоспели и помогли ловить разбежавшихся диверсантов. Вы им своим бегством руки развязали – вместо того чтобы вас прикрывать, они развернули полномасштабные боевые действия. Увлеклись, ребята… Генерал Бат, по слухам, очень их за это ругал!

– Ну и слава б… гм… труду!